Глава 21: Холод Ямагаты

      Хлопья снега падали на его нос.       Он не смахнул их. Пусть лежат. Тают. Стекают за воротник, холодными пальцами скользят по шее. Ноги несли его по дороге, которая сужалась, терялась в белом мареве, но он всё равно шёл, потому что остановиться было страшнее. Если остановишься начнёшь думать. А думать он не хотел. Снег скрипел под подошвами. Он поймал себя на том, что дышит в такт этим шагам.       По обе стороны дороги тянулись пустые поля. Белые и ровные, без единого следа. Ни зверя, ни человека. Только снег и тишина.       Он сунул руки глубже в карманы, сжал пустоту. И пошёл дальше. Идти было некуда, а остановиться — нельзя.       Юджи чувствовал себя пустым. Он сбежал от Чосо, от Анами, от всего. Просто шёл вперёд, без цели, пока ноги не стали ватными, а в ушах не завыл ледяной ветер. Он хотел прогуляться, но забрёл в Ямагату. Всё вокруг заполонили молчаливые поля, затянутые снегом.       В мыслях стало легче. Или это просто снег слепил глаза, застилая прошлое белой пеленой. Тишина заглушала голоса.       Скоро Рождество. Кое-где уже висели гирлянды, они мигали разноцветными огоньками. Когда дед был жив, они тоже вешали на дверь простую гирлянду, купленную в местном комбини, и старик ворчал, что зря потратили деньги, но сам же поправлял лампочки, когда одна перегорала. Пахло зелёным чаем и жареным тофу. Они сидели на татами, смотрели старый фильм по телевизору, и дед иногда тихо посмеивался. Тогда мир не болел. Тогда Юджи не знал, что такое проклятая энергия. Лишь тепло от чашки в ладонях и свет за окном, где медленно падал снег.       Проклятия сожрали его, смачно обгладывая косточки. Зря он не слушал Нанами. Тот говорил о стабильности, о простых вещах вроде хорошего сэндвича, о том, что мир не делится на чёрное и белое. А Юджи рвался в бой, верил в свою силу, в то, что сможет всех спасти.       Сколько боли он сотворил своими руками? Не сосчитать. Каждый камень, поднятый его силой, ложился на плечи призраком. Рождество стало датой в календаре: ещё одним днём в череде серых, бесконечных дней. Внутри не осталось искры.       Хотелось упасть в сугроб. Прямо сейчас. Раскинуть руки и дать снегу поглотить себя. Провалиться в пустоту, где нет ни воспоминаний, ни долга, ни неподъёмной силы. Просто исчезнуть. Стать частью безмолвия.              Он стоял на обочине заснеженной дороги. Хлопья садились на ресницы, на плечи, медленно укрывая его. Мгновение покоя, вырванное у вселенной.       — Предаёшься воспоминаниям, сопляк?       Юджи медленно обернулся. Снег хрустнул под подошвой.       Перед ним стоял мужик: высокий, широкоплечий, с волосами цвета грязного льда. Лицо незнакомое. Он явно пришёл не говорить.       Юджи не встал в стойку. Не зажёг в кулаках синеву проклятой энергии. Руки висели вдоль тела. Апатия обволакивала плотнее зимней одежды. Зачем бить? Зачем защищаться? Чтобы потом снова чувствовать, как чужая кровь смешивается с тем, что осталось от его памяти?       — Ну что, легендарный сосуд? — Мужчина усмехнулся, обнажая зубы. Шагнул вперёд, и снег под его ногой зашипел. — Покажи, на что способен избранник Двуликого.       Юджи не ответил. Не видел смысла.       Первый удар в бок без капли проклятой энергии выбил воздух из легких. Устоял, на что мужик лишь ухмыльнулся, занёс кулак, обёрнутый сгустком чёрной вязкой энергии для следующего удара.       Юджи шевельнулся в последний миг. Сместил корпус на сантиметр. Удар скользнул по касательной, разорвал куртку, оставил на коже жгучую полосу.       — Стоишь, как столб, — проворчал блондин с раздражением.       Атаки участились. Он бил локтями, коленями, пытался захватить, выкрутить руку, сломать хваткой. Юджи парировал. Лёгкий уклон, отвод руки, мягкое смещение веса. Он не контратаковал. Не пытался причинить боль в ответ. Снег падал между ними, смешиваясь с паром от дыхания.       Мужик бесился. Удары становились всё яростнее и беспорядочнее. Он кричал о слабости, о позоре, о том, что Юджи недостоин жить. Алая кровь на белом снегу застыла каплями, из его сбитых костяшек: он отбивался так сильно, что разорвал кожу.       Тонкая струйка потекла из носа Юджи после особенно точного попадания в лицо. Он медленно, почти задумчиво, провёл тыльной стороной ладони по губам, посмотрел на алый след.       — Дерись, идиот! — взревел мужик, вкладывая в очередной прямой удар всю накопленную злобу.       Он выдохнул, и пространство вокруг содрогнулось. Грубая, животная волна проклятой энергии ударила в Юджи и отбросила в сугроб.       — Достаточно игр, — с неприязнью возмущался мужик, пока Юджи лежал на снегу, смотря в небо, на падающие хлопья первого в этом году снега.       Сквозь засыпанные ресницы он видел мелькание теней, слышал хриплое дыхание и резкие, рубящие звуки.       Он с трудом приподнял голову. Перед ним, в нескольких шагах, Чосо схватился с тем блондином, который только что напал. Они двигались быстро и яростно. Снег под ними почернел. Чосо отступал. Мужик наседал.       Короткий и жёсткий удар. Чосо дёрнулся, голова мотнулась назад, и он отлетел к дереву, ударился спиной о ствол и сполз вниз.       Юджи попытался встать.       Мужик повернулся к Анами. Она стояла у другого дерева, одна, сжав руки в кулаки.       — А ты кто? — голос его звучал насмешливо, тягуче. — Яроми? Та самая?       Она прикусила большой палец до крови. Алые капли упали на снег, зашипели, будто прожигали его.       Мужик усмехнулся, но не двинулся.       Анами не стала ждать. Она мазнула окровавленным пальцем по ладони. Из ниоткуда проступили светящиеся линии, багровые, неровные, пульсирующие. Печать повисла перед ней, а затем она ударила по ней ладонью.       Блондина отбросило назад. Он не удержался на ногах, проехался спиной по снегу, оставляя борозду. Поднялся, но уже не усмехался.       Юджи смотрел, не веря. Она смогла! Стала сильнее. Перестала боятся саму себя?       Анами шагнула вперёд. Пальцы снова рисовали печать. Кровь растекалась по коже, складывалась в сложные узоры. Мужик рванул к ней, взбешённый. Она встретила его ударом раскрытой ладони, на которой горела багровая вязь.       Их столкновение ударило по ушам глухим гулом. Анами вкладывала в каждое движение всю свою злость.Юджи видел это по тому, как дрожали её плечи, как сжаты челюсти, как кровь с пальцев капала на снег, не замерзая.       Мужик отступил на шаг, держась за голову. Анами наступала. Её печати вспыхивали одна за другой: короткие и резкие удары, от которых он шарахался. Она не давала ему опомниться, не давала поднять руки для блока. Кровь на снегу складывалась в новые узоры, и каждый раз, когда тот наступал на них, его ноги подкашивались.       Юджи наконец поднялся. Снег посыпался с плеч. В висках стучало, ноги дрожали, но он видел главное: она не сдалась. Она сломалась в Сибуе, плакала на асфальте, не могла смотреть в зеркало, но сейчас… сейчас она дралась. Одна.       Он не мог стоять в стороне.       Рванул вперёд, не думая, не целясь. Всем телом, всей тяжестью, всем отчаянием, которое вдруг превратилось в ярость. Блондин заметил его в последний момент, попытался развернуться, но Анами ударила снова: печать на снегу под его ногами вспыхнула и он потерял равновесие.       Юджи врезался в него. Они повалились в снег. Он бил куда попало, не глядя. Чувствовал, как его кулаки встречают с его телом, как тёплая кровь смешивается со снегом.       — Надоели, щенки, — прохрипел тот откуда-то снизу.       Точный удар в висок кулаком сотканным из проклятой, необузданной энергии. Юджи не успел уклониться. Вокруг расплывался мир. Голова тяжело приземлилась на холодную землю, дыхание вырывалось клубами пара. Он видел, как поднимается Чосо, как Анами отражает удары белобрысого мужика, пока края цветного мира не сомкнулись окончательно в чёрный.

***

      Сознание возвращалось мучительно медленно, словно тяжелый, задыхающийся подъем со дна ледяного озера. Сначала пришла боль: тупая, ритмично пульсирующая в левом виске, отдающаяся фантомным скрипом в стиснутых зубах. Затем накатил холод, пронизывающий до самых костей, заставляющий мышцы мелко дрожать. Он лежал на чём-то в меру твёрдом и пыльном, но это точно был не снег. Запах сырости и старого дерева ударил в нос.       Он с трудом разлепил тяжелые веки. Знакомый пожелтевший потолок с паутиной мелких трещин в углу. Запах застарелого табака, который так любил дед. Значит, он в своём старом доме в Сендае. В убежище, куда они забрели, скрываясь от всего мира.       Он попытался сесть, опершись на локти, и мир тут же предательски накренился, поплыл перед глазами серыми пятнами. В висках застучало с такой силой, будто там заперли разъяренного проклятого духа. К горлу подкатил тошнотворный ком. Он глухо застонал, бессильно ухватившись пальцами за голову.       — Не дёргайся. У тебя сотрясение, — раздался из полумрака спокойный, хрипловатый голос.       Итадори медленно, стараясь не делать резких движений, повернул голову, преодолевая накатывающую тошноту. Чосо сидел в старом дедовском кресле напротив дивана. На его обычно невозмутимом лице красовался наливающийся фиолетовым синяк, а губа была глубоко рассечена — кровь уже запеклась темной коркой. Он выглядел измотанным, одежда была порвана и испачкана снегом, но держался он предельно собранно. Взгляд старшего брата был тяжелым и внимательным.       Воспоминания ударили под дых. Заснеженное поле. Блондин с мерзкой ухмылкой. Удары, от которых трещали кости. Кровь на снегу.       Он резко втянул воздух сквозь зубы.       — Где… — прохрипел он, и собственный голос показался ему чужим, похожим на скрежет камня. Горло пересохло. — Где Анами?       Чосо опустил глаза и тяжело, со свистом выдохнул, сцепив пальцы в замок.       — Наоя забрал её.       Юджи замер. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с удвоенной, панической скоростью. Её забрал этот чокнутый, садистски ухмыляющийся блондин?       — Почему? — прошептал он, в ужасе глядя в трещины на потолке. Картинки того, что этот ублюдок может с ней сделать, ядовитыми змеями заползали в мозг. — Зачем она ему нужна?       — Не знаю. Может, за то, что посмела ударить его и задеть его эго. Может, он увидел её технику, и ему что-то от неё нужно, — Чосо поморщился, осторожно коснувшись рассечённой губы. В его глазах мелькнула холодная, расчетливая ненависть. — Он из клана Зенин. Элита мира магов. Эти ублюдки не привыкли, чтобы им перечили.       Юджи зарычал сквозь стиснутые зубы и снова попытался подняться. Он должен бежать. Прямо сейчас. Найти этого Наою и выбить из него дух. Но стоило ему оторвать спину от дивана, как в макушку ударила такая ослепительная боль, что мир на секунду погас.       — Надо… я должен её… найти… — пробормотал он, заваливаясь набок.       — Сидеть, — голос Чосо лязгнул металлом, став жестким и властным. Он встал, одним неуловимым движением оказался рядом и тяжело прижал широкой ладонью его плечо обратно к обивке дивана. — Ты в полумёртвом состоянии, Итадори. Твоя проклятая энергия истощена, координации нет. В таком виде ты ничего не сможешь. Только бессмысленно умрёшь по дороге, замерзнув в сугробе. Кому ты этим поможешь? Ей?       Он затих под его тяжелой рукой. Слова били больнее кулаков Наои. Чосо был абсолютно прав. Горькая, кислотная правда обжигала изнутри. Он снова ощутил свою полную, жалкую беспомощность. Ту самую силу, которой он так гордился, которая должна была защищать людей, но всегда оборачивалась против тех, кого он любил. Из-за него страдали все.       Чосо, почувствовав, что сопротивление сломлено, убрал руку и медленно отошёл к пыльному окну. За мутным стеклом уже окончательно стемнело, желтые уличные фонари тускло мерцали сквозь густо падающий снег.       — Мы найдём её. Я обещаю тебе, — сказал полукровка, не оборачиваясь, глядя на танцующие снежинки. — Но для этого тебе нужно прийти в себя. И, наконец, принять решение.       — Какое ещё решение? — он с трудом сел на диване, превозмогая тошнотворное головокружение, и мертвой хваткой сжал край старой подушки, чтобы не упасть на пол.       Чосо медленно обернулся. Его взгляд был пронзительным, раздевающим душу.       — Будешь ли ты продолжать трусливо бежать от своей силы, боясь собственной тени, или возьмёшь её под абсолютный контроль. Чтобы вырвать её из рук Зенинов, тебе придётся снова стать оружием. Ты должен стать хозяином своего тела, Итадори.       Он замолчал. Опустил взгляд на свои руки, покоящиеся на коленях. На широкие ладони, покрытые свежими ссадинами и старыми мозолями. Те самые руки. Руки, которые стерли в пыль целый район Сибуи. Которые были по локоть в крови невинных людей. Внутри живота тугим, болезненным узлом сжался животный страх. Страх того, что если он снова откроет этот шлюз, если потянется к проклятой энергии на полную мощность — он снова сорвётся. Сукуна, затаившийся внутри, только и ждёт этой слабины, чтобы вырваться и превратить всё в море крови. И тогда всё повторится.       Он зажмурился.       Но в этот момент перед внутренним взором возникло другое воспоминание. Не кровавый кратер Сибуи. А лицо Анами там, на заснеженном поле. Её хрупкая фигура напротив наступающего монстра. Кровь, капающая с её прокушенного пальца. Она рисовала проклятые печати своей собственной кровью, стискивая зубы от боли. Она не сдалась. Даже когда всё было абсолютно безнадёжно, когда он сам валялся в снегу, скованный апатией. Она дралась. За свою жизнь. За него. За их право существовать.       Если она, обычная девушка, смогла шагнуть в эту тьму ради него, как он смеет сидеть здесь и жалеть себя?       Итадори открыл глаза. Тень страха отступила, уступая место чему-то твердому, горячему и непоколебимому.       — Хорошо, — уверенно, без дрожи в голосе проговорил он, сжимая руки в кулаки так, что побелели костяшки. — Что делать?       Чосо коротко кивнул. В его напряженных глазах мелькнуло что-то очень похожее на одобрение.       — Поешь и восстанови свои физические силы. Сон и еда. А затем мы наведаемся к высокомерным ублюдкам Зенинам в гости. Прямо в их родовое поместье.       Он снова отвернулся к замерзшему окну и добавил тише, но с такой ледяной угрозой в голосе, что температура в комнате, казалось, упала:       — А с Наоей я разберусь лично. У меня к нему свой счет.       Чосо накинул старую куртку и бесшумно вышел на улицу за едой, оставив его одного.       Итадори осторожно, стараясь не тревожить гудящую голову, спустился с дивана на пол. Сидеть на твердом покрытии было как-то надежнее. Деревянные половицы холодили босые ступни. Голова всё ещё раскалывалась, перед глазами плавали мушки.       Он не знал, на что сейчас способен его изломанный организм. Не знал, как именно они прорвутся в поместье одного из Трех Великих Кланов. Но он знал одно: он не оставит её там. Даже если для этого придётся спалить мир дотла.       Чтобы разрядить давящую, звенящую тишину пустого дома, он потянулся к пульту и включил старый пузатый телевизор. Экран мигнул, обдав комнату статическим треском, и загорелся неестественно яркими красками.       Шло какое-то вечернее предрождественское шоу. Ведущие в нелепых свитерах с оленями широко, профессионально улыбались, громко пели какую-то прилипчивую праздничную песню и синхронно хлопали в ладоши. За их спинами искрилась искусственным снегом наряженная ёлка.       Итадори сидел на полу в полутемной, пыльной комнате, покрытый синяками и засохшей кровью, и смотрел на этот цветастый, абсурдный праздник чужой, нормальной жизни. Смотрел, не мигая. Мир по ту сторону экрана казался фальшивой галлюцинацией. Настоящим был только снег за окном. И мысль о том, что завтра он снова пойдет убивать.       Его мысли бродили далеко; в снегу, в Сибуе, в том моменте, когда Анами стояла у дерева и рисовала печати своей кровью. Он не заметил, как Чосо вернулся. Тот молча поставил на стол большой бумажный пакет, из которого вкусно пахло жареным маслом и перцем.       — Ешь, — сказал Чосо, выкладывая баскет с курицей и две жестяные банки газировки.       Он послушно взял ножку. Кожа хрустела, мясо было горячим, сочным. Он жевал не чувствуя вкуса, но тепло от еды растекалось по телу, согревая изнутри.       Чосо сел рядом, на пол, прислонившись к креслу. Он тоже взял кусок, откусил, прожевал. Смотрел на телевизор, где ведущие уже переключились на прогноз погоды. Говорили, что в Токио снег, что на дорогах гололедица, что декабрь будет холодным.       — В детстве я любил праздники, — вдруг сказал Юджи, не глядя на Чосо. — Мы с дедом украшали комнату. Мы садились на татами, смотрели всякую ерунду по телевизору, пили чай. Он рассказывал про свою молодость, про школу, про то, как познакомился с бабушкой. Я тогда не понимал, зачем он это говорит. Думал, просто так.       Чосо молчал. Жевал курицу, слушал.       — А потом я вступил в клуб. Оккультный, — Юджи горько усмехнулся. — Думал, там интересно. Друзья, тайны, всякое такое. Мы читали старые книги, пытались вызывать духов. Смешно, правда? Тогда я не знал, что духи настоящие. Не знал, что они называют проклятиями и что они жрут людей. А когда узнал… было уже поздно.       Он замолчал, откусил ещё кусок. Пожевал. Проглотил.       — Тот палец, — сказал он, глядя в пол. — Сукуны. Я проглотил его, потому что хотел спасти семпая. А теперь… — он сжал банку с газировкой, и она полилась на пальцы. — Теперь я даже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Иногда я слышу его голос. Он смеётся и говорит, что я жалкий. Он прав.       Чосо отставил пустую банку, вытер руки салфеткой.       — Ты не жалкий, Итадори. Ты запутавшийся.       — Какая разница? — Юджи поднял голову. — Я разрушил половину Токио. Убил людей. Сотни. Может, тысячи. А Анами… — он не договорил, горло перехватило. — Она не должна была стать такой, я помню её взгляд, и ту силу, что пробудилась в ней. Это я виноват. Если бы я не влез в тот клуб, если бы не проглотил палец, если бы не влюбился в неё…       — Ты не виноват, — тихо сказал Чосо. — Она сама выбрала. Она могла уйти, спрятаться, сдаться. Но она пошла с тобой. Потому что тоже выбрала. Это её решение, Итадори. Не перекладывай чужую вину на себя.       Юджи молчал. Смотрел на свои руки: на костяшки, покрытые свежими шрамами.       — Ты поклялся спасать людей, — сказал Чосо. — Я помню. Ты говорил об этом.       — Я был глупым.       — Может быть. Но ты был верен себе. А теперь? Теперь ты сидишь здесь, жуёшь курицу и ноешь, что всё плохо. А она там, — он кивнул в сторону окна, за которым темнело небо, падал снег. — С этим человеком. Одна.       Слова Чосо ударили остро, до боли. Анами нет рядом. Что она, может быть, сейчас…       — Я знаю, — прошептал он. — Знаю.       Он поднялся, подошёл к окну. Фонари мерцали, и где-то далеко мигала разноцветная гирлянда. Снегопад закончился.       Ты поклялся спасать людей, Итадори. Но как спасти ту, которую сам превратил в монстра?       Он не знал ответа. Он пойдёт в это проклятое поместье, встретится с этим человеком и сделает всё, чтобы вернуть её. Даже если для этого придётся снова стать оружием. И плевать, если Сукуна вырвется и не останется ничего, кроме пепла.       — Завтра, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы идём завтра.       Чосо кивнул.       — Завтра.       Юджи остался стоять у окна, глядя на снег. Он не знал, сможет ли спасти её. Но знал, что умрёт, пытаясь. Это единственное, что он ещё умел — не сдаваться. Даже когда всё потеряно. Даже когда внутри пустота. Даже когда он сам — чудовище.

***

      Она пришла в себя от того, что не могла дышать.       Воздух колючий, она пыталась заглотить его, вгрызалась в пустоту ртом, но лёгкие только горели. Слюна смешалась с кровью и капала на серый бетон. По внутренней части бедра ползло тёплое и липкое. В голове белизна, короткое замыкание. Она не помнила, что было секунду назад. Мир распался на осколки.       Мужчина стоял над ней. Холёный, идеальный, с волосами пшеничного цвета. Он поправлял складки на штанах: на брюках была пыль, и это, кажется, единственное, что его сейчас бесило. Его улыбка выедала сетчатку глаза.       — Очухалась, — голос сочился насмешкой. Он не торопился. Поправил манжету, стряхнул невидимую пылинку с плеча. — А я уж думал, ты сдохла.       Анами не ответила. Смотрела на его сандали. Дорогие, с кожаной шнуровкой.       — Ты кто такая? — он наклонился, его холёное, с острыми скулами, с прищуром оказалось слишком близко. — Яроми, да? Я слышал про ваш клан. Мусор. Вымерли, и правильно.       Она молчала. Костяшки саднили, на правой руке кожа была содрана.       — Немая? — он выпрямился, усмехнулся, поправил волосы. — Ладно. Мне не нужны твои слова. Ты посмела поднять на меня руку. Ты, — он ткнул пальцем в её сторону, — жалкая, никчёмная девчонка из вымершего рода. Ты хоть знаешь, кто я?       — Плевать, — прохрипела она. — Ты никто.       Он рассмеялся.       — Зубастая. Это хорошо. С такими веселее.       Он присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.       — Ты не понимаешь, да? Никто не придёт. Никто не спасёт.       — Мне не нужен спаситель, — она выплюнула слова вместе с кровью.       — О, правда? — он изобразил удивление. — А что ты можешь? Ты без оружия. Кровь из носа течёт. — Он кивнул на её лицо. — Иди сюда, малышка, вытру носик. — рассмеялся он.       Она не пошевелилась. Он вздохнул, будто разговаривал с упрямым ребёнком.       — Послушай, Яроми. Я не хочу тебя убивать. Может, ты ещё пригодишься. А может, нет. Решу потом.       Он поднялся, отошёл на шаг, заложил руки за спину.       — Но сначала — извинись. За удар. За то, что посмела смотреть на меня так. Стань на колени. Попроси прощения. И, может, я оставлю тебя в живых.       Анами смотрела на него. Внутри закипало. Она устала бояться. Устала быть жертвой. Устала, что её таскают, бьют, унижают, а она только и умеет, что падать.       — Пошёл ты, — тихо сказала она.       Он не расслышал.       — Что?       — Пошёл ты! — повторила она громче.       — Ты пожалеешь.       — Уже жалею, — она усмехнулась. — Что не ударила сильнее.       Он сорвался, занёс ногу, чтобы пнуть её, но она успела откатиться в сторону, вскочить на дрожащие ноги.       — Дрянь, — прошипел он. — Я выбью из тебя всё. Свяжу по рукам и ногам. Будешь ползать передо мной и молить о смерти.       Он шагнул к ней. Анами отступила, спина упёрлась в стену. Руки шарили по поясу, но катаны не было. Пусто. Только её собственная кровь.       Кровь.       Она посмотрела на свои пальцы. Красные, липкие, живые.       Она прикусила большой палец. Выступили капли. Она мазнула ими по ладони, по тыльной стороне, по запястью: быстро, как училась, когда верила, что это её спасёт.       — Что ты делаешь?       Она не ответила. Пальцы рисовали линии, неровные, торопливые. Печать не получалась, слишком мало времени, слишком много крови утекло впустую. Но она пыталась.       — Брось, — он усмехнулся. — Техника крови? У тебя нет сил.       Он не ошибся. Проклятая энергия внутри неё почти иссякла. Но нужно вставать, верно? Падать и вставать…       Печать вспыхнула, но слабо. Она ударила по ней ладонью. Волна прошла вскользь, лишь качнула его, заставила сделать шаг назад.       — Жалко, — сказал он. — Совсем жалко.       Он поднял руку: воздух вокруг него замерцал, затрещал, как старая киноплёнка. Его магия Проекции делила секунду на двадцать четыре кадра, и сейчас мир вокруг Анами буквально распался на эти кадры; бетонные стены, грязный пол, её собственное искажённое лицо — всё застыло, разбилось на плоские, мерцающие осколки. Каждая картинка была абсолютной ловушкой. Стоит ей нарушить заданное движение, и эти рамки пространства сомкнутся, раздавив её.       Дышать стало невозможно. Воздух превратился в стекло.       — Теперь ты никуда не денешься, — лениво протянул Наоя, его голос дробился и двоился в этом разорванном пространстве. — Будешь стоять здесь, запертая в кадре, и смотреть, как я решаю, что с тобой сделать. А потом…       Он не договорил. Что-то пошло фатально не так.       Кровь Анами. Что осталась на бетонном полу, на стенах, на её собственной израненной ладони, внезапно вступила в реакцию. Древняя техника Печатей, призванная разрушать любые барьеры, столкнулась с Магией Проекции, призванной пространство ограничивать.       Кадры Наои, вместо того чтобы застыть, вдруг вспыхнули ядовитым багрянцем. Её кровь стала чернилами, которые начали безжалостно переписывать законы физики. Границы картинок поплыли, оплавляясь, как пластик в огне. Наоя отшатнулся, его лицо исказилось от непонимания и ужаса — он упорно, до хруста в пальцах пытался удержать контроль над собственной расширенной территорией, но она больше ему не подчинялась.       — Что за… — начал он, но звук исчез.       Мир оглушительно дёрнулся. Анами почувствовала, как её внутренности скрутило узлом. Пол под ногами просто перестал существовать. Она провалилась в образовавшуюся брешь между кадрами, сквозь само время.       Мир завертелся тошнотворным водоворотом. Современность стиралась. Запах бензина и пыльного бетона сменился ароматом старого сандала и курительных благовоний. Гул машин вдалеке обернулся шорохом тяжёлых шёлковых одежд.       Границы её личности стёрлись. Голова закружилась так сильно, что Анами закричала. Она летела сквозь тьму, пока с силой не рухнула на колени, больно ударившись о гладкие, холодные доски.       Сознание милосердно померкло, уступая место эпохе Хэйан.