Глава 17: Гематофагия

      Снег скрипел под щекой. Холодный и колючий он лип к избитой коже, забивался под воротник разорванной одежды и в рукава, вымораживая саму волю к жизни. Ледяные лезвия воздуха при каждом судорожном вдохе впивались в легкие, распарывая их изнутри, в то время как по венам, вопреки морозу, разливалась расплавленная сталь. Каждый вдох в этом проклятом месте превращался в бесконечную битву между полярной, звенящей пустотой и тем адским пожаром.       Белоснежные хлопья падали сплошной, непроглядной пеленой. Слепая кисея, сотканная из чужой проклятой энергии, навсегда отрезавшая Анами от реальности, от Токио, от тепла чужих рук. Если так выглядит небытие, то оно было пугающе прекрасным в своей абсолютной, безразличной пустоте.       Капли горячей крови, что упрямо пробивались сквозь разодранную ткань на разбитых коленях, падали вниз, распускаясь на идеальном, нетронутом снегу россыпью предсмертных алых лепестков. Словно ликорисы, вышитые на подоле свадебного кимоно.       Пелена, что скрывала за красивой, убаюкивающей ложью снега его истинный лик, медленно сползла с глаз. Перед Анами во всем своем чудовищном великолепии обнажилось его логово. Территория Короля Проклятий. Величественный склеп, выстроенный из человеческих рёбер, выбеленных временем фаланг и пустых глазниц.       Воздух застревал в горле, отказываясь идти в лёгкие, оседал на ободранном языке застарелым железом и… клубникой. Приторной, искусственной, тошнотворно-сладкой — такая бывает в дешёвых химических конфетах, от которых в детстве всегда саднило нёбо. Запах безумия смешивался со смрадом древней смерти.       Анами зашлась лающим кашлем, выплевывая на снег красные сгустки. Здесь даже эхо дохло, не долетев до стен из костей. Звуки вязли в снегу, растворялись в величии его мрака. Вдали, в непроглядной серой мгле, монотонно капала вода.       Кап. Кап. Кап.       Отсчитывая секунды её ничтожной человеческой жизни. А ещё здесь пели кости. Протяжно, тоскливо, когда ветер заставлял тысячи спрессованных позвонков тереться друг о друга.       Анами с трудом опустила тяжелый взгляд. Снег под ногами истончился, обнажив фундамент. Черепа смотрели на неё из-под наста. Сотни. Тысячи. Взрослые, расколотые надвое. И маленькие, крошечные, с еще незакрытыми родничками и едва прорезавшимися молочными зубами. Дыхание перехватило спазмом, когда в тусклом свете этого мертвого мира она узнала потускневший серебряный полумесяц на одном из переломанных скелетов. Кулон. Точно такой же мать носила на шее. Он исчез в ту ночь, когда пропала и она сама.       Он собирал нас веками.       Хотелось закричать. Вырвать себе глаза, ослепнуть, лишь бы не видеть этого, раздробить собственный череп о ближайший камень, чтобы забыть, стереть из разума понимание того, на чем она стоит.       В центре этого кошмара, на возвышении, восседал Сукуна. Он вальяжно откинулся на спинку громоздкого трона, сплетённого из сотен позвоночников. Сколько их там было? Десятки тысяч? И были ли среди этих жёлтых, отполированных временем осколков чужих жизней острые скулы её прабабки? Тонкие, изящные запястья деда? Он методично, век за веком, собирал её клан, вырезал их, как скот, и теперь она стояла перед архивом собственного истреблённого рода. Она чувствовала, как его тяжелый взгляд впивается в неё.       — Ты должна вспомнить, — его голос прозвучал не громче шелеста падающего снега. — Клан Яроми. Масако. Свой долг.       Анами с усилием подняла голову. Снежинки таяли на её дрожащих ресницах, застилая затуманенный от боли взгляд.       — Я ничего не должна, — прохрипела она.       Сукуна даже не пошевелился. Он лишь едва заметно щёлкнул пальцами.       В ту же секунду в её сознание, минуя все ментальные барьеры, влили раскалённый свинец. Мир перед глазами взорвался жаром. Снег исчез. Она почувствовала запах паленого кедра и жареной плоти. Кровь, литрами льющаяся на соломенное татами. Женщина в тяжелом, древнем утикакэ, расшитом красными ликорисами. Её лицо было идеальным зеркальным отражением Анами, только чуть старше, бледнее, с глазами, полными мертвой решимости.       — Смотри, — приказал Сукуна тоном, не терпящим неповиновения.       Анами смотрела, но она не чувствовала ничего, кроме выворачивающей наизнанку тошноты.       — Это не моё, — выплюнула она, мотая головой, пытаясь стряхнуть наваждение. — Я не знаю эту женщину.       — Твоя кровь помнит, — равнодушно отозвался он.       — Моя кровь — моя. Не её.       Сукуна медленно выпрямился на своем костяном троне. Красные глаза сузились, превратившись в хищные щели.       — Упрямая, — произнёс он совершенно без эмоций. — Как и все Яроми. Они тоже не хотели дохнуть. И их кровь перетекала из поколения в поколение, убегая от меня, прячась, как крысы по щелям.       Анами стиснула зубы и заставила себя встать. Ноги предательски дрожали, подкашивались, мышцы горели агонией, но она выпрямила спину, глядя прямо на него.       — Я не умру!       — Это не тебе решать.       Он плавно, с пугающей грацией хищника, поднялся с трона. Снег под его босыми ногами мгновенно испарялся с шипением, обнажая чёрную, мёртвую, прожженную землю его подсознания.       — Пустая, — сказал Сукуна, подходя ближе и глядя на неё сверху вниз. В его тоне сквозило ледяное презрение. — Я ждал тысячу лет, чтобы получить новую Масако, а получил жалкую девчонку.       Он молниеносно протянул огромную руку и крепкой хваткой сжал её подбородок. Его пальцы были ледяными, словно выкованными из самого мертвого снега.       — Но я терпелив, Яроми. Я заставлю тебя вспомнить, — он склонился к её лицу, обдавая запахом пепла. — Даже если для этого мне придётся выбить память из каждой твоей ничтожной кости.       Анами смотрела прямо в багровые глаза. Интересно, а что чувствовали они? Те, кто были до неё. Те, чьи кости сейчас хрустели под её ботинками. Чувствовали ли они тот же парализующий ужас, или в какой-то момент боль становилась спасением?       — Бей, — процедила она сквозь зубы, не отводя взгляда. — Всё равно я не она.       Сукуна криво и жутко усмехнулся.       — Как скажешь.       Он ударил. Короткий выпад прямо в живот. Сила удара была такова, что Анами показалось, будто в неё врезался товарный поезд. Воздух выбило из легких. Она согнулась пополам, захлебываясь беззвучным криком. Снег облепил пылающее лицо, забился в приоткрытый рот, обжигая холодом разорванные губы.       — Вспоминай.       Удар по рёбрам. Тяжелый и методичный. Анами услышала, как кости внутри нее треснули — не одна, а сразу несколько. Она рухнула на бок, судорожно подтягивая колени к животу, в наивной и жалкой попытке защитить внутренние органы, но разве от стихийного бедствия можно защититься руками?       — Я не помню, — прохрипела она в спасительный холод снега, выплевывая кровь. — Я ничего не помню…       И это была чистая правда. В ее измученном разуме бились только два имени. Анами и Юджи. Перед внутренним взором вспыхивала его глупая, теплая улыбка. Его большие руки, крепко сплетённые с её пальцами в темном коридоре перед советом старейшин. Его запах.       — Не помнишь? — голос Сукуны звучал откуда-то сверху. — Значит, будем бить, пока не вспомнишь.       Он не стал пинать её снова. Он просто наклонился, сгреб её за воротник и рывком поднял с земли. Его пальцы сжали её челюсть, вдавливая щеки внутрь, заставляя открыть глаза и смотреть прямо на него.       — Масако, — прошептал он с больной нежность. — Она была тобой. И ты — ею. Ваша душа одна на двоих.       Анами изо всех сил хотела отвести взгляд, закрыть глаза, но его когти впились в скулы до крови, намертво фиксируя её голову.       — Ты не просто похожа на неё, — его горячее, отдающее металлом дыхание обжигало её губы. — Я ждал... Ждал, пока в очередной раз не родится та единственная, кто сможет меня вместить. Кто сможет вспомнить, кому она принадлежит.       — Отпусти… — едва слышно прохрипела она.       — Она тоже так говорила, — он даже не слушал её, он разговаривал с призраком из своего прошлого. — Она сама тянулась ко мне. Проглотила мерзость, чтобы доказать свою силу. Отдала свое тело. Любила, идиотка, даже когда...       Он усмехнулся, обнажив клыки, и его пальцы плавно скользнули с её челюсти на затылок, жестко сжав волосы у самых корней.       — Она кричала, — прошептал он ей прямо в губы, почти касаясь их своими. — А потом… полюбила боль. И ты полюбишь.       Анами зажмурилась. Она пыталась спрятаться от его слов, которые обжигали сознание.       — Не надо…       — Надо, — жестко отрезал он, и ласка в его голосе мгновенно сменилась яростью. — Ты вспомнишь её. Даже если мне придётся ломать тебя, выворачивать наизнанку снова и снова, пока внутри не останется ничего от этой современной девки. Пока не останется только она. Только Масако. Моя Масако.       Он резко, с явным удовольствием дёрнул её за волосы, до хруста в шейных позвонках запрокидывая голову назад. Лёд под затылком был невыносимо холодным, но его огромные руки на ее коже обдавали огнём.       — Смотри на меня, — приказал он.       Она открыла глаза, полные слез и крови, и встретилась с всепожирающим взглядом четырех багровых глаз.       — Вспоминай, маленькая Яроми. Вспоминай, кем ты была в прошлом.       Он разжал пальцы, позволяя ей упасть, и тут же, не дав перевести дух, ударил её ногой в поясницу. Анами выгнуло дугой, позвоночник прострелило электрическим разрядом невыносимой боли. Она вцепилась онемевшими пальцами в снег, пытаясь найти хоть какую-то опору, но тот лишь равнодушно рассыпался под руками белой пылью.       В голове взрывались вспышки-картинки. Но это были не те образы, что пытался насильно впихнуть в нее Сукуна. Это была её собственная память, прорывающаяся сквозь агонию. Три года. Она ещё толком не умела произносить слово «мама», путалась в длинном подоле детского кимоно, вечно пачкала пальцы в садовой глине. Холодный, выскобленный пол в дальнем храме. Густой, удушливый запах ладана, от которого нещадно щипало глаза. И голос матери — обычно такой спокойный, а тогда тихий, срывающийся на панический плач.       «Беги, — шептала та, судорожно запихивая вещи в сумку. — Беги, милая, и никогда не оглядывайся».       Они бежали по такому же грязному, скрипучему снегу. Анами постоянно спотыкалась, падала, обдирая ладони. Мать подхватывала её на руки, несла, задыхаясь от бега и ужаса. А за спиной — ничего. Ни погони, ни криков. Только неестественная тишина и четыре красных огня, медленно разгорающихся в непроглядной темноте.       Мать тоже их видела. Она плакала по ночам. Зажимала себе рот ладонью, чтобы маленькая дочь не слышала её рыданий в соседней комнате дешевого мотеля. Но Анами всё слышала. И своим детским умом никак не могла понять: почему мама плачет, если они уже убежали? Почему её руки так сильно дрожат, когда она ласково гладит её по голове?       «У неё твои глаза, — сказал однажды дядя Кэндзи. Молодой тогда, ещё без страшных шрамов и мертвой пустоты во взгляде, что пришла к нему позже».       Мать ничего не ответила. Только отвернулась к окну.       «Ты не сможешь бегать вечно, — голос Кэндзи был злым, пропитанным бессильной усталостью. — Он найдёт её. Найдёт вас обеих. Ты же прекрасно это знаешь, сестра».       Тогда мать сказала то, что Анами впечатала в свою память на всю оставшуюся жизнь.       «Знаю. Но я хотя бы попробую выиграть для неё время».       Она не пробовала бороться. Она просто бежала. Из одного безликого города в другой, из тесной съёмной квартиры в очередную халупу на окраине. Она постоянно меняла их имена, покупала фальшивые документы, перекрашивала волосы.       Интересно, а её мать тоже умирала вот так? Тоже лежала в луже собственной крови и смотрела, как белый снег неотвратимо становится красным?       Было больно от того, что она не могла четко вспомнить её лица. Только руки. Теплые руки. Она пахла зеленым чаем и почему-то сладкими апельсинами. А Юджи пах свежим стиральным порошком и сахарной пудрой из кондитерской. Простые, земные, такие человеческие запахи, за которые она цеплялась на краю обрыва.       Она выдержила. Всю свою чертову жизнь. Каждый день она боролась за право просто существовать. Выдержила, когда в средней школе одноклассники пинали её ногами за «странность». Когда сумасшедшая тётка часами заставляла стоять голыми коленями на горохе перед алтарем предков. Когда Кэндзи окончательно сошел с ума, напивался и орал, называя её «мерзкой, проклятой падалью, погубивший сестру».       Выдержит и сейчас.       Удар сапогом в плечо. Хруст ключицы. Потом тяжелый пинок в бедро. Потом снова в треснувшие рёбра. Сукуна бил методично и не торопясь.       — Кто я? — спросила она непослушными губами, уже плохо понимая, кому задает этот вопрос и что вообще бормочет.       — Ты — моя собственность, — немедленно, словно ждал этого вопроса, ответил демон. — И ты будешь помнить, кому принадлежишь. В этой жизни и во всех последующих.       Очередной удар пришёлся прямо в лицо. Голова мотнулась и в глазах ярким сверхновым взрывом вспыхнули белые звёзды. Анами навзничь упала на спину, раскинув руки. Снег под ней громко захрустел. Кровь из сломанного носа, из разбитой в мясо губы, из глубоко рассечённой брови — она текла по бледным щекам, смешиваясь со снегом. Снег вокруг её разметавшихся волос стремительно становился розовым.       Потом густо-красным.       Анами смотрела в темный, лишенный звезд свод купола этой территории и больше не могла понять, где верх, а где низ. Всё вокруг плыло И покачиваясь. Весь мир растворялся в расширяющихся красных кругах перед глазами.       — Вспоминай, — как заведенный, снова повторил он.       Она не могла. Она ничего не помнила о Хэйан. Только своё имя — Анами. Только Юджи. Его теплые руки. Его робкие губы. Анами медленно закрыла глаза. Снег под ней почему-то стал тёплым. Или это вытекающая из нее кровь грела промерзшую землю?       — Вставай, — приказал Сукуна.       Снова пинок. Она перекатилась и упала лицом в холодную землю. Снег под щекой, насквозь пропитанный ее кровью, перестал быть снегом. Он превратился в красную, чавкающую кашу, в грязное ледяное месиво, в которое она упиралась переломанным носом, лбом, разбитыми губами.       Если кто-то когда-то говорил, что снег способен залечить раны и скрыть уродство мира, то он лгал — снег оголит их с первой же весной. Когда солнце чуть тронет лёд, когда талая вода зажурчит по канавам — наружу выплывет всё, что было трусливо спрятано под белым. Чёрная, мёрзлая, изуродованная земля. Гнилые, мертвые корни, пережившие зиму. И её собственная кровь, намертво вмёрзшая в хрустящий наст.       Анами не стала поднимать головы. Зачем? Куда ей идти в этом проклятом месте? Вокруг раскинулось бесконечное белое поле, усеянное костями предков, и оно давно перестало быть для неё реальным.       — Вспоминай.       Его голос донёсся словно сквозь слой ваты в ушах. Она уже не разбирала смысла слов. Воспринимала только жесткую интонацию. Требование. Абсолютный приказ, который её истерзанное тело физически не было в силах выполнить.       Почему я не умираю?       Усталая, логичная и абсолютно обречённая мысль.       Почему при таких ранах я до сих пор дышу?       Внутри нее было сплошное кровавое месиво. Сплетение разорванных сосудов, раздавленных надежд и черных вороньих перьев. Вороны, которые всю жизнь клевали ее внутренности, питаясь страхами, сейчас сидели смирно. Наелись. Или просто замёрзли насмерть в этом холоде. Возможно, птицы первыми поняли, что их хозяйка с этой земли уже не встанет.       Тепло.       Оно появилось внезапно. Это был не глоток горячего чая в холодную зимнюю ночь. Не заботливые руки Юджи, обнимающие за дрожащие плечи. Это тепло поднялось из самой глубокой, темной бездны её нутра. Из того проклятого источника, что достался ей по наследству от всех этих мёртвых Яроми.       Кровь.       Она не звала это пугающее тепло. Оно пришло само — как полноправный хозяин возвращается в свой дом, который никто никогда не запирал. Анами вдруг перестала чувствовать боль сломанных костей, ощущая лишь нарастающий, вибрирующий жар. Снег вокруг её тела начал таять в десятки раз быстрее. Красная лужа стремительно растекалась, агрессивно впитываясь в белое, превращая поле в огромный, расползающийся багровый мазок. Она всё ещё лежала лицом вниз в этой грязи. Но внезапно больше не чувствовала себя побеждённой.       Красный цвет.       Он агрессивно пробился сквозь её бледную кожу, сквозь расширенные поры, просочился сквозь грязные бинты на руках. Анами физически чувствовала, как он бурным потоком течёт по венам, как заливает, словно жидкий цемент, каждую поврежденную клетку, склеивает каждую трещину в рёбрах, запаивает каждый разорванный сосуд.       Проклятая энергия клана Яроми?       Анами не звала её. Не просила о спасении. Но сила пришла подобно неумолимому стихийному бедствию.       Опираясь на окровавленные руки, она медленно поднялась на ноги. Сукуна замер. Его рука, занесенная для очередного удара, опустилась.       — Наконец-то, — с глубоким удовлетворением выдохнул он. Глаза вспыхнули адским пламенем. — Ты проснулась.       Анами не понимала, о чём он говорит. Она не чувствовала себя «проснувшейся» Масако. Она чувствовала только жар и неконтролируемую силу, которая буквально разрывала её сосуды изнутри, требуя выхода.       — Что ты со мной сделал? — хрипло, чужим, вибрирующим от проклятой энергии голосом спросила она.       — Я не делал ничего, — Сукуна сделал широкий, уверенный шаг к ней. — Это всегда было внутри тебя. Я лишь содрал шелуху и пробудил суть.       Его огромные пальцы с черными когтями медленно потянулись к её измазанному кровью лицу.       — Какая же ты красивая сейчас, — прошептал он с пугающим восхищением. — Масако тоже так горела. В ту самую ночь.       Он почти коснулся её щеки. В ответ она ударила.       Плотная волна концентрированной красной энергии сорвалась с её раскрытой ладони и с грохотом впечаталась в широкую грудь Сукуны. Король Проклятий отлетел назад, и с силой врезался в свой собственный трон. Кости жалобно хрустнули и осыпались под его колоссальным весом.       — Хорошо, — он хрипло рассмеялся, тяжело поднимаясь и сплёвывая кровь. Багровая, почти чёрная, она густо упала на остатки белого снега. — Очень хорошо, соплячка. Я ждал этого выпада тысячу лет.       Он откинул голову назад и ухмыльнулся — широко, бесконечно довольно и абсолютно безумно. Он наслаждался этой игрой. — Я ненавижу в тебе абсолютно всё, — с ледяной яростью проговорила она, чувствуя, как красная энергия потрескивает на кончиках ее пальцев.       Сукуна медленно поднял голову. Свежая кровь текла по его волевому подбородку тонкой змейкой, и Анами на одно мимолетное мгновенье захотелось слизать её, вкусить тьму. Он не стал вытирать лицо. Он смотрел на неё с откровенной насмешкой.       — Ты ненавидишь во мне абсолютно всё? — протяжно переспросил он, словно дегустируя на языке каждое её слово. Уголок его рта надменно дёрнулся вверх. — Так почему же тогда ты так любишь меня?       Анами замерла. Выклеванное вороньем сердце болезненно дернулось.       — Я не люблю тебя, — твердо, но слишком поспешно ответила она.       — Лжёшь.       Он поднялся во весь свой рост.       — Ты ненавидишь мои руки? — он театрально протянул их вперёд, демонстрируя пальцы, покрытые сложными чёрными узорами и острыми когтями. — Эти руки тебя били. Душили. Унижали. Они заставляли тебя стоять на коленях в луже собственной крови. И ты всё равно тянулась к ним. Ночью. Во сне, когда думала, что никто не видит твоего жалкого одиночества.       — Это не любовь.       — А что же тогда? — он наклонился к её лицу бесконечно близко. От него пахло кровью и чем-то неуловимо древним, от чего кружилась голова. Тысячелетняя тоска внезапно заныла под ложечкой, а сердце разрывалось на куски от резонирующей остаточной энергии. — Привычка? Животный страх? Стокгольмский синдром? — он коротко усмехнулся прямо ей в губы. — Называй это как хочешь, девчонка. Оправдывайся современными словечками. Но факт остается фактом: ты ударила меня сейчас, но не убила. У тебя была мощь разорвать меня, но ты сдержала удар. Потому что в глубине души — ты не захотела.       Он был абсолютно прав. Омерзительно, пугающе прав. Поэтому она проглотила слова и промолчала.       — Вот видишь, — тихо, почти разочарованно сказал Сукуна, отстраняясь. — Даже ты сама не знаешь, что у тебя внутри. Там слишком много её.       Он отвернулся, потеряв к ней интерес, и сделал шаг к разрушенному трону. Сквозь искаженный силуэт демона проступил обычный мальчишка в дурацких красных кедах и худи. Мальчишка, который когда-то обещал, что сбережёт её от всего зла в этом мире.       Сукуна рассмеялся. Громко, раскатисто, издевательски. И чары мгновенно рассеялись.       — Забирай, — скучающе, удовлетворенно бросил он в пустоту своего разума. — Забирай своё побитое тело, сопляк.       Его четыре глаза закрылись. Татуировки стремительно поползли с лица, втягиваясь и исчезая под кожей. Широкие плечи безвольно обмякли.       Юджи Итадори рухнул на колени.В ту же секунду территория задрожала, словно при землетрясении. Свод покрылся трещинами.       Снег, пропитанный кровью, испарился в мгновение ока. Миллионы костей клана Яроми рассыпались в мелкий серый прах, разносимый несуществующим ветром. Багровое, гнетущее небо треснуло пополам, и сквозь эти зияющие разломы хлынул бледный, настоящий, физический свет.       Анами стояла посреди рушащегося иллюзорного мира и смотрела на лежащего Юджи. Он был без сознания, но его грудь мерно вздымалась — он дышал. Колоссальная сила, только что кипевшая внутри её вен, уходила так же внезапно, как и пришла.       Она сделала неверный шаг и тяжело упала на колени рядом с ним. Она не плакала. Слез не осталось. Она просто жадно всматривалась в его настоящее, человеческое лицо, избавленное от демонических меток.       — Я не Масако, — прошептала она в исчезающую пустоту, словно ставя финальную точку в их диалоге с демоном.       Вокруг рушилась территория Короля Проклятий. А она сидела в оседающем пепле чужих воспоминаний и ждала, когда Итадори откроет свои карие глаза.       Когда пространство окончательно разрушилось, Анами даже не сразу поняла, что произошло. Вокруг был обычный дом. Холодный белый мраморный пол под коленями, высокие лепные потолки, огромные панорамные окна, за которыми занимался рассвет. Она не знала, как это повторить. Не понимала механики того, что сделала с помощью своей крови. Тяжелого, сдерживающего браслета на её запястье больше нет.       Анами протянула дрожащую, перепачканную в засохшей крови руку. Коснулась щеки Итадори, смертельно боясь, что он исчезнет, растворится, как иллюзорный снег в территории.       — Итадори… — едва слышно прошептала она.       Он не ответил. Только тихо застонал во сне.       За тяжелыми дубовыми дверями комнаты послышались голоса. Сначала далёкие, приглушенные, потом всё ближе и отчетливее. Суетливые шаги. Крики. Грохот — кто-то с силой бил плечом в запертую дверь.       — Анами! — голос Нобары. Искаженный паникой, хриплый, срывающийся на надрывный крик. — Анами, ты там?! Ответь!       Слова застряли у Анами в горле, намертво пересохшем от запаха крови. Да и не хотелось ей ничего отвечать.       Она просто смотрела на Юджи. На его разметавшиеся по мрамору, спутанные розовые волосы. На длинные ресницы, которые мелко дрожали в тревожном сне. На крошечную трещинку на нижней губе, из которой медленно сочилась капля крови.       — Я не вспомнила всё, как он хотел, — прошептала Анами, нежно проводя большим пальцем по его острой скуле. — Но что-то древнее во мне… оно вспомнило меня.       Дверь с оглушительным треском вылетела из петель.       Нобара Кугисаки ворвалась в разгромленную комнату первой, за ней, тяжело дыша, влетел Мегуми, а следом шагнула высокая фигура Сатору Годжо.       — Анами! — Нобара с разбегу упала на колени прямо на жесткий мрамор рядом с ней, судорожно схватила за худые плечи, вглядываясь в избитое лицо. — Боже мой… Ты цела?! Ты… он ничего не…       — Я жива, — перебила она сиплым, чужим голосом, не отрывая взгляда от пола. — И он жив.       Она устало кивнула на бессознательного Юджи.       Сознание стремительно плыло. Анами понимала, что адреналин уходит, и она вот-вот свалится в обморок.       Сатору Годжо неслышно подошёл к ней. Он присел на корточки, полы его темного плаща коснулись пола. Из-под черной повязки он внимательно, оценивающе заглянул в её лицо, сканируя остатки бушующей вокруг проклятой энергии.       — Молодец, — сказал он непривычно тихо. — Выжила.       И, не спрашивая разрешения, Годжо легко поднял её изломанное тело на руки. Анами даже не пыталась сопротивляться. Её глаза закрывались сами собой, а голоса друзей вокруг становились всё тише, всё дальше, сливаясь в неразборчивый гул.       — Годжо-сенсей, он… он не просыпается! — голос Нобары дрожал от паники.       — Жив. Спит, — коротко бросил Сатору. — Забирайте Итадори. Быстро. Нам пора уходить.       — Анами! — Нобара тепло коснулась её свисающего плеча, но она уже почти не чувствовала этого прикосновения.       «Держись», — сказал кто-то. То ли Юджи в её воспоминаниях, то ли Годжо над ухом. Она уже не была уверена, что это реальность, а не очередной морок Короля Проклятий. Тьма милосердно сомкнулась над ней, унося прочь.