Не уследили...

      Есть ли шанс на выживание у мобианцев, пораженных лучевой болезнью? Хотя бы маленький шанс, что им станет легче и первая стадия не разовьется во вторую или третью? Пока что лекарств было не так и много, чтобы делать хоть какие-то утешительные прогнозы…       Госпиталь. То самое место, в котором лечили многих больных, сейчас был заполнен теми, кому не повезло, теми, кто был слишком долго на воздухе без маски, теми, кто заразился в очередном поиске припасов для деревни, теми, кто просто заразился из-за неосторожности.       Врачи метались по кругу. Много палат переоборудовано для тех, кто страдал из-за радиации, другие же этажи мало напоминали прежние места, где проверяли на другие болезни мобианцев. К сожалению, сегодня особое внимание было только на одну распространенную стихию.       Ведь апокалипсис дал понять, что заболевания, которые когда-то наводили ужас на организм мобианцев, меркнут по сравнению с радиацией, медленно разъедающей хоть какое-то сопротивление иммунитета. Простуда и другие инфекции лечились, но хуже из-за недостатка лекарств.       Внутри госпиталя царил не порядок больницы, а хаос лазарета после какой-нибудь бойни прошлых войн. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным парами дезинфектанта, мочой, рвотой, запекшейся кровью и сладковато-гнилостным запахом открытых ран. Звуки сливались в непрерывный, жуткий симфонический ад.       Где-то из палаты послышался глухой кашель, переходящий в хриплые всхлипы. В другом конце сдавленные стоны молодого мобианца, корчащегося на койке и сжимающего живот. Посередине тихий плач ребенка, чье лицо было усыпано темно-багровыми пятнами. Но это всё заглушал только один звук:       Крик агонии. Многие здесь находились не первый день, многих поразила радиация, переходя в третью стадию заражения. Крик от боли заполонял каждый уголок госпиталя, от него не скрыться, даже если надеть беруши на уши. Крик смешивался: мужской, детский и женский.

— Горит! Все горит внутри! Помогите! Выключите огонь! — где-то на еще одном этаже послышался вопль больного.

      И это не заканчивалось, продолжая смешиваться с истошными криками очередного больного, которого, к сожалению, уже не спасти, как бы не пытались. В одной из палат санитарки подставляли ведра для того, чтобы очередного мобианца стошнило кровью не на пол.       Пространство было поделено грубыми занавесками, но они не скрывали картины страдания. Койки стояли впритык. На каждой — свой вариант кошмара. Каждый мучился, мечтая скорее вылечиться или хотя бы умереть, чтобы не ощущать больше, как внутри всё пылает от агонии.       Один из мобианцев сидел на койке, сгорбившись и пытавшись не упасть. Под его глазами усталость, он ведь недавно работал, помогал остальным, пытался выживать, как и все, но итог был не в его пользу. Заражен. Когда он подхватил это — никто не знал, даже он сам.       Он закашлял, прикрывая рот. Надежда, что кровь не появится на кулаке, все еще теплилась в его душе. И когда он посмотрел в свою ладонь, то вздохнул с облегчением, ведь он еще не на той стадии, когда частички легких выходили изо рта зараженных радиацией мобианцев.       Он надеялся, что болезнь уйдет, что те лекарства, которые дают врачи, способны на чудо! Что он побудет здесь недолго, а затем вновь пойдет работать, чтобы деревня выжила, чтобы они были теми, кто смог преодолеть все тяготы ядерного апокалипсиса на Мобиусе.       На еще одной койке лежала мобианка. В отличие от первого больного, она была привязана ремнями к койке, чтобы не сорвать с себя капельницу, ведь ее состояние не пожелаешь никому, даже самому заклятому врагу. Пузырек с физраствором висел рядом с ней.       Ее шерсть на голове и предплечьях вылезла клочьями, обнажая воспаленную, покрытую мелкими кровоподтеками кожу. Глаза лихорадочно блестели. Из носа текла струйка крови, которую она пыталась слизать языком. Рядом стояло ведро, наполовину заполненное кроваво-желтой рвотой.       Она не кричала сейчас, только хрипела, пытаясь вдохнуть глубже, и каждый вдох заканчивался новым приступом кашля, сотрясавшим ее истощенное тело. Санитарка, которая следила за больными, услышала ее кашель, подошла и вытерла ей рот тряпкой и побежала дальше.       Также находился еще один больной на последней койке. Мобианец просто лежал, и всё. Просто тело, которое скоро точно вынесут и сожгут, чтобы не распространялась радиация и дальше. Он не стонал, не плакал, не проклинал свою судьбу за такой жестокий подарок. Он просто существовал.       Дыхание было поверхностным, прерывистым, с булькающими звуками в груди. Из-под одеяла торчала костлявая рука, покрытая огромными, сливающимися синяками и язвами. На тумбочке рядом стоял треснувший стакан с водой. Он был уже по ту сторону жизни, а перед глазами воспоминания.       По коридору бегали врачи и медсестры. Врачи занимались тем, что следили за состоянием больного, медсестры уже по вызову врача меняли физрастворы в капельницах, а санитарки прибирали за больными, которых вырвало в ведро или же под себя. В общем, запах здесь был соответствующий.       Один из врачей метался между койками. Он вместе с медсестрой накладывали жгут на кровоточащую руку мобианцу, которого атаковал в лесу какой-то странный волк, не похожий на себя уж точно. Как только жгут наложили, то он метнулся в другую сторону к очередному больному.       Он подбежал к той самой мобианке, которая неистово кричала от дикой боли внутри, будто всё тело изнутри горит. Он тут же сунул ей в рот клин, обернул тряпкой, дабы она не прокусила себе язык, а затем взял шприц, впрыскивая седативный раствор внутрь больной, чтобы она наконец-то замолчала.       В другой стороне санитарка наклоняла мобианца, дабы он проблевался в ведро. Кровь смешивалась с рвотой, вместе с этим кусочек от легкого выпал изо рта. Другие санитарки бегали по палаткам и вытирали лбы, подставляли ведра, меняли пропитанные повязки на язвах.       Справа от них с койки свалился мобианец. Он не удержал равновесия, когда блевал в ведро, из-за чего теперь лежал в луже собственной желчи, слабо дергаясь, его кашель смешивался с всхлипами. Раздался кашель, а кровь стала капать на пол, размешиваясь с другими жидкостями.       Медсестра увидела, что мобианец стал захлебываться в собственной рвоте, поэтому быстро подбежала к нему и перевернула тело, вновь пытаясь усадить его на кровать. Врачи продолжали бегать по кругу, наблюдая за состоянием больным, которым становилось все хуже и хуже.       Санитарка замерла на мгновение, глядя на эту сцену. Усталость накрыла ее с головой, но затем она резко развернулась и побежала к бочке с дезраствором за новой тряпкой. Работа не ждала. Здесь всегда кто-то падал. Здесь всегда кто-то умирал. А выжившие нуждались в том, чтобы за ними продолжали ухаживать.       На следующем этаже картина была не лучше, но относительно бесшумной, ведь вся агония раздавалась на нижних просторах госпиталя. Одна из коек стояла в тишине у стены, подальше от тех криков, что раздавались практически со всех сторон, а затем затихали в предсмертной агонии.       На сером жестком матрасе, под грубым одеялом из мешковины, лежала Крим. Казалось, под тканью почти ничего нет. Резко обозначенные контуры ключиц, впалый живот, острые углы тазовых костей. Она сжалась в комок, как бы пытаясь защитить уязвимые органы от несуществующего удара.       Дыхание поверхностное, частое, с легким свистом на вдохе — как у птицы в клетке. Шерсть, когда-то пушистая и ухоженная, теперь выглядела иначе. На голове, вдоль висков и затылка, зияли большие проплешины, обнажающие бледную, почти прозрачную кожу, испещренную сеточкой лопнувших капилляров.       Оставшаяся шерсть на спине и боках была тусклой. Лицо крольчихи было бледным не то что от усталости, а от самой болезни. Щеки ввалились, подчеркивая скулы. Глаза — огромные, неестественно блестящие от лихорадки, но пустые. Они смотрели куда-то в потолок, не фокусируясь, отражая лишь тусклый свет керосиновой лампы.       Ни мысли, ни страха — только глубокая, бездонная апатия и боль. В уголках глаз и губ — подсохшие корочки слез и слюны, смешанных с кровянистыми прожилками. Губы потрескались, покрыты язвами. Они были слегка приоткрыты, и оттуда доносилось хриплое, прерывистое дыхание. \       При каждом выдохе слышался тихий, клокочущий звук глубоко в груди. Десны воспалены, темно-багровые, кровоточили даже в покое — на подушке под щекой расплылось небольшое ржавое пятно. Ее руки лежали поверх одеяла, беспомощные. Пальцы тонкие, почти видны кости.       Кожа на тыльной стороне ладоней и предплечьях была покрыта десятками мелких темно-красных точек и несколькими крупными фиолетовыми синяками, возникшими будто из воздуха. На левом запястье — желтовато-зеленая повязка из грубой ткани: под ней скрывалась мокнущая язва, не желающая заживать.       Даже на расстоянии чувствовалось исходящее от нее жар. Свежая, алая капля медленно выступила из уголка ее рта, скатилась по подбородку и впиталась в подушку. Рядом с койкой стояло ведро — наполовину заполненное зловонной, красно-бурой жидкостью — смесью желудочного сока, желчи и крови от последнего приступа рвоты.       Из-под повязки на запястье сочился желтоватый гной, смешанный с сукровицей. Запах сладковатого разложения витал вокруг койки. Крим не плакала. Она не стонала. Она даже не пыталась поправить одеяло или смахнуть кровь с подбородка. Она просто существовала здесь.       Поздно. Тейлз поздно обратился за помощью для Крим. Всё могло быть лучше, если бы не упрямство, если бы не работа, из-за которой она сваливалась на колени, если бы только не страх потерять мать, если крольчихи не будет рядом. И всё это привело к тому, что от Крим осталась только оболочка.       Ее взгляд, если его можно было так назвать, был обращен внутрь — туда, где шла последняя, проигранная битва ее клеток. Она не видела Эми, сидевшую рядом на табурете и молча державшую ее горячую, иссохшую руку. Не видела тряпку, которую Эми смачивала в тазу с мутной водой и прикладывала ей ко лбу.       Она была заперта в аду своего тела, где единственными ощущениями были жар, ломота в костях, неумолимая тошнота и тихий, непрекращающийся звон в ушах. Это была не Крим. Осталось лишь имя и тень той крольчихи, что когда-то сортировала детали с улыбкой и верила, что «просто простудилась»…

Теперь вера кончилась. Осталась только боль.

      — Я сказала Тейлзу, что ты восстанавливаешься… — сошло с губ Эми.       — П-правильно сказала… — еле как произнесла Крим. — Ему… Ему не надо знать…       — Но надежда еще не потеряна, мы вылечим тебя… Надеюсь… — Эми вытирала кровь с губ Крим.       — С-смешная шутка, Эми… — Крим попыталась усмехнуться, но не смогла. — Мы обе знаем… мне… конец…       Эми хотела поддержать Крим, хотела вонзить в ее сердце вновь надежду, что спасение будет, но не могла. Здесь разгар второй стадии заражения, которая медленно переходила в третью, так стоит ли вообще пытаться? Сама крольчиха не верит в свое восстановление, так что же может сделать ежиха?..       — Я не знаю, как сказать ему, что тебя скоро не будет… — губы Эми дрожали.       — Скажешь, что… Что… — Крим вздохнула нервно, смотря на Эми. — Мне жаль, что не сдержала обещание…       — П-постараюсь сделать так, чтобы он не сделал ничего с собой после твоей… твоей… — Эми не смогла произнести «смерти». — Черт… Надо было действовать раньше…       — Было поздно с самого начала… — Крим только отмахнулась. — Ты видишь, что с другими творится… Конец, как только первый признак… Первая стадия, вторая или третья — итог один… Будь я здесь раньше, то только меньше помогла всем перед своей кончиной…       — Пиздец… — выпалила Эми, прикрывая свои глаза. — Я надеялась, что все будет в порядке, что будет меньше больных, что Ванилле станет легче, что многие вернутся к своим семьям, что ты и Тейлз будете вместе, что я буду наблюдать за парой, которую не разбить, а сейчас… Сейчас…       — Я бы тоже хотела… быть с ним… но… эй… — Крим улыбнулась. — Я буду с ним… Просто… Не здесь… А там!.. — ее палец указал наверх. — Тоже хорошо, да?..       — Д-да… тоже хорошо, — дрогнула Роуз. — О-Отдыхай, Крим, а я пойду к твоей матери… Сегодня моя очередь дежурить у нее.       — П-передай ей, что я в школе… — Крим отвернулась от Роуз. — Или… На экзамене… Да… Где-то там…       — Отдыхай, все передам в лучшем виде, — Эми натянула улыбку.       Эми развернулась, выходя из палатки. Видеть Крим в таком состоянии хуже, чем она себе представляла. Другие больные не интересовали Роуз так сильно, как ее подруга, которой осталось жить максимум несколько месяцев или недель, если организм полностью уйдет в забвенье.

***

      Эми стояла возле дома, где поселилась Ванилла и Крим. Конечно, это не тот самый коттедж, который поражал своей изысканностью, красотой и домашним теплом, а нечто более простое, даже заброшенное из-за состояния крольчих, но именно здесь теплилась жизнь…       Вернее, тень от той жизни. Сумасшествие практически невозможно вылечить, а присматривать за теми, кто не способен за собой ухаживать, то еще «удовольствие». Но потерять хоть кого-то из прошлого круга общения, мать своей подруги, Роуз не могла, как бы сложно порой ни было.       Эми остановилась у двери, ее рука на мгновение сжалась на ручке. Воздух все еще дразнил ее легкие, благо, маски стали привычным делом. Не слышно было ни голосов, ни привычного шума работы — только шелест высохших листьев под ногами и гробовая тишина со стороны леса.       — Так, держись, Эми… Ты обещала Крим, что присмотришь, как бы сложно не было… — Эми вздохнула, собираясь с силами.       Она толкнула дверь. Скрип раздался в коридоре. Эми глубоко вдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Всё необходимое уже есть в доме, оставленное после очередного присмотра за крольчихой. Нужно только подготовиться к внезапным срывам или же нежеланию вовсе есть.       Зайдя в дом, Эми посмотрела по сторонам. Здесь точно никто не прибирался, это было заметно по пыли на полу. Но пахло здесь отнюдь не грязью, не гнилью, а лекарственными травами. Надежда на то, что крольчиха спит и есть время спокойно приготовить ей еду, все еще была в душе Эми.       Тишина помогала понять, что Ванилла спит. Лишь топот ног Эми возобновлял звук жизни в этом замершем во времени доме. Мебель стояла на местах, коробки разложены с запасами, как их и оставлял здесь лис, когда чинил фильтры в кране. На кухне, где видно было стол, находилась посуда.       Стакан с мутной водой, которую пить точно нельзя сейчас, ведь она стояла здесь с той поры, когда еще не было электричества и фильтры работали с перебоем. Книга, раскрытая на середине, покрытая слоем пыли. Время здесь остановилось в тот момент, когда Крим последний раз вышла отсюда помогать лису и попала в больницу.       Эми подошла к двери, за которой должна находиться крольчиха в своей спальне. Роуз вздохнула. Нужно делать вид, что всё в порядке, что прошлая жизнь, которую не вернуть, до сих пор здесь. Как бы в такой ситуации поступил Соник? От этих мыслей у ежихи перехватило дыхание.       Соник… Он бы попытался своими шутками разбавить ситуацию настолько, насколько это возможно. Он бы нашел плюсы даже там, где их нет. Но Соника здесь не было. Больше он не появится. Эми это понимала, но не хотела воспринимать. Ее возлюбленный… Он бы не сдался сейчас.       Да. Смотреть на крольчиху, у которой только прошлое в голове и голоса, сложно, неприятно, даже хочется уйти, но ёж бы не ушёл. И она не уйдёт. Собравшись с мыслями, она уже представила, как будет разговаривать с крольчихой на те темы, которые не вызывают у неё приступов.

— Ванилла, я здесь! — Эми открыла дверь. — Ты говорила про свои цветы в саду, так вот! — заявила Роуз с такой улыбкой, будто они действительно пойдут куда-то, дабы поддержать иллюзию для мозга крольчихи. — Я помогу тебе их посадить!

      Тело. Настоящее тело крольчихи предстало перед глазами ежихи во всей своей мрачной красе. Эми застыла на пороге, сжимая ручку двери так, что казалось, вот-вот оторвет ее. Зрачки Роуз резко сузились, когда она перевела взгляд с ног Ваниллы на ее тело…       И медленные покачивания влево… вправо… влево… вправо… Эми воскликнула от ужаса, смотря на Ваниллу. А тело всё покачивалось влево-вправо, влево-вправо. Посередине комнаты. На люстре. Весела Ванилла, а веревка крепко держала ее за шею, раскачивая в такт.       Она висела здесь уже не первый час. По ее телу, уже посиневшему от удушения, можно было понять, что она это сделала еще вчера, после того как ушел мобианец. Возможно, ночью, проснувшись в очередном бреду, а Крим, ее дочери, не было рядом, чтобы успокоить обезумевшую мать.       Можно ли сказать, что голоса в голове взяли верх? Что они нашептали ей взять веревку из ящика и положить конец страданиям? Да, голоса победили. Ужас, охвативший мать, не нашедшую Крим дома уже какой день подряд, уничтожил последние остатки разума, последнюю ее волю к жизни.       И она просто висела. Тело медленно раскачивалось, будто никакой Ваниллы никогда не существовало, будто это просто мешок, который завязали у горлышка, чтобы затем положить на плечо и утащить в пункт назначения. Мир жесток. А апокалипсис и вовсе не дает шанса слабым.       И Ванилла, к сожалению, оказалась слабой. Слабой своей психикой. Слабой своей волей. Слабой своими собственными страхами, которые сожрали ее изнутри только при одном осознании, что ее дочь забрали в госпиталь, что ее Крим не придет домой. Не придет никогда больше.       Вот итог ее жизни. Жалкий итог. Мать, которую ставили в пример многие, не выдержала собственного разума, собственных страхов и теперь просто-напросто висела на люстре, ужасая своим видом зашедшую Эми. И только ободранные стены с надписью были последними словами, которые так и не вырвутся больше из ее уст.

«Вы забрали мою дочь…»