Глава 8: Закон притяжения

      Анами сидела на заднем ряду. Голова раскалывалась, но на уроках Иори Утахиме, физическая боль не была оправданием. Ручка в онемевших пальцах мелко дрожала, того и гляди готовясь насквозь прорвать бумагу. Взгляд скользил по прямым спинам киотских студентов. Май Зенин, лениво выводившая изящные иероглифы, напряженно-собранная Мива, непроницаемо-высокомерный Норитоши… Вышколенные наследники изучали проклятия по древним свиткам. Они не знали Бездны.       Пока Утахиме ровным голосом распиналась о «границах барьеров», кожа Анами фантомно горела. Стоило ей лишь моргнуть, как мгновенно огнём вспыхивали глаза Короля Проклятий. Она помнила тяжесть его тела, мертвую хватку татуированных пальцев на своем горле и сковывающий легкие ужас в момент, когда монстр прокусывал её кожу, слизывая кровь с раны.       Мел сухо стучал по грифельной доске. Иори Утахиме выводила сложную, многослойную формулу барьерной техники. В Киото не терпели слабости; здесь из магии делали строгую, выверенную науку.       — Проклятая энергия — это не хаос, как многие из вас ошибочно полагают. Это структура, — чеканила Утахиме, с нажимом выводя последний символ. — Завеса требует абсолютной чистоты намерения. Маг, который не способен контролировать свои эмоции, чья воля отравлена страхом, прошлыми травмами или яростью, никогда не возведет барьер, способный удержать проклятие выше второго ранга. Яроми. Вы меня слушаете?       Анами вздрогнула. Иори смотрела на неё прямо в упор.       — Да, Утахиме-сенсей. Осознание границ, — глухо повторила она.       — Именно. Границ, которые вам, учитывая специфику вашей техники, следует знать лучше остальных, — Иори поправила широкий рукав традиционного одеяния и уже собиралась отвернуться обратно к доске, но её отвлёк спокойный голос.       — Возможно, проблема кроется в самой природе материала, сенсей, — Норитоши Камо даже не повернул головы.       Он сидел через ряд от Анами. Его тон был обманчиво вежливым.       — Сложно выстраивать чистые, сдерживающие барьеры, когда твоя кровь веками использовалась лишь для того, чтобы осквернять и пожирать чужое. Созидание требует… благородства фундамента, — методично проговорил Камо, аккуратно переворачивая страницу тетради.       В этом был весь наследник Великой Тройки: препарировал её публично, напоминая всем, что она здесь — грязь. Она впилась ногтями в ладони, лишь бы не сорваться. Лишь бы не выпустить оскверняющую тьму, которая сейчас бешено кипела под ребрами, требуя разорвать его высокомерную глотку.       — Оставим вопросы родословной для архивов кланов, Камо, — сухо, но веско осадила его Утахиме. — На поле боя проклятию будет абсолютно плевать на чистоту вашей крови, если ваша Завеса рухнет. Возвращаемся к формуле резонанса.       Камо изящно, едва заметно склонил голову в знак согласия, и на его тонких губах показалась едва уловимая полуулыбка.       Анами сглотнула вязкую слюну, стены класса смыкались вокруг неё удушающей клеткой. Урок продолжался, и он высасывал из неё последние остатки сил перед тем, как наступит вечер.

***

      Сумерки накрыли внутренний двор колледжа. На выходе из главного корпуса её окликнули.       — Эй, сестра! — громогласный бас Тодо эхом прокатился по двору, заставляя стайку ворон сорваться с черепичной крыши.       Аой стоял у каменных ворот, закинув на плечо тяжелую сумку. Рядом с ним, зябко кутаясь в куртку и скрестив руки на груди, переминалась Май Зенин.       — Мы идем в город ужинать, — с легким раздражением процедила Май. — Этот идиот грозится сожрать половину меню в раменной. Ты с нами, Яроми?       В другой день, возможно, Анами бы согласилась, ухватившись за опытку втянуть её в компанию. Но сейчас идти никуда абсолютно не хотелось.       — Я пас, — она покачала головой, выдавив слабую улыбку. — Правда. Слишком устала.       Май лишь равнодушно пожала плечами — мол, мое дело предложить. Тодо же внимательно, посмотрел на Анами. На этот раз он не стал давить или читать лекции о силе духа, а лишь коротко кивнул.       — Отдыхай, сестра. Но завтра в шесть утра на татами!       Анами смотрела им вслед, пока их фигуры не скрылись за поворотом. И только оставшись в абсолютном одиночестве, она позволила себе тяжело, судорожно выдохнуть.       Она медленно побрела по извилистой дорожке, ведущей к общежитиям, уходя всё глубже в старые заросли сада. Мелкая белая галька тихо и сухо хрустела под подошвами кроссовок. Маленькие напольные фонарики, робко спрятанные в густой траве по краям тропинки, бросали на камни теплые, подрагивающие пятна желтоватого света, выхватывая из темноты узловатые корни деревьев.       В кустах завели свою монотонную симфонию цикады. Вечерняя прохлада пробиралась под тонкую ткань толстовки, лизала открытую шею, заставляя кожу покрываться колючими мурашками. Анами подняла голову. Сквозь рваные, тяжелые облака проглядывали редкие звезды — холодные и такие же бесконечно далекие, как её прошлая, нормальная жизнь в Токио.       Слева, в густых тенях цветущих кустов, раздался отчетливый шорох. Хрустнула ветка.       Анами мгновенно остановилась. В Киото никто не бродил по кустам просто так.       Катана покинула ножны, описав в воздухе дугу. Анами выставила лезвие перед собой. Проклятая энергия мгновенно отозвалась на угрозу, готовая в любую долю секунды вырваться наружу и разорвать незваного гостя на куски.       — Выходи. Медленно, — процедила она в темноту, чуть сгибая колени и смещая центр тяжести для рывка.       Кусты снова зашуршали. Из густой тени старой сирени, неловко цепляясь тканью куртки за колючие ветки, шагнула фигура.       Анами замерла. Острие катаны дрогнуло и медленно опустилось к земле.       Он стоял перед ней в своей форме с красным капюшоном. Перепачканный в пыли, с залегшими под глазами тенями от недосыпа.       Юджи тяжело дышал, а в руке нелепо он сжимал темный бутон пиона, сорванный, видимо, прямо со клумб колледжа.       — Итадори?.. — её голос дрогнул, сорвавшись на шепот. Она оглянулась по сторонам, отказываясь верить собственным глазам. — Что ты тут делаешь?       Он нервно почесал затылок свободной рукой. И на его измученном, осунувшемся лице расцвела виноватая и до одури родная улыбка.       — Я, это… пытался найти твое окно, но тут все здания на одно лицо, — он сделал неуверенный шаг вперед, сминая кроссовками белую гальку. — Привет.       — Ты совсем больной? — Анами в два шага преодолела расстояние между ними, схватив его за рукав куртки и резко затаскивая глубже в тень деревьев. Катана с щелчком вернулася в ножны. — Если старейшины или охрана засекут сосуд Двуликого на территории Киото… Тебя казнят на месте, Юджи!       — Знаю, — просто ответил он, глядя на нее сверху вниз. Его дурацкая улыбка медленно угасла. — Я должен был быть на миссии с Мегуми и Нобарой. Но я сбежал, Анами.       Она непонимающе нахмурилась, глядя в его потемневшие глаза.       — Я больше не мог, — его голос стал тише, сорвался на хрип. Он осторожно протянул ей цветок. — Я не мог сидеть в Токио и делать вид, что всё нормально. Мне нужно было тебя увидеть. Я дурак?       — Дурак? — выдохнула она, внутри смешались возмущение и облегчение. — Это слишком мягко сказано, Итадори.       Она всё же потянулась вперед и забрала у него чуть помятый темный бутон, на секунду зарывшись носом в бархатные лепестки.       Анами подняла взгляд, всматриваясь в его лицо. В открытые и невероятно искренние черты. Ледяная броня начала болезненно трескаться. Она физически ощущала, как растворяется в отчаянной теплоте его карих глаз. От его виноватой улыбки, а от мысли о том, как сильно ей его не хватало, кружилась голова.       Он молча протянул ей руку.       Она вложила свои пальцы в его широкую, горячую ладонь, и по венам моментально ударило нежным током. По спине пробежала колючая волна мурашек, кожа покрылась крупной гусиной сыпью от хлынувшего в кровь адреналина.       Они пошли сквозь тени старого сада. Просто пошли. Никуда конкретно, лишь бы подальше от чужих глаз, к прорехе в барьере колледжа.       Не было ничего от дешевой книжной ванили или наивной романтики. Неотвратимый закон притяжения. Два изломанных тела, переполненных тёмной проклятой энергией, тянулись друг к другу, как северный и южный полюса. Как голод и пища. Как страх и отчаянное желание жить. Они не просто совпадали — они сливались, заполняя кровоточащие пустоты друг друга.       Влюблённость у магов ощущается иначе — на уровне ауры. Проклятая энергия влюбленных меняет свою структуру. Она сжимается внутри грудной клетки в крошечную, сверхплотную каплю. И всё невидимое пространство вокруг этой капли начинает мелко трещать от напряжения.       Треск сейчас и стоял в ушах Анами, заглушая стрекот киотских цикад.       Они шли, мерно покачивая сцепленными руками, и Анами думала: почему именно он? Почему из всех людей в этом проклятом мире её потянуло именно к отчаянному, коротко стриженому мальчишке, у которого внутри билось золотое, слишком уязвимое сердце, запертое в одной клетке с абсолютным дьяволом? Почему его карие глаза заставляли всё внутри неё сначала сжиматься до спазма, а потом медленно, тяжело распускаться, заливая грудную клетку теплом?       Это был химический ожог. Дикая смесь страха и эйфории, которую невозможно было объяснить словами.       — Анами, я правда не хотел… — сказал он, уставившись себе под ноги. — Понимаешь? Я ненавижу Сукуну. Ненавижу, как он смеётся в моей голове. Я… я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня!       Он сжал её ладонь. Слишком сильно, пальцы начали неметь. Словно через это отчаянное прикосновение он пытался передать ей всё то, что не мог выговорить вслух. Всю свою вину, весь свой страх. Всё то, чего он уже никогда не сможет исправить.       — Я не вижу в тебе монстра, Итадори, — сказала она спокойно. — Давай просто погуляем, а? Единственное, чего я сейчас хочу — это чтобы эта долбаная неделя наконец закончилась.       Она заглянула в его глаза и утонула в их теплой, золотистой глубине. Ей до безумия хотелось сказать: «Я влюблена». Хотелось выкрикнуть:«Я бы своими руками убила твоего гребаного Короля Проклятий, если бы могла». Она хотела, но не стала. Не сейчас. Она просто слабо, искренне улыбнулась.       Напряжение в плечах Юджи чуть спало, и он ответил ей своей фирменной, немного кривой улыбкой, от которой внутри становилось невыносимо легко.       — Хорошо. Тогда я официально заявляю, что зверски голоден, и нам срочно нужно найти что-то съедобное!       — Я хочу сейчас кое-как пошутить, но, пожалуй, не буду, — хмыкнула Анами, чувствуя, как отступает тяжесть.       — Только не говори, что это шутка про пальцы! — завопил он, комично закатив глаза, и они оба рассмеялись, распугивая тишину киотского вечера.       Юджи вдруг замолчал, с задумчивым видом потирая подбородок свободной рукой.       — Ну-у… — протянул он с лукавым блеском в глазах. — От пальца я бы, наверное, не отказался. Если он твой.       Прежде чем она успела возмутиться, он резко, но невероятно бережно перехватил её руку, поднес к губам и прикусил указательный палец. Не больно, но с нахальной нежностью, у Анами сердце ухнуло куда-то в район желудка. На какую-то микросекунду её сознание прошило ледяным током — жест отдалённо напомнил монстра жаждущего её крови. Но Юджи тут же рассмеялся, обдав её кожу горячим, человеческим дыханием, и фантомный ужас рассеялся.       — Отпусти, маньяк, — зашипела она сквозь смех, пытаясь выдернуть руку. — Мы вообще-то на людях!       — Мне плевать, я влюблён! — безапелляционно заявил он.       В следующую секунду Юджи подхватил её, закинул себе на плечо и сорвался на бег вдоль по улице, как сбежавший из изолятора псих.       Анами колотила его кулаками по спине, смеялась до рези в ребрах и кричала, что прямо сейчас вызовет санитаров. А он просто нес её, уворачиваясь от редких прохожих. Над их головами смазанными красными пятнами проносились бумажные фонарики, дрожащие на ветру, словно язычки живого пламени на фоне темнеющего неба. Это было завораживающе красиво. Киото проникся вечерним теплом, словно сам древний город решил дать им временное убежище от всего: от Сукуны, от надвигающейся войны, от проклятого наследия Яроми. В эти несколько минут они не были смертниками или магами. Просто мальчик и девочка влюбленные впервые.

***

      Итадори всё-таки нашел заведение — шумную, ярко освещенную неоном забегаловку, где подавали фастфуд. Там пахло пережаренным тестом, маслом и приторной сахарной газировкой. Внутри стоял вечный, монотонный гул от подростков, сгорбившихся над светящимися экранами телефонов, будто те вросли им в ладони.       Они заняли угловой столик у заляпанного окна. Мимо по улице спешили взрослые с лицами цвета сырого понедельника: серыми, хмурыми, наглухо выпотрошенными жизнью. Некоторые бросали на них косые, осуждающие взгляды сквозь стекло.       — Я буду однозначно пиццу и вон тот лимонад, — заявил Юджи, ткнув в потёртое меню.       — Колу со льдом и темпуру, — буркнула Анами, скользнув отсутствующим взглядом по разрисованной граффити стене.       Эйфория от его появления смешалась с осадком прошедшего дня: дорога, унизительные комментарии Камо, дождь, ледяной тон Утахиме.       Юджи отложил меню и внимательно посмотрел на неё.       — Как ты тут вообще? — он наклонился ближе, упираясь локтями в липкий стол, словно собирался физически вцепиться в её мысли и вытянуть из них всю боль.       Она сделала долгий вдох, собираясь с мыслями.       — В целом… всё нормально, — Анами обвела пальцем контур царапины на столешнице. — Тодо достает своими проповедями про дух и братство, но он хотя бы искренний. А Камо… Камо просто заносчивый урод с комплексом бога.       — Да пошёл он, — жестко отрезал Юджи. — Пусть подавится своим родословным древом. А Тодо да, Тодо хороший. Правда, бывает приставучим до тошноты.       Она слабо улыбнулась. На стол опустили поднос с дымящейся пиццей и тарелкой темпуры.       — А как у вас там дела? — спросила она, осторожно откусывая горячий, хрустящий кусок.       Юджи сморщился, будто разом глотнул слишком много газов из своего лимонада.       — Да всё по-старому. Тренировки с утра, спарринги после обеда. Потом ещё ночью, если Годжо-сенсей вдруг оказывается в настроении.       — Звучит просто вдохновляюще, — скептично фыркнула Анами.       — Ага. Особенно если учитывать, что вдохновение к нему обычно приходит часа в три ночи, — Юджи покачал головой. — Он как-то вломился к нам в комнаты, чтобы «срочно показать один очень интересный захват, который ему только что приснился». Это был, мать его, прием из американского рестлинга. Мегуми спросонья чуть не скинул его с крыши общежития своими гончими.       Анами искренне, тихо рассмеялась. Упоминание Годжо и Мегуми ощущалось как весточка из далекого, безопасного дома.       — Мегуми и Нобара сегодня вдвоём пошли на задание, — как бы между делом добавил Юджи, ковыряя сыр на пицце. — Я должен был быть с ними, но я…       Он запнулся и ставился в свою тарелку.       Анами перестала жевать. Чуть приподняла бровь.       — Сбежал?       — Ну, там ничего такого сложного… они и вдвоем отлично справятся, — отмахнулся он. Слишком быстро. Слишком нервно. — Просто… решил, что мне надо… сюда.       Он не поднимал взгляда. Шум кафе, звон посуды и гул голосов вдруг стали белым фоном. Растворились, будто кто-то вырезал их на монтаже, оставив только тишину между ними двумя.       До Анами дошло. Он сбежал с официального задания. Из-за неё.       — Я просто хотел убедиться, что у тебя всё хорошо, — вдруг сказал он. Тихо. Прямо.       Анами замерла, так и не донеся стакан с колой до губ.       — Вот и всё, — Юджи наконец поднял глаза, пожал плечами и улыбнулся, почти виновато. — Хотел лично убедиться, что ты тут не растерзала их всех. Ну, или что они не растерзали тебя.       Она смотрела на него долго. Слишком долго. Разглядывая каждую черточку его лица, пытаясь осознать масштаб того, что он для неё сделал. Затем медленно откусила кусок пиццы, так и не отведя взгляда.       — Ну так что, не растерзали? — ухмыльнулась она, пряча за сарказмом дрожь в голосе.       — Ты не из тех, кого можно так просто сожрать, Анами, — тепло и с уверенностью улыбнулся он.       Он чуть сдвинул свою ладонь по липкому пластику стола, и кончики их пальцев незаметно, но так необходимо встретились. Анами не стала убирать руку.       Потому что она тоже, может быть, совсем чуть-чуть… до смерти по нему скучала.

***

      Они вышли в ночь. Та уже окончательно взяла в плен город, растянувшись над черепичными крышами, фонарями и остывающим асфальтом. Аллея, ведущая прочь от оживленных улиц, была пустой, словно её начисто вычистило сквозняками. Только красные бумажные фонарики мерцали — один через два.       Они шли непозволительно, слишком плотно друг к другу. Их руки были крепко сцеплены. Время от времени Анами чувствовала сквозь ткань его куртки, как агрессивно вибрирует его телефон от бесконечного потока сообщений. Но Юджи похоже даже не думал его доставать.       — Знаешь, — медленно произнес он, глядя ей в глаза, — это лучший день за всю гребаную неделю. Даже если завтра утром нас сожгут на костре за нарушение устава.       — Тогда я хотя бы сгорю не в одиночестве, — выдохнула Анами чуть тише обычного.       Они пошли дальше, вдоль мерцающих бумажных фонарей. Свернули в узкий переулок, и шумный город словно отступил, растворившись в тенях. За живой изгородью из дикой сирени и старым плетнем вынырнул сад камней. Тихий, нетронутый временем, спящий в мягком лунном свете.       Анами замерла, и её дыхание на секунду сбилось.       — Это же... — тихо сорвалось с её губ.       — Знакомое место? — осторожно спросил Юджи, безошибочно уловив перемену в её голосе.       — Это место из моего детства, — Анами мягко, без привычной горечи и сарказма улыбнулась. Просто сад, где когда-то можно было спокойно дышать.       — Понимаю, — он тепло сжал её пальцы. — У нас с дедушкой тоже были такие места.       Они медленно пошли по вымощенным камнем дорожкам ночного сада, пока не остановились у небольшого пруда. Анами отстранилась к самому берегу, вглядываясь в зеркальную водную гладь, на поверхности которой мирно спали закрытые бутоны лотосов.       — Эй, — позвал он почти шепотом.       Юджи потянулся и мягко перехватил её за запястье — так берут, когда физически больше не могут выносить даже миллиметра расстояния. Он опустился на старую деревянную скамью и уверенным движением потянул её на себя, усаживая на колени.       Анами вздрогнула, но подалась навстречу. Его ладони были живыми, горячими, настоящими. Он прижимал её к себе, словно выдергивая обратно в реальность из всех киотских кошмаров. В огромном, проклятом мире сейчас существовали только они двое, эта влажная ночь и её замершее на его коленях дыхание.       — Ты слишком далеко, — пробормотал Юджи. Его пальцы бережно, но непреклонно коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо.       Он её поцеловал.       По-идиотски отчаянно, как последний в мире романтик, искренне верящий, что может одним поцелуем вытравить из её памяти всю боль. Его губы были мягкими, горячими, со вкусом лимонной газировки. Анами поддалась мгновенно, без единой мысли.       Бабочки в животе? Не смешите.       Эти хрупкие твари давно сдохли и сгнили под гнетом её проклятой крови. Это был лесной пожар, взрыв, посылающий к чертям всё мироздание. Желудочный сок давно растворил всякую подростковую нежность. Осталось лишь безумное, ломающее ребра желание — почувствовать. Прожить. Выжить.       Поцелуй был как первый глоток воды после месяца жажды. Как чистый наркотик. Юджи впивался в её губы, пока она не начала задыхаться, пока её пальцы не вцепились в его куртку, сжимая её, как свой единственный якорь в бушующем океане. Он держал её за талию, словно боялся потерять. Поцелуй был сладким до тошноты, до дурного, пьяного кайфа. Как если бы пулевое ранение попытались залечить мятной конфетой.       И всё равно ей было мало. Чертовски мало. Хотелось вгрызаться, вплавляться, растворяться в нем до последней, жалкой дрожи в коленях.       О, Ками-сама.       Анами таяла. Растворялась в нем, в себе, в киотской ночи. Она хотела только этого. Только его. Только здесь и сейчас.       Они не будут думать о бесконечной борьбе, о старейшинах и Короле Проклятий. Они подумают обо этом завтра. А это — их ночь. Их крошечный, украденный у смерти кусок юности, который они отчаянно пытаются прожить. Прожить так ярко, чтобы даже если их души однажды сотрут и развеют в эфире, эта память осталась пульсировать в пустоте назло всему абсурду их жизней.       Падать и разбиваться. Влюбляться и до потери пульса упиваться вкусом его губ. Эта ночь не должна была заканчиваться, а весна обязана была продолжаться — цветением тяжелых сакур и цветением её искромсанных, но живых чувств к мальчишке, который прямо сейчас держал её в своих руках, ежесекундно борясь внутри себя с самым страшным монстром на Земле.