Польза бессонницы

      И все–таки, сталкиваться со злополучной хижиной я была еще не готова, а потому позволила трехдневному голоданию с минимумом воды и паре таблеток каптоприла, принятых всухую, сделать свое дело. Стоило мне переступить порог хижины Хоббса и испытать сжимающее сердечко волнение, как сознание мгновенно помахало ручкой, и я благополучно рухнула на пол, с надеждой, что кто–нибудь да успеет смягчить мое падение, и я случайно не разобью голову насмерть (вот умора бы была, однако).       Таблетки от давления я стащила из аптечки в доме Хоббсов, видимо, они принадлежали матери Эбигейл – Луизе, а не есть и не пить так, чтобы никто ничего не заметил – это уже было плевое дело.       В себя я пришла уже на каталке в машине скорой помощи. Голова ужасно раскалывалась, левое плечо и бедро ныли – видимо упала я на них (ладно, на Алану не было особых надежд, но два мухоблуда то куда смотрели?).       Я еще успела уловить отрывок разговора Аланы и фельдшера скорой помощи о том, что, не смотря на непродолжительность обморока, меня все равно нужно доставить в больницу, чтобы провести несколько тестов, когда говорившие запрыгнули в карету, работник скорой закрыл двери, и мы тронулись (надеюсь, не окончательно).       Скорая доставила нас в больницу общего типа в Монтевидео, где местные врачи настояли на том, чтобы оставить меня до утра, на всякий случай (интересно, что там с моей страховкой?)       Изначально, конечно, я думала о том, как избежать похода в хижину, и того, что я могу там найти. Да, возможно это трусость и избегание, но ни то что бы в нынешних обстоятельствах это имело для меня большое значение. Теперь же выходит, что я избежала и всей той заворушки с Ником Бойлом и последующим «сотрудничеством» с Ганнибалом (хотя это только пока).       К тому же у нас с доктором Блум состоялся весьма интересный разговор, прежде чем она ушла, чтобы вернуться в отель, в котором мы все ранее остановились.       – Я обратила внимание на то, как ты посмотрела на Мариссу, когда только увидела ее. Ты ее словно не узнала, – Алана смотрит участливо, более чем раньше, пока мы сидим рядом на краю больничной койки.       – Я и не узнала, – признаю неловко. – Поначалу, а потом вспомнила. Но только ее имя и то, что она моя подруга. Как факт, прочитанный в книжке. Я… я совсем ничего о ней не знаю. Не помню, гуляли ли мы с ней вместе после школы, обсуждали ли мальчиков, жаловались ли на родителей. Ничего… ни одного воспоминания. И так не только с Мариссой.       Мое расстройство в этом плане даже весьма искреннее.       – Это ничего. Амнезия, часто случается у тех, кто был в коме. Со временем она пройдет, – Алана кладет руку мне на плечо, а я не сопротивляюсь. Вынужденно.       – А если не пройдет? Что, если я так и не вспомню, кто я?       У Блум не находиться ответа, хотя мне он, конечно, давно известен. Вопрос становится неловким окончанием нашего разговора и доктор уходит, приобняв меня напоследок (ого, вот это прогресс, значит, пока я неплохо справляюсь).       Вся эта лекарственная и эмоциональная взбучка не давала мне уснуть, так что я просто сидела на койке и наблюдала за еще почему то не уснувшей, маленькой и громко жужжащей мухой. Был уже конец октября, в конце концов. И пусть осень здесь была не  такой холодной, как в местах не столь отдаленных, но все же все насекомые уже должны были впасть в спячку. Но, конечно, мое везение способно даже на воскрешение мух, естественно, лишь в целях подарить мне достойную компанию.       Видимо, в какой–то момент меня настигло подобие катарсиса, обострившее все ощущения до предела, и только поэтому я четко услышала как в пустующем коридоре, наполненным до этого лишь сонной тишиной, раздались чужие шаги. Конечно, это мог быть просто доктор, дежуривший в ночную смену, или медсестра, но моя интуиция взвыла не хуже младенца с коликами, и потому я тут же приняла решительные меры.       Я с убойным рвением скомкала плед в изголовье койки и накрыла его одеялом, и едва успела спрятаться, как дверь в палату медленно открылась, и в тусклом свете ночных городских огней за окном мелькнула чья–то тень.       Неизвестный, а судя по росту и комплекции, единственному, что можно было различить в темноте, это был мужчина, шел буквально на цыпочках, прямиком к моей постели, а оказавшись вплотную, тут же дернул одеяло на себя и схватил… мягкий плюшевый плед. Незнакомец попихал его по койке, покрутил в руках, но меня так и не нашел, сдавленно выругавшись под нос.       Тогда он стал уже менее скрытно и тихо обыскивать всю палату, и даже заглянул в прилегающую ванную комнату. Ушлый тип заглянул и под постель, и нервно потоптавшись по палате еще с десяток минут, нетерпеливо взглянул на время на экране телефона, и, наконец, вымелся прочь.       Да разквадрат твою матрицу по замкнутому кругу! Это что еще за… эпический сюжет?       Я едва смогла вернуться назад в палату, пропыжившись сильнее, чем если бы рожала ежа, пока подтягивалась и перебиралась обратно через оконную раму.       Что еще за волк тряпочный, и какого ему от меня надо?       Пока я танцевала чечетку, переминаясь с ноги на ногу, и тряся затекшими, задубевшими и едва не оторвавшимися пальцами, мысли в моей голове отбивали что–то больше похожее на канкан.       Итак, это точно не был Ганнибал, совершенно не та комплекция и вот уж кто бы точно не матерился себе под нос. И не Уилл – неизвестный был слишком высоким.       Значит, остается еще пара десятков, если не больше, потенциальных подозреваемых – начиная от уже знакомого Ника Бойла (кстати, это весьма вероятно он и был), продолжая кучей родственников, парней и друзей жертв Миннесотского Сорокопута. О том, что у Эбигейл, помимо подруги, где–то завалялся и какой–то мальчик или поклонник, даже думать не хотелось.       Естественно, после такого нежданного ночного визита можно было абсолютно забыть о сне, так что оставшуюся часть ночи мне оставалось только вести унылый философский монолог, адресованный знакомой мухе, рассуждая о бесконечном разнообразии подлянок, подкидываемых вселенной. Муха в итоге решила, что покончить с жизнью, вылетев прямиком в объятия ночного студеного воздуха, будет  все–таки приятнее, и была такова.       Естественно, на утро я сообщила пришедшей меня навестить Алане о ночных странностях, правда... немного изменив историю. Выходило, что я вышла из палаты немного пройтись, от волнения и стресса, а вернувшись обнаружила разбросанные вещи и грязные отпечатки обуви на полу (а они и вправду были). Теперь встревоженной была не только я, но и Алана, и Уилл. Уверена, что только Доктор Лектер вероятно был в восторге.

***

      Обернуть себе на пользу все произошедшее за время моего визита в Миннесоту оказалось до неприличного просто.       И даже случайно столкнуться во время очередной прогулки по территории Порт–Хейвена с главврачом клиники – Арнольдом Спиваком, было не так уж и сложно.       А дальше немного больших оленьих печальных глаз и грустных мыслей запутавшейся девочки. Было совсем не сложно придать словам такую форму, чтобы собеседник сам пришел к выводу о том, что у Аланы в качестве моего лечащего врача явный конфликт интересов. А также натолкнуть на мысль, что мне было бы комфортнее с тем, кто глядя на меня не рвался бы за бумажным пакетом и не падал в обморок.       Вот так, через несколько дней, доктор Спивак уже сам нашел меня, и кратко уведомил, что Алана больше не является моим лечащим врачом, и уже завтра утром у меня назначена встреча с новым. Но вот с кем, он решил придержать при себе (тоже что ли какой-то обдувало мутный?).       Итак, значит, судя по тому, что меня никто не дергал и не волок в офис ФБР, Марисса и Ник Бойл остались живы (пока, по крайней мере). Сейчас, вроде бы, судя по временным рамкам, Уилл должен расследовать дело «Потерянных мальчиков», или скоро приступит к этому, а Ганнибал…       Ох, етишкин дрын, этот любитель нетрадиционной медицины же скоро должен припереться сюда и затащить меня к себе домой, где под завязку накачает веселыми грибочками (похоже, та самая известная песня теперь станет моим лейтмотивом или «мэйн тхем»).       А тут еще и утро следующего дня наступило как–то чересчур быстро.       Я уже шла по знакомым дорожкам парка на территории больницы, кутаясь в ставшую слегка большеватой куртку, когда заприметила среди каменных проемов, усеянных зеленью, чью–то фигуру. Еще несколько метров, и некто оборачивается на хруст сухих листьев и травы под моими ногами. Я останавливаюсь в паре метров от мужчины передо мной, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть (или побиться головой об один из каменных столбов), но мне удается сохранить лицо слегка удивленным, пусть и с подергивающимся глазом.       – Здравствуй, Эбигейл, – ластящийся, масляный голос принадлежал лощеному мужчине средних лет в брендовом костюмчике (Прада, Гуччи? Черт его знает…), бывшем никем иным как гребаным Фредериком Чилтоном.