Глава 18: Начало конца

      Анами не понимала жива ли вообще. Голова Юджи лежала у неё на плече, розовые волосы спутались, на виске запеклась кровь. Несколько раз она проморгала, чтобы понять где находится. Машина.       Они ехали, вероятно, в колледж. Анами чувствовала вибрацию, слышала шуршание шин по мокрому асфальту и приглушённый разговор Годжо с Нанами. Она не вслушивалась, закрыла глаза. Потолок исчез, осталась только темнота и тяжёлое дыхание Юджи у её плеча.       Но уснуть основа не получалось. Сознание цеплялось за обрывки голосов.       — …казнят, Сатору. Ты это понимаешь? — голос Нанами был жесток.       — Яга уже подписал бумаги. Гакуганджи рвёт и мечет. Два проклятых сосуда, инцидент в порту, разрушенный квартал… Им нужны головы. И они их получат.       — Не получат. — ответил он лениво.       — Ты собрался воевать со всем магическим обществом? — Нанами не повышал голос. — В одиночку?       — А ты предлагаешь отдать их? — Сатору усмехнулся. — Итадори и Анами. Два ребёнка, которых я лично притащил в этот цирк. И теперь я должен просто… смотреть, как их режут?       — Ты должен был думать об этом раньше.       Тишина, слышно шум шин и редкие всхлипы дождя за окном.       — Совет уже собрал голоса, — продолжил Нанами. — Решение принято. Единственное, что они обсуждают сейчас — форма казни. Публичная или… тихая.       — Ублюдки, — прошипел яростно Годжо. — Удобно устроились.       — Так и надо. По их логике.       — По их логике я тоже должен быть мёртв. Лет десять назад.       Нанами не ответил.       — Но я здесь, — голос Годжо стал тише. — И они пока не рискнули меня тронуть. Потому что боятся. А этих двоих… не боятся. Потому что они слабые. Потому что их можно убить.       — Ты не сможешь их спасти, Сатору, — сказал Нанами, это была прискорбная правда. — Ты сильнейший. Но ты один.       — Тогда я заберу их. Сбежим. Найдём место, где…       — Где? — перебил Нанами. — В другой стране? В другой реальности? Сукуна всегда будет с ними. Он найдёт. Или они найдут его. Ты не сможешь бежать вечно.       Годжо замолчал.       Анами слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто. Как будто бежал марафон, а финиша нет.       — Тогда что ты предлагаешь? — спросил он наконец.       — Ничего, — ответил Нанами. — Просто будь рядом. Когда это случится.       Анами медленно повернула голову к окну. За стеклом плыла ночная трасса — фонари, встречные машины, размытые огни далёких домов.       Вся жизнь так и продолжала быть бесконечной дорогой. Сменяющимся транспортом — автобусы, поезда, попутки. Пейзажами за окном — города, которые она не запоминала, лица, которые не успевали стать родными, двери, которые она захлопывала за собой, даже не оглядываясь.       Анами не оборачивалась. Смотрела в окно, на бегущие рельсы, на столбы мелькающие на периферии. Она думала, что это норма. Что все так живут. Что дом — это не место, а человек, который держит за руку.       Но человек однажды исчез. А дом так и не появился.       Вся жизнь — побег. Будто это и есть её проклятие. Не кровь. Не Сукуна. А вечное — в путь, вечное — не здесь, вечное — прощай.       Жизнь текла мимо, как те встречные машины, которых она никогда не запомнит.

***

      Она не помнила, как оказалась на диване.       Просто открыла глаза и поняла, что лежит на чём-то мягком. Она попыталась сесть — и не смогла. Руки не слушались, мышцы превратились в вату. Она чувствовала, что Пальцы Итадори сжимали её ладонь. Крепко, до онемения костяшек.       Нанами стоял напротив. Руки скрещены на груди, плечи напряжены, его не прошибить ни мольбой, ни угрозой. Он не сел. Не предложил воды. Даже не спросил, как они себя чувствуют — хотя ответ был очевиден. Разбиты, сломлены, чудом живы.       Анами опустила взгляд на их сплетённые руки. Его — с обломанными ногтями, с засохшей кровью под ногтями. Её — дрожащие, с тонкой красной нитью, проступившей под местом где был браслет.       Она не убрала руку. Не могла. Это единственное, что удерживало её здесь.       Нанами заговорил.       — Что ты помнишь, Анами?        Анами моргнула. В голове всё ещё гудело, слова доходили медленно.       — Кровь, — сказала она. — Он пил мою кровь. Потом… красный свет. И всё.       — Красный свет, — повторил Нанами. Он ждал продолжения.       — Я не знаю, что это было. Я просто… упала. А он отлетел.       — Он. Сукуна?       — Да.       Нанами перевёл взгляд на Юджи. Тот молчал. Смотрел в пол, сжимая виски свободной рукой. Он помнил. Анами знала. Но он молчал.       — Итадори. Что ты помнишь?       Он не ответил. Только сильнее сжал её ладонь.       — Итадори, — повторил Нанами уже грубее.       — Ничего, — хрипло выдавил Юджи. — Я ничего не помню.       Нанами смотрел на них долго. Тяжело. Взвешивал каждое слово, каждый вздох. Потом медленно выдохнул и отступил на шаг.       — Вы оба лжёте, — сказал он спокойно. — Но у меня нет времени выбивать из вас правду. Совет решит вашу судьбу быстрее, чем вы успеете придумать новую ложь.       Он развернулся и вышел, не попрощавшись, за его широкой спиной тихо закрылась дверь. Анами смотрела на свои руки. Под местом где был браслет светилась тонкая красная нить.       Сатору не ушёл. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на них. На то, как Юджи держит её за руку. Как её пальцы отвечают на его сжатие. Как они дышат в одном ритме, даже не замечая этого.       — Первая любовь, — тихо приговорил он, словно воспоминая кого-то. — Самая опасная штука в мире. Сильнее любого проклятия.       Анами подняла на него глаза. Годжо не улыбался. Его лицо было пустым и усталым.       — Держитесь друг за друга, — добавил он почти шёпотом. — Пока можете.       Первая любовь.       Анами смотрела на дверь, за которой растворился Сильнейший, и чувствовала, как внутри поднимается едкая усмешка. Смешно слышать это от человека, который лично кинул её в чертоги самого демона. Который знал, что её кровь — приманка, тело — клетка, а душа — разменная монета в его игре с судьбой. И он говорит о первой любви? О хрупком и светлом, что должно нести спасение?       Какая ирония.       Она влюбилась в Итадори Юджи. В его неловкую улыбку, в его руки, пахнущие мылом, в его обещания, которые он не мог сдержать, но давал снова и снова. Это было настоящее. Смешное в своей наивности. Она готова была умереть за него — и, кажется, умирала уже не раз. Умрёт ради него и в этой жизни.       Но когда в ней проснулась кровь предков, а память, которой не могло быть, хлынула пускай на самый никчемный, самый короткий миг, она поняла, что антагонистом первой любви была вековая преданность. Вожделение. Ненависть, переплавленная в одержимость, как тысячелетие, проведённое в темноте.       Это были не её чувства. Это чувства из фантомной памяти.       Она ненавидела Короля проклятий всем своим прокаженным сердцем. Но её тело помнило его прикосновения. Её губы помнили его поцелуи. Её проклятая энергия отзывалась на его зов.       Раздвоение личности? Нет. Хуже.       Она любила Юджи. И она принадлежала Сукуне. Две правды, которые не могли сосуществовать. В ней. В её груди, где сердце билось в унисон с двумя разными пульсами.       «Избавьте меня от этого», — хотела закричать она. Но некому было кричать. Годжо ушёл. Нанами ушёл. Юджи спал, его пальцы всё ещё сжимали её ладонь, но он не слышал её мыслей.       Она осталась одна. С любовью, которая была проклятием. И с проклятием, которое было любовью.       Анами закрыла глаза, слеза стекла по щеке, буквально раздирая её огнём.       «Я схожу с ума», — подумала она. И не знала, правда ли это.

***

      Они медленно шли по коридору беззвучными, короткими шагами. В коридоре было темно, давно за полночь. Луна светила в окна, разливая по полу бледное, молочное молоко.       Юджи держал её за талию. Анами не нуждалась в помощи, силы понемногу возвращались. Но он всё равно держал. Пальцы вжимались в ткань её кофты, так держат обычно, если боятся потерять.       Она не отстранялась. Ей было тепло. Он наклонялся, чтобы поправить выбившуюся прядь, а она устало улыбнулась ему в ответ.       Они остановились у её двери с царапинами от ключа. Анами прислонилась к косяку. Итадори не убрал руку. Они молчали. Долго. Их дыхание смешивалось в тишине.       — Я помню, — сказал он наконец осевшим голосом. — Твоя проклятая энергия горела красным, и ты ударила его. Он упал, и я… я снова стал собой.       — Я не знаю, что это было, — ответила она. Честно. Потому что не знала. Красный свет, тепло, голос из глубины, что это чёрт его дери такое?       — Но это спасло нас обоих, — сказал Юджи.       Они всё ещё были в ловушке. Их завтра могут казнить. Сукуна всё ещё спал внутри, ждал, копил силы. Спасение? Или отсрочка?       Юджи, будто прочитав её мысли, шагнул ближе. Его пальцы осторожно коснулись её руки. Он поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал.       Анами замерла. Её пальцы дрогнули под его губами — тёплыми, сухими, с трещинкой на нижней губе.       — Юджи… — начала она.       — Не надо, — перебил он. — Не надо слов. Просто… позволь мне быть рядом. Хотя бы сегодня.       Он толкнул дверь.       Анами шагнула внутрь. Итадори шагнул за ней. В комнате было темно, только луна заглядывала в окно, и её свет падал на кровать, на разбросанные книги, на пустую кружку на подоконнике.       Она замерла.       В углу, у самого окна, где лунный свет падал на стену косым светом, стояла женщина. Салатовое кимоно, залитое кровью. Ткань прилипла к животу, расползалась тёмным, маслянистым пятном. Она руками сжимали низ живота.       Она была зеркальным отражением самой Анами. Только старше. Женщина сделала шаг. Один. Её рука оторвалась от живота и потянулась к Анами, дрожащими пальцами испачканными в крови.       Она хотела что-то сказать. Анами видела, как шевелятся её губы, как складываются в беззвучное слово.       Анами моргнула.       Никого не было. Только пустой угол, лунный свет и тень от подоконника, лежащая на полу косой полосой.       — Анами? — вклинился тревожный голос Итадори.       Она повернулась к нему. Ничего не сказала.       — Всё нормально, — прошептала она.       Он усадил её на кровать. Матрас прогнулся под их весом, пружины скрипнули. Анами смотрела на свои руки. Они лежали на коленях, бледные с тонкими красными нитями под кожей. Её руки могли ударить Короля проклятий и одновременно гладить Итадори Юджи по лицу, когда он спал.       — Итадори, — сказала она внезапно — А что, если мы… убьём друг друга этими руками?       Слова вырвались сами. Она не понимала, откуда они взялись — из страха, из отчаяния?       Он не отшатнулся. Не замер. Но его пальцы, лежащие на одеяле, сжались в кулак.       — Это было бы хорошо, — ответил он. Хрипло, с горькой усмешкой, которая не коснулась глаз. — Потому что от рук совета я умирать не хочу. А от твоих… — он сжал обе её ладони, вплел свои пальцы в её, — я бы умирал и воскресал до бесконечности долго.       Он поднёс её руки к своему лбу, прижался к её костяшкам, замер на секунду, будто молился.       — Не думай об этом, Анами, — сказал он, поднимая голову. Его пальцы коснулись её волос, поправили выбившуюся прядь за ухо.       — Ты стал таким сильным, — прошептала она. Улыбнулась, прикусывая губу, чтобы не заплакать.       — Но я всё так же боюсь убивать, — сказал он. Голос сорвался, стал тише. — Все, кто мне был дорог… — он не договорил. Тяжело сглотнул, и Анами видела, как дёрнулся его кадык. — Один человек сказал мне, что я должен спасать людей.       — А мне один человек сказал, что я должна падать, вставать и снова падать.       — Дай угадаю, — он усмехнулся, и в этой усмешке впервые за долгое время мелькнуло что-то живое, тёплое. — Это был мой брат Тодо?       Анами фыркнула. Потом хихикнула. Потом они оба рассмеялись; сначала тихо, сдавленно, а потом громче, до истерики, до слёз, до боли в рёбрах. Она обожала смеяться. Любила юмор, шутки, эту способность превращать ужас в нелепость. Но последний раз она позволяла себе искренний смех в детстве, когда Кэндзи рассказывал свои дурацкие истории, а тётка за это его нравоучала, а он отвечал ей колко, с юмором, и они ругались, а она сидела на полу и хохотала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышали.       Сейчас смех затих так же внезапно, как и начался. Осталась тишина, наполненная их дыханием.       Анами поймала себя на том, что уже несколько секунд смотрит на его губы. На трещинку на нижней губе, на то, как он облизывает их, когда волнуется. Как они двигаются, когда он говорит её имя.       Итадори.       Она хотела впиться в них. Потерять контроль. Забыть обо всём — о казни, о Сукуне, о красной силе, которая спала и ждала. О том, что завтра, возможно, их не станет.       — Итадори, — хрипло прошептала она.       — Анами, — ответил он. И потянулся к ней.       Она встретила его на полпути.       Пусть горит всё огнём. Пропадает, исчезает, растворяется и гаснет. Мир, совет, проклятия, будущее, которого нет. Пусть Сукуна внутри него взбесится от чувств, что разгораются между ними. Пусть мир горит, а они танцуют на его обломках. И если это их последний день — он будет судным.       Он обхватил её щёки руками. Грубо, отчаянно в попытке удержать. Его губы впились в её. Так целуют перед смертью. Так прощаются. Так не хотят расставаться.       Анами ждала этого. Всю ночь, всю неделю, всю свою проклятую жизнь. Мурашки разлились по телу, пальцы вцепились в его плечи, потянули ближе. Он застонал ей в губы.       Его руки скользнули с её щёк на талию. Потянули неумолимо и безоговорочно — притяжение на грани апокалипсиса. Она поддалась, упала на него, и они вместе рухнули на кровать, сплетённые, сбившие дыхание.       Внутри всё расправлялось, теплело, таяло. Она чувствовала, как жар сплетается внизу живота, как хочется отдаться этому мальчишке прямо и ясно. В последний день их сумасшедшей жизни.       Анами отстранилась на секунду. Посмотрела в его глаза — карие, влажные, с красными прожилками от усталости и слёз. Встретилась со своим отражением и его желанием.       — Юджи, — сказала она.       Он замер. Его пальцы на её талии дрогнули.       — Я не хочу умирать, не узнав, каково это, — прошептала она. — Быть с тобой. По-настоящему. Не с ним. С тобой.       Он понял. Кивнул — один раз, коротко.       Его руки понеслись снимать с неё кофту. Она же в ответ стягивала с него куртку, и поцелуй не разрывался — только становился жёстче, голоднее. Они пытались напиться друг другом, как последней водой перед долгой дорогой. Последняя трапеза для приговорённых к казни.       В комнате стало жарко. Его язык вплетался в её, она простонала ему в губы — тихо, сдавленно, и он рванул стягивать с неё юбку. Ткань поддалась с треском, и его пальцы нащупали кружево её белья. Мокрое. Горячее.       Он замер на секунду. Посмотрел на неё — в глазах смешались удивление, желание, благоговение. А потом снова поцеловал, уже не сдерживаясь.       Он был одновременно нежен и голоден. Его руки скользили по её телу, изучали и запоминали изгибы. Она выводила пальцами по рельефу его мышц, по твёрдым плечам, по впадинам между рёбрами, и теплота сочилась из неё сквозь бельё, растекалась по животу, по бёдрам.       Смотри, великий Рёмен Сукуна. Смотри, как сгорают два твоих сосуда в предсмертной агонии, пока ты восседаешь на задворках на своём троне. Смотри, как выглядит настоящая любовь. Не та, что ты высасываешь с кровью. А та, что выбрана двумя.       Она прикусила его губу до солёной крови на языке. Они были непростительно близко, но невыносимо далеко. Всё ещё не так. Всё ещё недостаточно.       Когда его пальцы прошлись по её плоти осторожно и неумело, она вздрогнула, разрывая поцелуй и пытаясь вдохнуть. Воздух обжёг, но она не чувствовала его. Только его руку. Только его дыхание у своего виска.       Она выгнулась в его руках, запрокинула голову, и взглядом встретилась с его улыбкой.       О, ками-сама. Как же он был прекрасен под светом луны. Бледный, растрёпанный, с горящими глазами. Её мальчик, который обещал спасать людей, а сам едва мог спасти себя.       Сдерживаться было трудно. Она видела, как Юджи стягивает с себя штаны — торопливо, смущаясь, задевая локтем спинку кровати. Видела, как его неуверенные, холодные пальцы отводят ткань её белья в сторону, как он замирает на секунду, будто спрашивая разрешения.       Она потянула его на себя.       — Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Не останавливайся.       Он не остановился. Вошёл медленно, почти благоговейно. Анами выдохнула, внутри разлилось тепло. Юджи замер. Его лоб прижался к её, дыхание сбилось, пальцы впились в её бёдра.       — Всё хорошо, — прошептала она. — Я здесь.       Он двинулся. Неумело, сбивчиво, но она не хотела ничего другого. Его губы искали её губы, и она отвечала, кусала, целовала, пила его дыхание. Ей хотелось запомнить всё — как пахнет его кожа, как дрожат ресницы, как скользят ладони по её спине.       Она смотрела в потолок, где плясали тени от веток, и чувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Жизнь, которая всё это время была зажата в кулаке.       — Юджи, — выдохнула она его имя, словно молитву.       Он уткнулся лицом в её шею, замер на секунду. Она обняла его, прижала к себе, впустила глубже. Их любовь не обещала ничего кроме боли, поверить в этот момент было практически невозможно       Они кончили почти одновременно. Тихо, без криков. Только их дыхание смешалось, и пальцы сплелись, тела замерли в одной позе.       За окном светало.       Анами закрыла глаза. Она не знала, что будет завтра. Но сейчас, в эту секунду, она была счастлива. Впервые за всю эту проклятую жизнь.       Они лежали в темноте. Юджи не убрал руку с её талии, она не убрала ладонь с его груди.       — Завтра нас убьют, — сказал он не вопросом, а фактом.       — Знаю, — ответила она.       Помолчали.       — Жалко, — прошептал он.       — Чего?       — У нас было так мало времени...       Анами ничего не сказала. Просто прижалась к нему крепче, вдохнула запах его кожи — и запомнила. Навсегда.