Глава 20: Итадори Юджи мёртв

      Он сидел на бетонном крошеве. Вернее, на том, что осталось от перекрытий некогда многоэтажного здания. Невидимый панцирь из остаточной проклятой энергии, казалось, намертво сросся с его кожей, стал второй, уродливой костью, от которой невозможно избавиться. Итадори совершенно не чувствовал своего тела — не было ни холода, ни боли от ссадин. Была только тяжесть. Глухая, бетонная, бесконечная, как проклятая ночь. Казалось, это никогда не кончится.       Осколки Сибуи простирались вокруг на километры, теряясь в ядовитом дыму. Возможно, раньше прямо здесь был светлый магазин. Место, где люди покупали еду после работы, смеялись, строили планы на выходные, звонили близким. Теперь здесь был только он. Пепел. И она.       Тело Анами неподвижно лежало в серых обломках, всего в нескольких шагах от него. Её поза была неестественной, изломанной, будто сама земля разверзлась и брезгливо выплюнула её обратно. Они стали врагами. Для этого разрушенного мира. Для выживших магов. И, что самое страшное, для самих себя.       Он до одури, до кровавых следов от ногтей на ладонях хотел содрать кожу с собственного лица. Он хотел вырвать свои глаза, которые в мельчайших деталях видели, как его собственные руки творят на улицах абсолютный ад. Он не помнил, не понимал, как дошёл до этого. Знал только одно: пока его сознание билось в запертой клетке, его пальцы с легкостью разрывали человеческую плоть, а демонический смех Сукуны гулким эхом отдавался в рушащихся зданиях. Он не смог спасти никого. Ни тех, кого поклялся защищать, ни сэнсэя, ни случайных прохожих.       Смерть? Он сглотнул вязкую, горькую слюну. Он не заслужил такой милости. Смерть — это прощение. Легкое отпущение грехов. А ему нужно было гнить. Жить и гнить вечно. Чтобы каждый проклятый атом его тела до конца времён помнил цену его непомерной силы. А рядом с ним теперь — только ледяной моросящий дождь, непроглядная тьма и тело девушки, которую он когда-то так бережно держал в объятьях, а теперь до смерти боялся даже коснуться.       Анами пришла в себя с тихим, надрывным стоном. Он сидел, сжавшись в комок, прижавшись спиной к груде искореженной арматуры, и просто смотрел. Его Анами. Его единственный якорь в кровавом хаосе, к которому прямо сейчас рвалась и выла вся его израненная душа. Но между ними теперь пролегала бездонная пропасть, доверху вымощенная трупами, убитыми его руками. Он не мог сделать даже шаг. Не мог прижать её к себе, чтобы успокоить. Мог только смотреть.       — А… Анами… ты как? — его голос прозвучал как шелест сухих листьев.       Он поднялся, пошатываясь, как пьяный, и сделал первый, неуверенный шаг к ней.       — Что… что произошло? — она болезненно щурилась, с силой давя грязными пальцами на виски, пытаясь собрать реальность воедино.       — Ты ничего не помнишь? — выдохнул он, и в его сорванном голосе прорвалось эгоистичное, жалкое облегчение. Пусть лучше она не помнит. Пусть не знает.       Он неуклюже помог ей подняться. Его пальцы предательски дрожали, когда он коснулся её локтя, и он тут же инстинктивно отдёрнул руку, словно обжегся о раскаленное железо.       — Только обрывками, — прошептала она, оглядывая кратер, бывший когда-то городом.       — Нам нужно уходить отсюда. Быстро. Я… я знаю одно уцелевшее место. Просто доверься мне, пойдём, — быстро, глотая слова, проговорил он дрожащим голосом.       Они, спотыкаясь, выбрались из остова разрушенного здания. Мир, открывшийся их взглядам в бледном свете луны, был гигантским пепелищем. Улицы были усыпаны бетонными плитами, перевернутыми, сгоревшими машинами и обрывками чужих жизней. В сыром ночном воздухе густо пахло горелой проводкой и железом крови. Они шли по руинам молча, и с каждым сделанным шагом желудок Итадори скручивало болезненным спазмом. Он сотворил это. Это его руки, его проклятая сила, его человеческая слабость. И он насильно вплел в кромешный ад Анами. Теперь они бежали от целого мира, который с полным, неоспоримым правом жаждал получить их головы на блюде.       Спустя пару часов изматывающего пути они пересекли границу катастрофы и добрались до отдаленного спального района. Маленькие двухэтажные домики стояли здесь вплотную друг к другу, прижимаясь, как испуганные дети. Половина улиц на окраине тоже пострадала от ударных волн, но тот старый дом, который они снимали… он чудом уцелел. По злой иронии судьбы, он остался не тронутым его же стихийным безумием. Он чуть не рассмеялся в голос — горьким, истеричным смехом, срывающимся на звериный вой.       Он грубой силой выломал перекошенный замок и быстро ввёл Анами внутрь. В коридоре пахло затхлостью и пылью. Он бросился к окну и распахнул створку, чтобы впустить морозный воздух.       — Садись, — он нервно указал на старый продавленный диван с уродливым цветочным чехлом.       Сам он прошел к тумбочке в прихожей — там всегда валялась всякая мелочь и ключи. Нашарил в темноте несколько смятых купюр, сунул их в карман промокшей толстовки.       — Я сбегаю, куплю воды и какой-нибудь еды. Просто подожди меня здесь, хорошо? Никуда не уходи.       Юджи мельком взглянул на девушку. Она сидела на самом краю дивана с абсолютно пустым, остекленевшим взглядом, вцепившись пальцами в колени. От одного вида её сломанности его самого так сильно затошнило, что к горлу подступила желчь.       Она медленно кивнула. Он кивнул в ответ — зачем-то, машинально, как сломанная кукла, и, глубоко натянув капюшон на голову, выскочил на улицу.       Он сделал всего несколько неровных шагов по мокрому, блестящему асфальту, и реальность окончательно накрыла его бетонной плитой. Тошнота подкатила к горлу огромным комом. Его непреодолимо потянуло блевать. Юджи с размаху рухнул на колени прямо в грязную лужу. Он со звериным рыком ударил кулаками по асфальту — раз, другой, третий, пока костяшки не содрались в кровь, оставляя на земле красные пятна. Потом он начал бить плашмя ладонями по лужам, грязная, ледяная вода летела во все стороны, пачкая его лицо.       — Что я наделал? — хрипел он, задыхаясь, захлёбываясь мелким дождём, слезами и собственной слюной. — Что я, чёрт возьми, наделал?!       Горячие слёзы смешивались с ледяным дождем и непрерывным потоком стекали по его щекам. Вся его хваленая, титаническая физическая сила, все его тренировки и клятвы оказались абсолютно бесполезным мусором. Он не мог исправить ровным счетом ничего. Не мог отмотать время назад, чтобы не глотать тот палец. Он мог только трусливо бежать, прятаться по щелям, как крыса, и смотреть, как та, кого он любил больше собственной жизни, смотрела на него пустыми глазами чужого человека.       — Успокойся, пацан, — внезапно прозвучал в его голове противный, бархатисто-сладковатый голос Сукуны. Шёпот доносился из самой гнилой, темной глубины его сознания. — Выглядишь просто жалко. Ты сам отдал мне контроль. Наслаждайся плодами.       Итадори до хруста сжал окровавленные кулаки, отказываясь отвечать монстру.       Может, через пять минут, может, через полчаса — он с трудом встал. Тошнота немного отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту, а дождь стал только сильнее. Сунув трясущиеся руки глубоко в карманы, он, сутулясь, побрёл в сторону уцелевшего на перекрестке комбини.       Огромная стеклянная витрина была разбита вдребезги, осколки хрустели под кроссовками, но автоматическая дверь ещё криво держалась на погнутых петлях. Внутри мигали уцелевшие люминесцентные лампы.Он схватил с покосившейся полки две бутылки минеральной воды и пару пластиковых упаковок с онигири, даже не глядя на сроки годности. Пальцы были скользкими от дождя и крови, совершенно не слушались, он чуть было не выронил еду на кафельный пол.       На кассе, естественно, никого не было. Он аккуратно, словно боясь нарушить какой-то священный ритуал нормальной жизни, положил смятые, мокрые купюры на резиновую ленту. Пусть лежат. Какая теперь разница.       Внезапно снаружи, из небольшого динамика системы оповещения над дверью магазина, раздалось шипение. Голос диктора пробивался сквозь плотные радиопомехи:       «…всем выжившим гражданам настоятельно рекомендуется не покидать убежища… сохраняйте спокойствие… в районах Синдзюку и Сибуя зафиксированы аномальные разрушения… военные силы…»       Услышав это, Итадори сорвался с места. Он выбежал на улицу, желая оказаться как можно дальше от новостей, от реальности, что монотонно лилась из динамика. Пластиковый пакет с водой и едой больно хлестал его по ноге при каждом шаге. Он бежал по разбитому асфальту, перепрыгивая глубокие трещины в земле, и в его гудящей голове билась только одна паническая мысль: Анами там одна. Им нужно держаться вместе. Если он потеряет еще и её, он просто пустит себе пулю в лоб.       Он ураганом влетел в прихожую их дома, с силой захлопнул за собой дверь и, тяжело дыша, прислонился к ней горячим лбом. Пакет громко, раздражающе шуршал в его дрожащей руке. С трудом отклеившись от двери, Итадори прошёл в гостиную, к дивану, где в той же позе сидела Анами. Он опустился перед ней на одно колено и трясущимися руками протянул холодную бутылку воды.       — Нужно… нужно немного поесть… — прошептал он, уставившись в пол, будто пытаясь убедить в этом самого себя.       Анами не взяла бутылку. Она медленно подняла голову.       — Мы убили всех этих людей? — её голос, сначала тихий, вдруг сорвался на хриплую, отчаянную злость. — Это сделали мы?! Моя пробудившаяся кровь и твой демон?!       Эта фраза стала последней каплей. Натянутая струна терпения, которого у него и так давно не было лопнула.       — Это сделал Я, Анами! — он выронил бутылку и рухнул на колени прямо на старый ковер, в отчаянии схватившись за голову обеими руками. — Не ты! Слышишь?! Это всё только я! Я разрушил полгорода! Я убийца!       Они просидели в этой густой, удушающей тишине еще несколько минут. Слышно было только, как по окну барабанит дождь, и как сбито, с хрипом дышит он.       А потом невыносимая, тягостная, уродливая нить общей травмы с силой дёрнула их за оголенные кончики нервов — прямо друг к другу. Итадори, не отдавая себе отчета в том, что делал, просто резко поднялся с пола и рухнул на диван рядом с ней. Непозволительно близко.       Его большая, всё еще испачканная кровью и уличной грязью рука жестко впилась в её затылок, путаясь в волосах, и грубо, с силой притянула её лицо к себе. Он поцеловал её. Жадно, больно, касаясь её сухих, горячих губ, как последний идиот, который в глубине души всё ещё верит в то, что любовь способна исцелять зияющие раны. Этот поцелуй был на вкус как слезы, пепел и железо.       Она не отстранилась. Она ответила, сжимая кулаки на его мокрой куртке.       Они тонули, захлебывались друг в друге, как два отчаявшихся самоубийцы в своём последнем объятии перед шагом с крыши. Сломленные, конченные психопаты, сумевшие чудом пронести это проклятое, болезненное чувство сквозь кровавую бойню, которую сами же и устроили. Забывая обо всём грязном, рухнувшем мире вокруг них.

***

      Прошло около недели с той страшной ночи. Недели, которая растянулась в бесконечную, удушливую вечность.       Итадори полностью ушёл в себя. Он заживо разлагался в своей старой, пыльной комнате, превратившись в бледную тень, насмерть придавленную бетонной тяжестью чужой вины. Его некогда могучее, тренированное тело, созданное для защиты слабых, теперь стало для него невыносимой обузой. Каждый мускул, каждое сухожилие напоминали ему о той чудовищной силе, что обернулась кровавой чумой. Он часами лежал на сбитой кровати, уставившись немигающим взглядом в потолок с осыпавшейся штукатуркой, и Анами знала: он видит там не трещины. Он видит там лица. Сотни лиц, искажённых предсмертным ужасом, застывших в последнем, беззвучном крике под обломками Сибуи. Его дыхание было пугающе медленным, прерывистым и тяжелым, словно каждый вдох требовал титанических усилий.       Он не подпускал её к себе слишком близко. Он не отталкивал её физически, не кричал — у него просто не осталось на это сил. Итадори просто уходил. Как только она пыталась заговорить, он молча вставал, накидывал куртку и выходил из стылого дома, бесцельно бродя по полуразрушенным, заснеженным улицам окраины, и возвращался лишь глубокой ночью, промерзший до костей, с пустыми, мертвыми глазами.       Анами же оставалась в гостиной. Она была добровольной пленницей старого дивана и мерцающего болезненным голубоватым светом телевизора, который работал с жуткими перебоями из-за поврежденных линий передач. Она смотрела абсолютно всё подряд, лишь бы не оставаться в звенящей тишине: дурацкие дневные мелодрамы, старые, несмешные комедии, глупые ночные шоу.       И новости. Она всегда, как завороженная, возвращалась к экстренным выпускам новостей.       Спустя пару часов белого шума и ряби, экран внезапно ожил. Очередной репортаж. Какой-то бледный журналист в защитной каске и тяжелом бронежилете стоял на фоне знакомого, но до неузнаваемости искалеченного, стертого в порошок пейзажа. Того самого кратера, что создал… он.       «…в центре Токио произошёл беспрецедентный катастрофический инцидент… точное число погибших мирных граждан всё ещё устанавливается, но счет уже идет на тысячи… район Сибуя остаётся полностью изолированной, мертвой зоной… спасатели продолжают безнадежные поисковые операции под завалами…»       Дикторский голос был сухим, но каждое произнесенное слово било по оголенным нервам за стеной раскалённым железным прутом.       Дверь комнаты Итадори с грохотом распахнулась, ударившись о стену.       — Тебе не надоело?! — его голос был низким, пугающе хриплым от длительного, болезненного молчания. Он резко выхватил пластиковый пульт из её дрожащих рук и с неконтролируемой силой вжал кнопку выключения. Экран погас. — Я его сломаю к чёртовой матери! — выпалил он с надрывом, тяжело дыша, глядя на чёрный прямоугольник телевизора как на живого врага, как на источник всех своих мук.       — Я просто хочу знать, что там происходит! — вскрикнула Анами, вскакивая с дивана. В её глазах стояли слезы бессилия. — Мы не можем просто прятаться и делать вид, что ничего не было!       — Есть такие вещи, о которых лучше не знать, Яроми! — прорычал он в ответ. Имя её клана резануло слух. Он посмотрел на неё взглядом загнанного волка, а затем резко развернулся и ушел обратно, с яростью захлопывая за собой дверь. С потолка посыпалась белая пыль.       Она так и осталась стоять посреди гостиной. А затем опустилась на пол и просидела в полной, оглушающей тишине до глубокой ночи, обхватив колени руками.       Ближе к двум часам ночи телевизор удалось включить снова, но работал только один кабельный канал о дикой природе. Анами тупо, не моргая, смотрела передачу про бабочек-однодневок: они вылуплялись из коконов, отчаянно кружили над водой несколько часов, спаривались и падали замертво, исполнив свой короткий, бессмысленный долг. Сонливость и нервное истощение уже одолевали её, когда она потянулась к пульту и вдруг услышала скрип снега.       Шаги на улице. Тяжелые, размеренные. Совсем рядом.       Их нашли… — мелькнула паническая мысль. Проклятия? Наёмники ассоциации?       Дверь в их временное убежище не закрывалась с тех пор, как Юджи в приступе гнева сломал хлипкий замок. Анами решила не дожидаться удара в спину. Она схватила с кухонного стола короткий нож и шагнула во тьму коридора. Выскочив на крыльцо, она с размаху врезалась в большое, неестественно плотное мужское тело и с ужасом отшатнулась назад. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая кислород.       Чосо.       Она глухо вскрикнула, отступая к стене, выставляя перед собой лезвие кухонного ножа. Она слишком хорошо помнила этого человека-проклятие по той жуткой квартире, где он и смеющийся Махито держали её в заложницах, как кусок мяса. Тогда он смотрел на неё абсолютно спокойно, безразлично, словно на неодушевленный предмет. Сейчас его взгляд был почти таким же.       — Что тебе нужно? Уходи! — она отступила ещё на шаг, напрягаясь всем телом.       Чосо даже не дрогнул при виде жалкого оружия. Холодный лунный свет упал на его необычное, болезненно-бледное лицо с темной полосой поперек переносицы. Он выглядел измотанным, но не агрессивным.       — Поговорить. Опусти нож. Я не враг тебе, Анами. И никогда им не был по своей воле.       — Ты держал меня связанной вместе с Махито! — прошипела она, не опуская руки.       — Да, — легко согласился он. В его голосе не было ни капли раскаяния, лишь сухая констатация фактов. — И теперь я пришёл сюда, чтобы исправить то, в чём тогда слепо участвовал. Мои приоритеты изменились.       Анами не опустила руки, но и не бросилась в атаку. Разум подсказывал: они с Юджи и так сейчас одни против всего грёбаного мира. Если бы Чосо действительно хотел их убить, в их нынешнем, раздавленном состоянии ему бы не составило ни малейшего труда это сделать. Он мог бы просто пробить ей грудную клетку Техникой Пронзающей Крови еще до того, как она успела бы моргнуть.       — Заходи, — глухо сказала она, опуская нож, и развернулась первой, впуская монстра в их дом.       На холодной кухне она дрожащими руками зажгла старую газовую конфорку, поставила закопченный чайник. Из всей еды у них оставалось лишь несколько помятых пачек лапши быстрого приготовления и абсолютно пустая хлебница. Чосо аккуратно сел за расшатанный стол, сложив руки перед собой, не произнося ни слова, внимательно наблюдая за её движениями. Она молча поставила перед ним щербатую чашку с дешевым мятным чаем.       — Юджи целую неделю не выходит из комнаты. Он раздавлен виной за тот кошмар, что создал Сукуна его руками, — тихо, монотонно проговорила она, опершись бедром о столешницу и глядя в облезлую стену. — А я… — она запнулась, горло болезненно сжалось.       — Я стояла там, за бетонной колонной, и просто смотрела, как Годжо-сэнсэя, самого сильного мага, поглощает Тюремный Врата... А потом я видела, как Сукуна… — голос предательски дрогнул. — Я видела, как он с улыбкой уничтожал Сибуя. И я не остановила его. Я ничего не смогла.       Чосо молчал, не перебивая, давая ей выговорить эту ядовитую боль.       — Сколько их там погибло? — спросила она, резко повернувшись к нему. — Ты ведь знаешь, да? Скажи правду.       — Сотни, — спокойно ответил полукровка, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Может, тысячи. Сейчас эти цифры не имеют значения.       — Не имеют значения?! — она почти сорвалась на крик, ударив кулаком по столу. — Он убивал невинных людей, а я просто стояла и смотрела!       — А ты ничего не могла сделать. Точно так же, как и он, — Чосо медленно поднял глаза и кивнул в сторону закрытой двери комнаты Юджи. — Вопрос сейчас не в том, кто из вас больше виноват. Вопрос в том, что вы намерены делать дальше.       Она яростно вытерла щёки тыльной стороной ладони, сама не заметив, когда именно начала плакать.       — Зачем ты вообще пришёл сюда? Чего тебе надо?       — Я хочу спасти Итадори. Он мой младший брат, — Чосо отпил горячий чай, ничуть не обжегшись, и помолчал, подбирая слова. — И я знаю о древней технике твоего клана. Гематофагия. Управление проклятой кровью. Это роднит нас. Сукуна планирует использовать тебя, твою плоть и твою суть, чтобы полностью вернуть себе бессмертное тело.       — Я ничего об этом не знаю, — покачала головой Анами, чувствуя, как внутри разрастается холод.       — Знаешь гораздо больше, чем думаешь. Инстинкты крови не стереть, — уверенно произнес Чосо. — Послушай меня. Если Сукуна получит желаемое тело, никто из нас не выживет. Ни люди, ни маги, ни даже проклятия. Никто. Мир превратится в его личную скотобойню.       Анами неотрывно смотрела на него. В его нечеловеческом голосе сквозила многовековая усталость, но и, как ей показалось, отчаянная надежда.       — Почему я должна тебе верить?       — Потому что у тебя просто нет другого выбора, — просто сказал Чосо. — И потому что я никогда не лгу, когда дело касается моей семьи.       Она медленно кивнула, от бессилия и безысходности, и сделала неуверенный шаг в сторону гостиной. Чосо не сказал больше ни слова. Он только смотрел прямо перед собой, в серую стену. Он выглядел как существо, которое привыкло ждать десятилетиями.       Дверь в коридоре протяжно скрипнула.       Итадори вышел из своей комнаты. Он двигался медленно, шаркая ногами, как глубокий старик. Его воспаленные, красные, бесконечно уставшие глаза, окруженные черными тенями, тяжело застыли на фигуре Чосо.       — Что тебе нужно? — спросил он. Голос звучал неестественно низко, с дребезжащей хрипотой, как у человека, который не издавал ни звука несколько долгих дней.       Чосо аккуратно отставил кружку на стол.       — Я хочу помочь. Тебе и ей.       Юджи глухо, изломанно усмехнулся. Этот звук был похож на кашель висельника.       — Помочь? Всё уже давно решено, Чосо. Мы чудовища. Оба. Разве ты не видишь?       Он бессильно развёл руками, показывая на себя. Анами с ужасом понимала, что он полностью сдался. Что он смирился с тем, что слаб, что он ничего не может изменить, что они оба навсегда погрязли в этом гулком, черном болоте собственной вины.       — Я вижу перед собой двоих сильных магов, — твердо ответил Чосо, не отводя взгляда. — Намного сильнее, чем вы сами о себе думаете.       — Ты грёбаный оптимист. В нашем дерьмовом мире это непозволительная роскошь.       — Я смотрю на вещи абсолютно реально. Сукуна не остановится. И Кэндзяку тоже. Ты должен встать и попытаться всё исправить. Ради неё. Ради тех людей, что еще остались живы.       Юджи медленно опустил взгляд на Анами. Она не отвела полных слез глаз. Он шагнул к ней, наклонился и осторожно, почти невесомо, стёр влажную дорожку с её щеки подушечкой большого пальца. Это мимолетное прикосновение было невыносимо грубым от мозолей и пронзительно нежным одновременно.       — Ради неё, — прошептал он, и его голос сорвался, треснул. — В Сибуе… я хотел убить её своими руками, чтобы она не досталась ему. Чтобы спасти её от участи сосуда. Какой же я больной дурак…       Чосо помолчал, давая им эту секунду слабости, а затем тихо, философски проговорил: — А разве это не самая истинная форма любви в нашем проклятом мире? Когда ты готов освободить дорогого человека, даже если для этого придётся его убить и взять этот грех на свою душу?       — Я не знаю! — Юджи с силой, до красных пятен потёр переносицу обеими руками. — Мы запутались, Чосо! Мы до смерти устали. Мы просто хотим покоя! Чтобы это всё закончилось!       — Итадори Юджи, которого я знал, доказывал бы обратное. Он бы сражался.       — А его больше нет! — истошный, звериный крик вырвался из груди Юджи. Этот крик был надрывным, жутким и совершенно чужим.       Он метнулся к пыльной полке у стены, схватил старую фотографию в простой деревянной рамке. С выцветшего снимка беззаботно улыбался счастливый мальчик со светящимися глазами — он сам, еще до того рокового дня в оккультном клубе. Он со всей силы швырнул рамку на кухонный стол. Стекло с оглушительным треском брызнуло во все стороны, паутина мелких трещин навсегда скрыла эту наивную улыбку.       — Он?! Так его давно нет! — орал Итадори, указывая трясущимся пальцем на осколки. — Он умер в тот самый грёбаный день, когда проглотил этот проклятый палец! Он умер, когда стоял там и смотрел, как демон внутри него с улыбкой жрёт людей тысячами! Ты пришёл в гости к трупу, Чосо! Итадори Юджи мёртв!       Он стоял посреди кухни, тяжело, с хрипом дыша. Его широкие плечи были напряжены до предела, грудная клетка ходила ходуном. В его потухших глазах плескалась такая концентрированная, всепоглощающая боль, что Анами больше не могла на это смотреть. Она отвернулась, болезненно прижалась щекой к холодной, жесткой спинке дивана и крепко зажмурилась, желая исчезнуть.       Она не знала, что сказать. Не знала, можно ли вообще подобрать хоть какие-то слова, способные заклеить черную дыру в его груди. Она только слышала, как Юджи дышит — часто, прерывисто, на грани истерики, — и как Чосо хранит абсолютное, нерушимое молчание.       А затем раздался спокойный, уверенный голос Чосо:       — Я никуда не уйду. Даже если ты попытаешься прогнать меня силой. Ты нужен ей, Юджи. А она, больше чем кто-либо, нужна тебе.