Глава 19: Инцидент в Сибуе

      За пятнадцать минут до того, как их должны были официально казнить, у Анами невыносимо затекла левая нога.       Она стояла на коленях в самом центре древнего, вычерченного киноварью ритуального круга. За её спиной, тяжело и прерывисто дыша, стоял на коленях Юджи. Между ними было ровно три метра. Выверенное до миллиметра расстояние, которого параноидально требовали Старейшины. Чтобы неизвестная им техника Гематофагии не активировалась случайно. Чтобы они не могли соприкоснуться аурами. Чтобы не могли даже взглянуть друг на друга напоследок.       Их запястья были туго, до синяков стянуты особыми атласными лентами, исписанными тысячами мелких иероглифов, намертво подавляющими любую циркуляцию проклятой энергии. Каменная плита под коленями была не гладкой, как ей показалось сначала, а испещренной мелкими, острыми трещинами. Это становилось видно, только когда обреченно смотришь вниз, уткнувшись пустым взглядом в пол. В этих трещинах забилась вековая грязь, а в одной из расщелин виднелся крошечный, недогоревший комочек ритуального ладана.       Воздух в зале был тяжелым, пахнущим старой бумагой, воском и чужой смертью. Старейшины не сидели на стульях. Они возвышались над ними в непроглядном полумраке, за плотными бамбуковыми ширмами, увешанными сотнями запечатывающих талисманов. Пять безликих фигур в объемных чёрных одеждах, чьи лица были намеренно скрыты непроницаемой тенью. Олицетворение высшей власти магического мира. Консерваторы. Палачи.       От них исходил холод многовековой системы, перемалывающей людей в пыль. Видны были лишь их иссохшие, старческие руки с неестественно длинными пальцами, покоящиеся на подлокотниках. Представители великих кланов Зенин, Камо и древних семей, чьи имена простым смертным знать не полагалось.       Анами закрыла глаза и начала маниакально считать удары собственного пульса. Шестьдесят. Восемьдесят. Сто тринадцать. На сто двадцать пятом тяжелые дубовые двери зала суда с оглушительным скрипом распахнулись. Эхо ударилось о каменные стены и тревожно замерло под высокими сводами. В проёме, нарушив священную тишину, стоял       Такума Ино. Его форменная куртка была измята, маска сдвинута на лоб. Он дышал так надрывно и хрипло, будто бежал всю дорогу от самой Сибуи, не останавливаясь ни на секунду.       Само его появление здесь, во время закрытого трибунала, было немыслимой дерзостью. Такума сделал неверный шаг вперёд, и Анами увидела, как мелко, бесконтрольно дрожат его опущенные руки.       — Сибуя… — проговорил он, мучительно откашливаясь, нарушая протокол. Его голос сорвался. — Сибуя пала. Проклятия заполонили всю станцию и вырвались на улицы. Сотни. Может, тысячи. Огромный барьер неизвестного типа накрыл весь квартал. Мирные жители заперты внутри.       Он перевёл дыхание, сглатывая сухой ком в горле. Его взгляд бегал, не смея подняться на бамбуковые ширмы. — Годжо-сама… мы не можем с ним связаться. Никто не знает, где он. Связь оборвана.       Давящая аура в зале мгновенно изменилась. Воздух стал таким плотным, что Анами показалось, будто ей на плечи положили свинцовую плиту. За ширмами зашевелились тени.       — Проклятый маг, Гето Сугуру, активировал купол, — проговорил Ино, обреченно смотря в одну точку на каменном полу. — Он требует выдать ему Годжо Сатору. И угрожает открыть Врата.       Анами понятия не имела, что такое Врата. Но она смотрела на скрытые во тьме фигуры Старейшин. Она ожидала, что эти всемогущие, безликие судьи сейчас отдадут четкий приказ, проявят свою божественную власть. Но за ширмами повисла мертвая, звенящая тишина. Они не были богами. Они были напуганы. Просто их страх был холодным, выверенным и расчетливым.       — Что с сосудом Сукуны? — голос одного из Старейшин разрезал тишину. Он звучал сухо, как треск сухого пергамента, и исходил словно отовсюду сразу. — И с девчонкой из вымершего рода Яроми?       Такума Ино, вздрогнув, перевёл тяжелый взгляд на Анами, затем на Юджи. В его глазах не было жалости, только отчаяние человека, которого загнали в угол.       — Их нужно немедленно отправить на станцию Сибуя. Нам критически не хватает боевой мощи. На нижних этажах всё кишит тварями особого ранга, — предложил он.       Казнь откладывалась. Но Анами не почувствовала ни капли облегчения. Не потому, что их милостиво помиловали. Их просто переводили в другую очередь на тот свет. Им предстояло сдохнуть в Сибуе, выполняя грязную работу для тех, кто прямо сейчас выносил им приговор. Вместе с тысячами других обреченных. В тишине, наступившей после слов Ино, Анами отчетливо услышала, как за её спиной резко переменилось дыхание Итадори — он всё понял.       Пять фигур за ширмами хранили молчание. Это молчание взвешивало их жизни на невидимых весах.       — В Сибую, говоришь…       Голос принадлежал Старейшине, сидящему крайним слева. Анами уловила лишь отблеск тусклого света на седой пряди, выбившейся из-под глубокого капюшона.       — У нас просто нет других магов в резерве, — ответил Ино, почти срываясь на крик от напряжения. — Те, кто остался в городе, либо тяжело ранены, либо заперты в других секторах барьера. На нижних этажах твари плодятся быстрее, чем мы успеваем их уничтожать. Если мы не отправим туда всех, кто способен держать оружие, к утру от огромного района не останется даже пепла.       Второй Старейшина, сидевший ближе всех к ритуальному алтарю, медленно повернул голову. Анами физически ощутила этот тяжёлый взгляд, сканирующий насквозь.       — Сосуд Короля Проклятий, — произнёс он невыносимо медленно, взвешивая каждый слог, — и наследница проклятой крови Яроми. Два бомбы замедленного действия в одном, замкнутом барьером месте. Ты хоть осознаешь, чем это грозит Токио, Ино?        — Осознаю, — мрачно ответил Такума, сжимая кулаки. — Если Гето откроет Врата, проклятий станет больше, чем всех живых магов на этой планете. Тогда будет уже абсолютно неважно, кто где стоит и какие правила нарушает.       Третий Старейшина, представитель клана Камо, подался вперёд. Тусклый свет выхватил из мрака глубокие, старческие морщины вокруг рта, тонкие, плотно сжатые бескровные губы и маленькие, заплывшие жиром глаза, в которых не было ничего человеческого.       — Их официальная казнь будет отсрочена, — проговорил он строгим, скрипучим тоном судьи. — Если они чудом выживут в этой мясорубке, то предстанут перед этим трибуналом снова. И приговор будет приведен в исполнение. Если же нет… — он равнодушно, почти лениво развёл иссохшими руками, — вопросы отпадут сами собой. Мертвым суд не нужен.       Четвёртый Старейшина, молчавший до этого момента, тихо, зловеще хмыкнул.       — А что, если Рёмен Сукуна прорвет контроль мальчишки в Сибуе? Что, если эта неконтролируемая девчонка активирует свою запретную технику посреди паникующей толпы? Тогда мы потеряем не только Годжо Сатору, но и весь квартал. Вместе со всеми, кого мы якобы пытаемся спасти. — В таком случае, — голос главы Камо опустился до едва слышного, леденящего кровь шепота, — мы убьём их обоих. На месте. Любой ценой. Распоряжение об их устранении вступит в силу при малейшем подозрении на потерю контроля.       Ино промолчал. Он стоял у приоткрытой двери, и его сползшая маска открывала бледную, покрытую испариной кожу. Анами вдруг с пронзительной ясностью поняла, что он, должно быть, очень молод. Он просто держится так напряженно, хмурит брови и делает вид, что старше, потому что в этом мире иначе нельзя — сломают.       Тихий, угрожающий гул обсуждений на мгновение заполнил пространство за ширмами. Старейшины не спорили и не злились, как обычные люди. Они обменивались короткими, рублеными фразами, решая судьбу тысяч жизней так же обыденно, как торговцы обсуждают цену на рис. Внезапно Пятый Старейшина, восседавший в самом центре идеального полукруга, плавно поднял руку. Все остальные мгновенно умолкли, оборвав фразы на полуслове. Его авторитет был абсолютным.       — Решено, — произнес он. Голос его был странным: высоким, ломким, почти женским, но отдающим металлом. — Сосуд Двуликого и наследница Яроми немедленно отправляются в Сибую. Они поступают под прямое командование Нанами Кенто. Любое неподчинение карается смертью на месте. Вопрос закрыт.       С этими словами невидимое давление в зале исчезло. Анами почувствовала, как испещренные заклинаниями ленты на её запястьях внезапно ослабли и опали на каменный пол. Пальцы всё ещё совершенно не слушались, но кровь уже начала агрессивно возвращаться к онемевшим кистям, простреливая кожу тысячами мелких, болезненных иголок.       За её спиной тяжело пошевелился Юджи, разминая затекшие плечи. Двое безымянных служащих трибунала в строгих чёрных униформах бесшумно, словно призраки, вынырнули из теней и встали по бокам от Анами. Жесткие руки в белоснежных перчатках опустились ей на плечи, грубо заставляя подняться.       Колени затекли так сильно, что она совершенно не чувствовала собственных ног. Первые шаги дались с мучительным трудом: ей пришлось просто переставлять ступни, волоча их по холодному камню, пока стражники крепко держали её под локти, не давая упасть. Она не сопротивлялась. Даже не пыталась вырваться из их стальной хватки.       Когда она, спотыкаясь, проходила мимо Такумы Ино, он резко отвернулся. Не специально, не демонстративно: его напряженный взгляд просто скользнул куда-то в сторону, в глухую стену, в пустоту, как у хорошего человека, который вынужден совершать чудовищные поступки и испытывает от этого жгучую, невыносимую вину.        Анами на него не обижалась. Внутри неё было пусто. Она вообще ничего не чувствовала, кроме фантомной боли в запястьях. Уже в самых дверях она обернулась через плечо, чтобы посмотреть на Юджи. Он уже стоял на ногах. Его тоже грубо поднимали, тоже конвоировали к выходу на казнь, которая просто сменила декорации.       Они вышли из зала суда в длинный коридор. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись за ними, отсекая их от мира всемогущих Старейшин. Конвоиры безмолвно отпустили её локти, когда они оказались в тускло освещённой, пустой галерее, и отступили на шаг назад, давая им иллюзию свободы.       — Анами.       Юджи окликнул её, когда она уже почти дошла до спасительного поворота. Она медленно обернулась. Итадори стоял посреди коридора. Он сделал один уверенный шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё, пока расстояние между ними не сократилось до одного короткого, судорожного вздоха. Он протянул руку, и его большие, тёплые, живые пальцы мягко легли на её истерзанное запястье.       — Анами, послушай меня. Я с тобой, — сказал он почти шёпотом, глядя ей прямо в глаза. В его голосе не было ни единой капли сомнения. Только железобетонная уверенность. — Мы сможем. Мы пройдем через это.       Она подняла на него усталые глаза. И сквозь пелену страха и обреченности поймала его мимолетную, светлую мальчишескую улыбку. Ту самую улыбку, которой он смущенно улыбался в тот самый первый день в солнечной кофейне, когда нелепо подавился сладким моти и смешно размазал белую сахарную пудру по щеке. Анами почувствовала, как уголки её губ дрогнули. Она слабо улыбнулась ему в ответ.       Больше у них ничего не было в этом жестоком мире. Ни защиты кланов, ни покровительства Старейшин, ни даже уверенности в завтрашнем дне. Было только это: тепло его мозолистой руки на её запястье, его простые слова, сказанные торопливым шёпотом в пустом, враждебном коридоре трибунала, и абсолютно безумная, отчаянная вера в то, что они смогут выжить.       Они просто обязаны быть сильными.        — Пошли, — кивнул он, не отпуская её руку до последнего момента, и первым свернул за угол, навстречу неизвестности.       Такума Ино уже ждал их у служебного выхода из штаб-квартиры. Он напряженно стоял возле черной тонированной машины, прислонившись плечом к холодному капоту, и курил, неотрывно смотря в затянутое свинцовыми тучами небо над Токио. Он не сказал им ни единого слова, когда они подошли. Лишь выбросил окурок, коротко, мрачно кивнул и открыл перед ними тяжелую заднюю дверь автомобиля.       Анами скользнула на кожаное сиденье. Она понятия не имела, какой кошмар ждет их на станции Сибуя. Знала только одно: назад дороги больше нет. Возвращаться им было некуда. Впереди была только тьма, и они въезжали в неё добровольно.

***

      Хэллоуин — единственная ночь в году, когда люди добровольно наряжаются монстрами, чтобы с нервным смехом посмеяться над собственными страхами. Но в этот раз всё пошло не так. Настоящие монстры вышли из густой тени, превратив яркий столичный праздник в грандиозную, немыслимую бойню.       Дешевые пластиковые тыквы, расставленные в освещенных витринах, скалились уродливыми, кривыми улыбками. Вокруг колыхалось море ряженых подростков в синтетических костюмах из секонд-хенда: пьяная медсестра с намокшими под моросящим дождём чулками; бледный вампир с отваливающимся пластиковым клыком; неуклюжий зомби с зелёной краской на шее, которая под дождем потекла и стала до жути похожа на реальный, синюшный след от удушения. Всё это огромное, пестрое людское море двигалось, истерично смеялось, пило дешевый алкоголь из пластиковых стаканчиков, и никто — абсолютно никто — не смотрел вверх.       Ведь далеко не все из них могли разглядеть правду. Гигантский, непроницаемый черный купол Завесы висел над Сибуей, как глухая бетонная стена, которую ты в упор не замечаешь, пока с размаху не упрёшься в неё собственным лбом. Воздух под барьером был тяжелым, спертым, пропитанным статическим электричеством и нарастающей паникой.       Юджи стоял совсем рядом, плечом к плечу с ней. Он напряженно смотрел на бурлящую толпу, выискивая безопасный путь сквозь это людское месиво.       — Нам туда, — твёрдо сказал он, кивнув в сторону главного спуска на подземную станцию.       Анами молча кивнула, сглотнув вставший в горле ком.       Они синхронно шагнули в толпу, и её сразу же, с головой поглотило. Люди текли мимо гораздо быстрее, чем нужно, быстрее, чем в любой обычный пятничный вечер. Паника уже пустила свои ядовитые корни. Кто-то откровенно бежал, расталкивая остальных локтями, кто-то просто быстро, дергано шёл, озираясь по сторонам. Это было слепое стадное чувство, тот самый первобытный инстинкт, который заставляет косяк рыб в ужасе биться в сетях за мгновение до того, как рыбаки затянут их насмерть.       Анами изо всех сил пыталась держаться рядом с Юджи, цепляясь за яркое пятно его красного капюшона. Но людской поток был безжалостен. Какой-то крупный, потный мужчина в кожаной куртке с размаху врезался в неё плечом. Анами охнула, её ноги скользнули по мокрому асфальту, и девушку грубо отбросило в сторону, прямо к стеклу витрины кондитерского магазина, где слепящим неоном горела растяжка: «Счастливого Хэллоуина!» с мультяшным улыбающимся черепом.       Она резко обернулась, вытягивая шею. Юджи не было.       Толпа мгновенно сомкнулась, поглотив его, как океан поглощает брошенный камень. Анами встала на цыпочки, отчаянно выискивая глазами красный капюшон или знакомую макушку. Ничего. Только сливающиеся в калейдоскоп разноцветные пятна чужих курток, только мелькающие вывески, только раздражающий неон, который размазывался по уставшим глазам. Она замерла, тяжело дыша и вжавшись лопатками в холодное, влажное стекло витрины. Решила ждать. Он должен вернуться.       Пятнадцать секунд. Тридцать. Минута.       Время растягивалось в липкую жвачку. Юджи исчез. Бесследно растворился в паникующей толпе. Анами опустила взгляд на свои дрожащие, сжатые в кулаки руки. Нет. Она не будет бегать по улицам и истерично его искать. Они не дети на экскурсии. У них была одна четкая задача, одна цель, одна дорога — спуститься вниз и найти Годжо Сатору.       Она начала грубо протискиваться сквозь толпу, работая локтями, чтобы выйти к более пустой, боковой улице, ведущей к вентиляционным шахтам и запасным спускам.       — Ну что ж, — глухо сказала она самой себе, перекрывая гул сотен голосов. — Похоже, теперь я сама за себя.       И, не оглядываясь, она шагнула в зев станции, погруженный в пугающую темноту, где привычный неон уже не светил, а вместо него под потолком тревожно мигали только кроваво-красные аварийные лампы.       В бегущей навстречу толпе она внезапно наткнулась на Мегуми. Он резко вынырнул из-за спин двух визжащих женщин в костюмах падших ангелов, чьи бутафорские крылья из перьев уже облезли и жалко торчали в разные стороны. Фушигуро был один. Его школьная форма была испачкана бетонной крошкой.       — Анами? — удивлённо, с ноткой раздражения проговорил он, перехватывая её взгляд. — Ты здесь? Чёрт возьми.       Он железной хваткой схватил её за тонкое запястье и грубо потянул за собой, прочь от паникующего главного потока, вжимая в спасительную тень у бетонной стены.       — Где Итадори? Почему ты одна?       — Потерялись, — сбивчиво ответила она, пытаясь отдышаться. — Наверху, в толпе. Я не знаю, где он сейчас. Его просто снесло.       — Жди здесь, — ледяным, не терпящим возражений тоном скомандовал Мегуми. — Никуда не уходи. Я найду его.       Она посмотрела на него снизу вверх. На его плотно, до желваков сжатые челюсти, на блестящие капли холодного пота на висках, на его длинные пальцы, которые уже инстинктивно складывались в сложную печать, чтобы призвать гончих из теней. Он был собран, как натянутая тетива.       — Мегуми, стой, — начала она, пытаясь удержать его за рукав, но он даже не слушал.       — Жди, — резко повторил он, сбрасывая её руку, и в следующую секунду просто растворился в бегущей толпе, словно его поглотила сама тьма станции.       Анами осталась стоять у холодной стены. Секунду, две, три она стояла абсолютно неподвижно, спиной ощущая вибрацию бетона от топота сотен ног, и смотрела туда, где только что исчез Фушигуро.       Она не станет здесь ждать.       Ждать было некого и незачем. Юджи потерялся где-то наверху, Мегуми ушёл искать его, Годжо Сатору находился неизвестно где, в самом эпицентре этого ада, а купол проклятой энергии над головой становился всё плотнее, удушливее. Воздух гудел. Она перехватила поудобнее ножны и пошла вниз.       Ступени гигантской станции Сибуя уводили всё глубже под землю, в современный Тартар. Эскалаторы давно не работали. Люди в панике, или сами проклятия, разорвали резиновые ленты, и металлические ступени искореженно торчали вверх острыми, рваными зубами. Анами осторожно перешагивала через них, вцепившись одной побелевшей рукой за грязный поручень, а другой намертво сжимая рукоять катаны.       Внизу горел только зловещий красный свет аварийки. Люди попадались всё реже. В основном это были те, кто не успел, не смог выбежать или просто сдался. Они сидели прямо на грязном полу у холодных кафельных стен, обхватив колени руками, прижав их к груди, и смотрели в пустоту стеклянными глазами. Кто-то тихо, завывающе плакал, размазывая по лицу фальшивую кровь и настоящие слезы. Кто-то лихорадочно, беззвучно молился своим богам. Кто-то просто молчал, находясь в глубоком кататоническом шоке.       Анами не останавливалась. Она проходила мимо, заставляя себя не смотреть на них. Она не могла им помочь, не могла вывести их отсюда. Она спускалась всё ниже, на самое дно, минуя огромные транспортные уровни, которые никогда в жизни не видела раньше. B1. B2. B3. B4. Воздух становился всё горячее, суше, пахло озоном, горелым мясом и сырой землей. Здесь, на самом дне, даже аварийный красный свет мерцал слабо, готовясь погаснуть навсегда.       Нашла…       Впереди, в огромном зале станции, прямо на путях, мужчина с длинными, завязанными темными волосами и странным шрамом поперек лба стоял в окружении проклятий. Анами мгновенно замерла, вжавшись всем телом за широкую бетонную колонну, стараясь даже не дышать. Мужчина в рясе монаха не смотрел в её сторону. Всё его внимание было приковано к другой фигуре.       Годжо Сатору стоял всего в десяти метрах от темноволосого.       Анами осторожно выглянула из-за укрытия, и сердце пропустило удар. Его руки безвольно висели вдоль туловища. Она не узнавала его. Это не был тот уверенный, вечно расслабленный сэнсэй, который вальяжно разваливался на диване в кофейне. Не тот беспечный парень, который глупо шутил про корпоративные обеды. Не тот спаситель, который с ноги выбил дверь в её темной квартире и с яркой улыбкой сказал: «Считай, я тебя спас». Не тот Сильнейший, который всегда, с высокомерной грацией шёл в любой бой первым, зная, что ему нет равных.       Почему он не атакует? Почему не телепортируется? Почему не складывает пальцы для расширения территории? Почему он просто стоит, замерев, как мраморная статуя, и с непередаваемым выражением лица смотрит на этого мужчину со шрамом?       Может, он боится задеть людей? Анами бросила быстрый взгляд на испуганных гражданских, забившихся по углам платформы, не понимающих, что происходит в мире магов. Может, он сдерживает свою мощь ради них? Но это же Сильнейший Годжо! Тот, кто останавливал проклятия особого ранга, даже не поднимая пальца. Тот, чья Бесконечность не пропускала ни единую пылинку, не говоря уже об атаках. Он мог бы уничтожить врагов за миллисекунду.       Или… или он боялся не за людей?       Анами вдруг, с леденящей душу ясностью, поняла, глядя на его застывшее лицо, что этих двоих мужчин связывало нечто большее. Общая нить из далекого прошлого. Она видела на лице сильнейшего мага современности чистую, неприкрытую, человеческую боль, которой там просто не должно было быть. Зияющую уязвимость, которую он годами тщательно прятал за черной повязкой, за темными очками, за своей широкой улыбкой, за дурацкими инфантильными шутками про мороженое и рестлинг. Враг ударил его не проклятой энергией. Враг ударил его памятью.       Темноволосый монах плавно поднял руку. Рядом с ним в воздухе материализовалась странная, мерзкая плотская масса. Она с противным, чавкающим звуком раскрылась, и из неё появилась черная сфера. Маленькая точка, которая росла, росла, пока не приняла четкий облик куба, усыпанного жуткими, моргающими глазами. Врата Темницы.       Сатору не пытался убежать. Он даже не поднял руки для защиты. Он просто стоял, скованный шоком узнавания своего мертвого лучшего друга, и смотрел, как абсолютная, древняя тьма куба с хлюпаньем раскрывается, готовая затянуть его внутрь.       И в этот самый последний, неуловимый момент времени, прежде чем Врата захлопнулись, он вдруг повернул голову. Прямо туда, где Анами в ужасе пряталась за бетонной колонной.       Их взгляды встретились сквозь полумрак платформы.       Сильнейший маг, человек-божество, который прямо сейчас проигрывал свою самую главную битву, вдруг улыбнулся. А потом, как ни в чем не бывало, легко подмигнул ей. Одно короткое, быстрое движение века. Прощальный, ободряющий жест человека, который точно знал, что его сейчас запечатают, и почему-то совершенно этого не боялся.       Сфера с отвратительным хрустом костей сомкнулась, и Годжо Сатору исчез. Просто перестал существовать в этой реальности.       Воздух выбило из легких Анами. Ноги вмиг сами собой понесли её прочь. Вверх по эскалатору, перепрыгивая через три ступеньки, мимо рваных металлических лент, мимо мигающих красных ламп, мимо людей, которые сидели у стен с отрешённым взглядом смертников. Она не слышала ни своих судорожных шагов, ни фонового гула станции. Всю её голову, весь её рассудок раздирало на части одно пульсирующее, кислотное осознание: «Я ничего не сделала. Я просто стояла в тени и смотрела».       Она выбежала на поверхность, жадно хватая ртом холодный, пропитанный дымом ночной воздух. Анами тяжело прижалась дрожащей спиной к кирпичной стене какого-то здания и бессильно сползла по ней вниз, прямо в грязную лужу, зарываясь лицом в трясущиеся ладони. Её била крупная, неконтролируемая дрожь, от которой громко стучали зубы и мутило в голове.       Она видела всё это. И не сделала ровным счетом ничего.       Она не закричала, чтобы отвлечь врага. Не выбежала с обнаженной катаной из-за укрытия. Не попыталась остановить запечатывание, пожертвовав собой. Она просто трусливо стояла за колонной, как пришитая к полу. И смотрела, как единственного человека, способного удержать этот мир от краха, запечатывают в проклятом кубе.       — Слабачка, — прошептала она самой себе, и голос жалобно сорвался на хриплый скулеж. — Слабачка! Трусливая, жалкая слабачка! Слабачка!       Глухая, черная ненависть затапливала её изнутри. Ненависть к себе. За эту ничтожную слабость. За то, что не смогла преодолеть животный страх. За то, что даже не попыталась броситься вперед.       Аой Тодо когда-то говорил: «Нужно падать и вставать. Всегда вставай и борись...». Он говорил это в другом мире, в другой, бесконечно далекой жизни, когда Анами ещё наивно верила, что падать — это нормально. Что можно упасть, поплакать, а потом собраться, подняться, отряхнуть сбитые колени и пойти дальше к свету.       Но как, чёрт возьми, подняться сейчас, если внутри не осталось абсолютно ничего? Если выжжено всё дотла? Если ты собственными глазами смотрела, как твоего спасителя, твоего учителя без сопротивления запечатывают в чёрном ящике, и ты даже не пикнула от ужаса? Просто стояла за куском бетона, как побитая, трусливая собачонка, и смотрела.       Он спас её тогда, вытащил из мрака. Притащил в магический Токио, дал ей крышу над головой, дал ей шанс на нормальность, которого она, очевидно, не заслуживала. Он с улыбкой сказал ей: «Жить, Анами. Просто жить». А она не смогла даже открыть рот, чтобы крикнуть, когда ему самому отчаянно нужна была хоть секундная помощь.       Она просто бестолковая, никчемная обуза.       — Дура, — прошептала она, до крови впиваясь ногтями в собственные ладони. — Ты просто бесполезная дура.       Вокруг неё, по тротуарам Сибуи, продолжала течь безумная толпа: пьяные ряженые, испуганные гражданские и полностью потерянные люди, наткнувшиеся на барьер. Кто-то пробегал мимо, кто-то на секунду останавливался, смотрел на неё сверху вниз, но никто не подходил. Может, они боялись. Может, были слишком заняты собственным выживанием. Для них она была просто очередной пьяной девчонкой в испачканной школьной форме, которая почему-то рыдает на грязном асфальте в Хэллоуин. Мало ли таких сломанных людей сегодня в Сибуе?       Пальцы Анами с силой вцепились в собственные волосы, больно потянули их у корней, пытаясь физической болью заглушить ту моральную кислоту, которая прямо сейчас разъедала её изнутри. Ей хотелось закричать так громко, чтобы порвать голосовые связки. Выблевать, выпустить из себя всё, что накопилось: липкий страх, сжигающий стыд, абсолютную ненависть к собственной ничтожности.       Она падала всю свою жизнь, с самого детства, и каждый раз находила в себе силы вставать. Поднималась на дрожащих, тонких ногах, упрямо отряхивала колени и делала вид, что всё нормально. Но сейчас сил не осталось. Неуверенность и тьма побеждали, придавливая её к асфальту.       Анами медленно подняла тяжелую голову. Лицо было насквозь мокрым от горячих слез и ледяного дождя, волосы грязными прядями слиплись на лбу и щеках.       — Прости меня... — одними губами прошептала она, не моргая смотря в бескрайнее, затянутое черным дымом и Завесой ночное небо, в наивной, детской надежде на то, что где-то там, из своей тюрьмы, Годжо Сатору её услышит.

***

      Полная, неестественно огромная луна висела над районом Сибуя, как налитый гноем и кровью мертвый глаз. Её желтоватый свет едва пробивался сквозь плотную пелену едкого черного дыма и пыли, оседая на разрушенных улицах.       Анами сидела на коленях посреди развороченного перекрестка. Рядом валялась раздавленная пластиковая тыква, измазанная в чьей-то вполне реальной крови. В ушах стоял непрерывный, звенящий белый шум. Годжо Сатору исчез. Сильнейший маг, их щит и надежда, был запечатан. Осознание этого факта обрушилось на неё каменной плитой, раздавив волю к сопротивлению. В голове было пусто. Слишком пусто. Даже страх не мог пробиться сквозь эту плотную серую вату, заполнившую череп.       — Какая отвратительная, невыносимо скучная картина.       Голос пришёл из-за плеча. Пропитанный тысячелетней скукой и превосходством. Анами не вздрогнула. Не обернулась.       Он неспешно вышел из густой тени, отбрасываемой покореженным автобусом. Развалистой, ленивой, бесконечно хищной походкой. Это была форма Итадори, его родные, знакомые до боли черты, но само тело двигалось совершенно иначе; плавнее, опаснее, грациознее. Будто каждый сустав, каждую мышцу щедро смазали маслом и заново заточили под одну-единственную цель: уничтожать всё живое на своем пути.       Черные демонические татуировки уже расползлись по его лицу, опоясали шею, спустились на запястья. Анами смотрела на эти хитросплетения линий, и внутри неё не шевелилось ни единой эмоции. Оцепенение было абсолютным.       — Пока ты тут сидишь и жалко ноешь, — он остановился в нескольких шагах от неё, хищно облизнув губы и оглядывая масштаб разрушений, — я, пожалуй, найду себе достойное развлечение в теле твоего сопляка.       Король Проклятий ухмыльнулся, обнажая острые клыки в лунном свете. Она ничего не ответила. Даже не подняла опущенную голову. Этот пустой, стеклянный взгляд, кажется, разозлил Двуликого гораздо больше, чем если бы она истерично закричала, заплакала или попыталась с кулаками броситься на него. Ему нужна была реакция. Ему нужен был её страх.       — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, соплячка.       Он небрежно, наотмашь ударил своей большой, тяжелой рукой по её левой щеке. Удар был хлестким, голова Анами резко мотнулась в сторону, во рту мгновенно появился солоноватый привкус крови. Но она даже не вскрикнула. Медленно повернула голову обратно, глядя сквозь него.       — Плевать, да? — прошептал он тихо, почти ласково, подходя вплотную и нависая над ней скалой. — Ну что ж. Тем лучше.       Его пальцы вцепились в капюшон её толстовки. Ткань мгновенно натянулась, больно впиваясь в глотку, перекрывая кислород. Анами не сопротивлялась. Не пыталась разжать его пальцы, не царапала его руки. Сукуна развернулся, насвистывая какой-то примитивный, жутковатый мотивчик, и пошел вперёд, просто волоча её за собой. Он тащил её прямо по шершавому, усыпанному битым стеклом и кусками бетона асфальту. Ткань юбки быстро порвалась, кожа на коленях стиралась в кровь, оставляя за ними тонкий красный след, но она молчала.       — Будешь смотреть, — бросил он, не оборачиваясь, словно обращаясь к непослушной собаке. — Хорошая, покорная девочка. Широко открой глазки. Смотри и запоминай, что такое настоящая сила.       Сукуна остановился на широком перекрёстке. Улица, которая ещё пару часов назад пульсировала неоновыми огнями, была полна ряженых подростков, смеха и музыки, теперь превратилась в братскую могилу. Витрины дорогих бутиков выбиты, машины перевёрнуты и искорежены, а на асфальте среди конфетти и разорванных гирлянд виднелись жуткие, бесформенные тёмные пятна.       — Смотри, — повторил он, отпуская её капюшон. Анами безвольно осела на землю. Он лениво поднял руку, растопырив пальцы.       Проклятая энергия, густая, зловонная и темная, цвета ржавой венозной крови, сконцентрировалась в его ладони. Одно короткое, рубящее движение — и многоэтажное офисное здание напротив сложилось внутрь самого себя, словно карточный домик, по которому ударили молотком. Невидимые лезвия Рассечения превратили несущие опоры в пыль. Стены рухнули с оглушительным ревом, поднимая столб серой пыли, стёкла брызнули во все стороны смертоносным дождем.       И когда первый грохот стих, в наступившей звенящей тишине стало отчетливо слышно, как где-то там, под многотонными бетонными плитами, истошно плачет и зовет маму выживший ребёнок.       Анами крупно дёрнулась, её парализованное тело наконец инстинктивно подалось вперёд, но тяжелая, горячая рука Сукуны мгновенно опустилась ей на плечо, с силой вдавливая обратно в асфальт.       — Стоять, — приказал он, и голос его стал тихим, обманчиво нежным. — Ты здесь не для того, чтобы играть в героиню и спасать мусор. Ты здесь для того, чтобы смотреть.       Плач оборвался вторым, коротким взмахом его руки.       Он пошёл дальше, снова схватив её за шкирку и волоча за собой сквозь дым. Квартал за кварталом. Здание за зданием. Он совершенно не торопился. Иногда он останавливался, с интересом гурмана выбирал цель, небрежным взмахом уничтожал её вместе с кричащими внутри людьми, и шёл дальше.       Анами не кричала. Не просила его остановиться. Не умоляла пощадить их. Потому что знала, с леденящей душу ясностью: это абсолютно бесполезно. Он был прав. Она — не спаситель. Она — та самая трусиха, что не смогла помочь Годжо. Та, кто не имеет ни капли сил, чтобы остановить Сукуну. Та, кто просто идёт рядом и позволяет тащить себя сквозь этот ад, как сломанную игрушку.       Она была его соучастницей. Не по желанию. По собственной слабости.       Наконец, ему наскучило её тащить. На очередном перекрестке он с силой швырнул её в сторону, в груду обломков, как ненужную вещь.       Спина Анами болезненно ударилась о металлический край разбитой витрины. Она хрипло, со стоном выдохнула, когда острые осколки стекла глубоко впились в её ладони. Девушка осталась лежать среди строительного мусора, битого пластика, обрывков неоновых вывесок и луж крови. Она просто смотрела в черное небо.       Полная, идеальная луна равнодушно смотрела на неё в ответ сквозь прорехи в дыму.       Сукуна медленно, грациозно подошёл к ней. Его длинные пальцы с видимым отвращением, но жестко схватили её за испачканный в пыли подбородок и с силой запрокинули её голову вверх, подставляя бледное лицо лунному свету. Его губы грубо, собственнически впились в её рот.       Звериные клыки сжались на её нижней губе, безжалостно прокусывая тонкую нежную кожу до мяса.       Анами тихо зашипела от острой боли и почувствовала, как горячий, шершавый язык Короля Проклятий скользнул по открытой ранке. Он жадно слизывал её кровь. Глотал её.       Когда он отстранился, его глаза загорелись ещё ярче, пылая в темноте, как раскалённый в кузне металл. Он узнал этот вкус.       — М-м, — довольно выдохнул он прямо ей в окровавленные губы. — А ты всё такая же сладкая на вкус, моя дорогая Масако. Даже когда плачешь от бессилия в теле этой слабачки.       Он отшвырнул её лицо и, усмехаясь, резко развернулся. Из моря ревущего пламени на перекресток выступил Дзёго. Два проклятия, два абсолютных монстра, сошлись в смертоносном, завораживающем танце в самом центре разрушенного района.       Анами так и осталась лежать на земле, спиной прижимаясь к холодному бетону, и смотрела, как они двигаются с нечеловеческой скоростью. Сукуна атаковал первым: небрежный, но сокрушительный рывок, удар, от которого сам воздух сгустился в плотную волну, разметавшую многотонные бетонные блоки в стороны, как пушинки. Дзёго попытался блокировать, возводя стены из лавы, но его с легкостью отбросило назад.       Внезапно Сукуна остановился и издевательски поднял руки к небу. Сначала между его ладонями появился крошечный огненный язычок. Затем он превратился в сферу, которая начала неумолимо расти. Шар рос, рос, пока не стал размером с человеческую голову, затем с машину, с многоэтажный дом. Огненный метеорит пульсировал, как живое, раскаленное сердце. От него исходил жар такой чудовищной силы, что у Анами мгновенно высохли слезы и невыносимо защипало глаза. Воздух вокруг плавился, дышать стало больно.       Сукуна легко, одной рукой держал это миниатюрное солнце над головой.       — Внимательно любуйся, Яроми! — весело крикнул он, даже не оборачиваясь к ней, перекрывая гул пламени. — Такое роскошное шоу не каждый день увидишь!       Анами смотрела. Она физически не могла отвести взгляд. Всё вокруг залило кроваво-красным светом. Это и была её персональная, проклятая участь. Просто беспомощно лежать на земле и смотреть, как чудовище, живущее в теле самого дорогого ей человека, смеясь, сжигает целый город дотла.       — Красиво… — полубезумно прошептала она пересохшими, окровавленными губами.       Её сорванный голос утонул в оглушительном грохоте. Огненный шар рванул вниз, разрывая пространство, разрывая черное небо, сжигая в пепел всё, что ещё оставалось от её слабой человеческой надежды.       Мир вокруг перестал существовать. Сначала была вспышка — такая невыносимо яркая, что Анами до боли зажмурилась, но белый свет всё равно пробился сквозь веки, навсегда выжигая на сетчатке багровые пятна. Затем пришла горячая, удушающая ударная волна. Она с силой ударила в грудь, вышибая остатки кислорода из легких, грозя превратить кости в пыль.       Сильная, жесткая рука подхватила её за талию ровно за долю секунды до того, как асфальт под её спиной превратился в кипящую, пылающую крошку.       Сукуна грубо, собственнически прижал её к своей груди. Рывок — и они уже не на плавящейся земле, а высоко в воздухе. Они парили над ревущим пламенем, над густым черным дымом, над городом, который прямо сейчас полыхал, как гигантская жертвенная свеча.       Двуликий бежал прямо по отвесным стенам уцелевших небоскребов: вертикально, как огромный паук, для которого не существовало гравитации. Он перепрыгивал с рушащегося карниза на карниз, с балкона на балкон, пока далеко внизу не остались только расплавленные крыши. А потом они взлетели на самую высокую точку. Туда, откуда вся Сибуя была видна как на ладони — как гигантская, детальная карта ада, расчерченная бурлящими огненными реками.       Где-то там, далеко внизу, Дзёго сгорал заживо в собственном пламени. Сукуна даже не удостоил его прощальным взглядом.       — Хорошо потанцевали, — с искренней, ленивой скукой произнёс Король Проклятий.       Анами смотрела на его профиль в свете пожаров. Лицо чудовища. Лицо древнего монстра, который только что сжёг огромный квартал, который убивал без счёта, который не знал ни жалости, ни пощады. Но глубоко-глубоко, под этими жуткими черными татуировками, она всё ещё видела его. Итадори Юджи.       Она любила его. Этого доброго, неуклюжего мальчишку с дурацкой стрижкой и золотым сердцем. Любила так сильно, что внутри всё переворачивалось и рвалось на части даже сейчас, даже когда его тело безраздельно принадлежало другому.       И пусть он станет самым мерзким существом из магического мира. Пусть его руки будут по локоть в крови невинных, а глаза — красными от чужой проклятой энергии. Он всё равно будет её. Её Юджи. Её личное чудовище. Её смертоносное проклятие.       Вокруг догорал дотла мир.       Сибуя горела: не вся, но те густонаселенные кварталы, которые Сукуна выбрал для своей извращенной игры, превратились в руины. Густой, черный дым поднимался к ночному небу, застилая луну. Жаркий ветер нёс удушливый запах гари, плавленого металла и копоти.       Анами, дрожа всем телом, прижалась испачканной щекой к его твердой груди. Она слушала ровный, мощный стук. Чьё это было сердце? Юджи или Сукуны? Может, их обоих сразу. Может, между ними уже давно не было никакой разницы.       — Замёрзла? — насмешливо спросил он, чувствуя её дрожь. В его голосе не было ни капли заботы, только садистское удовольствие от её сломленности.       Она куталась в объятиях врага. Того, кто только что убил десятки тысяч людей. Того, кто сжёг этот город. Того, кто носил лицо человека, которого она любила.       Внизу разгорался погребальным костром Токио. Над ними медленно оседал пепел. А она стояла на крыше, запертая в руках чудовища, и смотрела на чудовищную, апокалиптическую картину, написанную кровавыми мазками и выжженную пламенем самой тьмы.       — Ну вот и всё, маленькая Яроми, — прошептал он ей в самую макушку, крепче прижимая к себе. — Ты принимала в этом участие вместе с ним. Вместе со мной. Теперь мы снова единое целое.       Среди огня и пепла вера окончательно сгорала, искаженно, больно тлела любовь, и навсегда задыхалась надежда.