Глава 22: Тысяча лет до твоего рождения

             Хэйан-кё, тысячу лет назад.

***

      Холод некрашеных, отполированных поколениями досок пробирал до костей, безжалостно вгрызаясь в босые ступни. Масако шла по бесконечному коридору резиденции Яроми, выстроенной в старом стиле синдэн-дзукури, где галереи соединяли павильоны, словно хрупкие мосты над бездной. Здесь, при дворе императора в Хэйан-кё, ночная тишина стояла такая плотная и тяжелая, что, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на расписных шёлковых ширмах и потускневшей позолоте. Стены давно пропитались терпким запахом сандала и агарового дерева. Эти благовония денно и нощно курились в медных жаровнях, пытаясь скрыть запах увядания и старости, поселившийся в доме. Но этот аромат больше не приносил её сердцу спокойствия, напоминая скорее запах храмовых подношений мертвецам.       Она знала этот коридор с раннего детства. Её пальцы помнили каждую шершавую трещину в деревянных панелях, глаза — каждое темное пятно на соломенных татами, где когда-то, во времена былого величия, пролили густое сливовое вино на шумном Празднике Хризантем в честь предков. Но сегодня родной дом ощущался чужим, враждебным. Будто его геометрию исказили, коридор растянули, удлинили, превратили в бесконечную извивающуюся утробу змея, ведущую прямо в пасти первобытного ужаса. Шорох её нижних шёлковых одежд казался ей самой оглушительным, словно каждый шаг предательски выдавал её присутствие демонам, притаившимся в тенях.       Скоро она станет женой абсолютного чудовища. Тирана и деспота, чьё имя выбито кровью и пеплом на костях Страны восходящего солнца. Самый сильный маг эпохи, слившийся воедино с проклятием, ставший стихийным бедствием во плоти. Но вот её клане магов никогда не было. Род Яроми гордился своим происхождением, поэзией и каллиграфией, но не силой. Масако была одной из тех, в ком внезапно проснулась древняя проклятая кровь, чьей пугающей сути она до конца не понимала. Эта сила пугала слуг, заставляла вянуть цветы в её руках, когда она злилась.       Отец, уважаемый кугэ, высокопоставленный придворный аристократ, уже было хотел тайно отречься от неё, сослать в дальний горный монастырь и забыть как страшный сон. В эпоху, когда статус и чистота репутации значили больше, чем жизнь, дочь — вот такая… проклятая, искаженная скверной — была клеймом. Её никто из знати не взял бы в жёны. Ни один наследник благородного рода не захотел бы смешивать свою кровь с той, от которой веяло потусторонним холодом. Она была никому не нужна.       Кроме одного-единственного тирана.       Масако всё понимала. Она видела, как отец метался между страхом позора и жаждой выгоды. Отречься — значит потерять последние, и без того истончившиеся нити влияния при дворе. Но оставить её в доме; кормить лишний рот и рисковать гневом суеверных соседей, когда клан и так трещал по швам. Их родовые земли в провинции были заложены за долги, верные слуги разбежались в поисках лучшей доли, оставив лишь горстку стариков, а на гербе Яроми, изящном цветке павловнии, густым слоем осела пыль абсолютного забвения.       Она живо вспомнила тот вечер, когда всё решилось. Воздух тогда был душным, предвещающим грозу. Кэндзяку пришёл в их дом впервые. Он явился не один, а с рекомендательным письмом от какого-то влиятельного провинциального даймё, связи с которым отец отчаянно боялся потерять. Маленький чайный домик на самой окраине их заросшего сада, где отец обычно любил проводить время, тайно встречаясь с ростовщиками и сомнительными личностями, стал местом этой роковой сделки.       Масако позвали туда под предлогом помощи. Её заставили умыться розовой водой, нарядили в лучшее выходное кимоно с узором из журавлей, волосы тщательно расчесали и скрепили дорогими черепаховыми гребнями. «Молчи, разливай чай и улыбайся», — таковы были инструкции отца, брошенные нервным шепотом перед входом. Она не знала, что это были её смотрины. Глупая, наивная Масако думала, что это просто очередной богатый гость, которому нужно пустить пыль в глаза, показать, что клан Яроми ещё жив, что у них ещё есть шелк и чай из лучших сортов Удзи.       Кэндзяку оказался мужчиной невысокого роста, облаченным в простые одежды монаха. У него была неестественно гладкая, бледная кожа и длинные, как смоль, чёрные волосы, небрежно собранные в низкий хвост. Его черты лица можно было бы назвать аристократично-красивыми, утонченными, если бы не одна деталь, от которой стыла кровь: шрам. Грубый, неровный, с отчетливыми следами грубых стежков, он опоясывал лоб, словно кто-то попытался рассечь ему череп надвое, вскрыть голову, как шкатулку, и затем небрежно зашил. Он улыбался мягко и вежливо, но глаза у него были абсолютно мёртвые.       Масако тогда, разливая густой зеленый чай маття по керамическим пиалам, сразу подумала: этот человек точно не из знати. В нём не было той ленивой, скучающей надменности, к которой она привыкла при дворе. Не было жеманности. Он был стервятником, притворившимся гостем. Она пила чай, покорно опустив глаза, скрытые за веером, и физически чувствовала, как его тяжелый взгляд скользил по её фигуре, словно хладнокровный оценщик на рынке разглядывал кусок редкого золота, прикидывая его вес и чистоту.       Отец суетился, как мелкий торговец. Его лицо покрылось испариной. Он то и дело подобострастно подливал гостю теплое сакэ из фарфорового кувшина, непрерывно тараторил о её достоинствах, о её безупречной каллиграфии, знании поэзии и исключительном таланте к игре на биве. Кэндзяку лишь медленно кивал, изредка задавая пустые, ничего не значащие вопросы о погоде и видах на урожай.       Потом странный монах ушёл, растворился в вечернем тумане. А спустя ровно неделю отец вызвал её к себе и сухим, дрожащим голосом сообщил, что нашёл для неё блестящего жениха. Он не назвал имени. Ни разу. Он не смотрел ей в глаза. Только сказал, отвернувшись к окну: «Это невероятно большая честь, Масако. Боги смилостивились над нами. Наш клан будет спасён, а долги — прощены».       Она тогда не поняла истинного смысла этих слов. А теперь… теперь она стоит, словно вор в собственном доме, под тяжелой раздвижной дверью фусума, скрывающей кабинет отца, и слышит его голос. Ужасающая правда обрушилась на неё, лишая кислорода: её сдали не враги, не политические соперники семьи, как она всегда боялась. Её с потрохами продал родной отец.       Масако плотнее прижалась ухом к расписному дереву, стараясь дышать через раз. За дверью звучали голоса: нервный, сорванный тенор отца и тот самый, шероховатый, бархатистый баритон Кэндзяку — монаха со шрамом на лбу.       — Она готова? — голос Кэндзяку звучал ровно, словно он спрашивал о готовности блюда к ужину.       — Она… она единственная из нас, кто был проклят богами… — проговорил отец тоном обречённого человека, который пытается оправдать свое предательство высшими силами.       — Ты, глупец, Садамори, — Кэндзяку рассмеялся, тихо, почти ласково, но от этого звука по спине Масако поползли ледяные мурашки. — Твоя дочь не проклята. Она обладает невероятно ценным даром. Даром, который в умелых руках способен на невозможные для твоего скудного, земного ума вещи.       Масако, дрожа, приникла глазом к узкой щели между створками. Внутри зала царил густой полумрак, рассекаемый лишь неровным светом высоких масляных ламп. Она видела спину отца: неестественно прямую, задеревеневшую от напряжения. На нём было дорогое многослойное шёлковое кимоно с вышитыми серебром гербами клана Яроми, которое при таком освещении уже не могло скрыть поношенных, истрепавшихся краёв и выцветших нитей. Напротив него, в самом густом мраке комнаты, застыл Кэндзяку.       — Как именно это работает? — спросил отец. В его голосе проскользнуло болезненное любопытство.       — Кровь Яроми, текущая в её жилах, уникальна, — Кэндзяку сделал шаг вперед, и свет выхватил его ухмыляющееся лицо. — Твоя дочь станет идеальным строительным материалом. Её плоть, её проклятая энергия… всё это перестроится в его плоть. Она станет сосудом, который отдаст себя без остатка.       — А что… что будет с ней? — отец не обернулся, его руки безвольно повисли вдоль тела, но плечи напряглись так, словно он ждал удара кнутом.       — А какая тебе разница? — Кэндзяку изящно пожал плечами, поправляя рукав рясы. — Ты получишь всё, что просил. Твой клан будет спасён. Золото наполнит ваши сундуки, а завистники прикусят языки. Сукуна получит своё новое, бессмертное тело. А она… она просто исчезнет. Процесс поглощения абсолютен. Её душа рассеется в небытие. Ни перерождения, ни колеса Сансары, ни следующей жизни. Только бесконечная пустота.       Масако перестала дышать. Мир вокруг качнулся и потерял краски. Внутри всё оборвалось, словно лопнула струна бивы. Она медленно подняла руки, глядя на свои бледные, дрожащие пальцы. Эти руки, которыми она писала стихи и собирала цветы, эти кости и плоть должны были стать чужим телом. Её сотрут. Её просто не станет.       — Сколько? — голос отца прозвучал глухо, надломлено, почти безразлично. Он сдался. Он принял это.       — Достаточно золота и влияния для того, чтобы ваш жалкий род не сдох от голода и бесчестия ещё целое тысячелетие, Садамори, — Кэндзяку хищно ухмыльнулся, его глаза блеснули в полумраке. — Готовьтесь к пышной свадебной церемонии. И к скорым поминкам.       Масако отшатнулась от двери, закрывая рот обеими руками, чтобы не закричать. В голове стоял непрерывный, оглушающий звон. Свадебная церемония и скорые поминки. Её свадьба и её собственные похороны в один день. В один проклятый день.       Она сделала шаг назад, желая бежать, скрыться в темноте сада, раствориться в ночи.       — Подслушиваешь, маленькая Яроми?       Голос прозвучал не из-за двери. Он раздался прямо над её ухом. Глубокий, вибрирующий, пропитанный древней и подавляющей силой.       Масако резко обернулась, вжимаясь лопатками в бумажную створку двери. В тусклом свете длинного коридора на неё, не мигая, смотрели четыре кроваво-красных глаза. Рёмен Сукуна стоял так непозволительно близко, что она чувствовала обжигающий жар, исходящий от его громадного, испещренного черными татуировками тела. Его аура давила, пригибала к полу, заставляя инстинкты кричать о неминуемой смерти.       — Мой… господин, — выдавила она из пересохшего горла, и голос предательски сорвался на жалкий писк.       Он медленно, почти лениво протянул огромную руку. Острый, неестественно черный коготь скользнул по её бледной щеке, легко вспарывая кожу, оставляя тонкую, жгучую полосу. Масако замерла, парализованная ужасом, широко распахнутыми глазами глядя на монстра. Она чувствовала, как горячая капля её собственной, «уникальной» крови медленно стекает по щеке к подбородку.       Сукуна поднес палец к губам и слизал красную каплю, прикрыв на секунду глаза.       — Вкусно, — проговорил он с искренним, почти сладострастным удовольствием. Низкий рык вибрацией отдался в её груди. — Дочь разорившегося столичного вельможи, который торгует тобой, как подзаборная дрянь, чтобы хоть как-то удержаться на плаву. Твой отец — жалкий, трусливый торгаш. Но ты… — он наклонился ближе, обдавая её запахом пепла и сырого железа. — Ты не так проста, да? Я чувствую это.       Масако не могла выронить ни слова. Челюсти свело судорогой. Гордость и животный страх боролись в ней, разрывая изнутри.       — Ничего, — Сукуна усмехнулся, обнажая острые клыки. В его четырех глазах вспыхнул первобытный, ненасытный голод. — Твоё хрупкое тело послужит великой цели. А я… я буду жить вечно.       Прежде чем она успела отреагировать, из теней вынырнули две безликие служанки Кэндзяку. Их пальцы, цепкие и холодные, как железные капканы, больно схватили её под локти. Они безжалостно потащили её прочь, в спасительную и одновременно пугающую темноту дальнего коридора, подальше от кабинета отца и любопытных глаз.       Масако не сопротивлялась. Бесполезно. Её человеческие силы были ничтожны перед лицом этих существ. Но на прощание, извернувшись, она бросила взгляд через плечо. Она посмотрела прямо на Сукуну.       Король Проклятий не отвёл глаз. Он стоял, расслабленно прислонившись широким плечом к деревянному косяку, скрестив нижнюю пару рук на груди. И когда их взгляды встретились, он нагло, с нескрываемой садистской издёвкой подмигнул ей, растянув губы в жуткой ухмылке.       Масако отвернулась первой. Больше не могла на него смотреть. Иначе бы она точно сорвалась: закричала бы на весь дом, зашлась бы в истерике или, что еще хуже, вырвалась бы из хватки служанок и с голыми руками бросилась на этого демона, что было бы до жалкого унизительно и закончилось бы её мгновенной, бессмысленной смертью.       «Ты ещё пожалеешь», — яростно подумала она, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до крови. Она не знала, к кому именно обращена эта клятва. К самодовольному Сукуне? К трусливому отцу-предателю? Или к самой себе?       Она не станет его безвольным телом. Не отдаст свою душу на растерзание в небытие просто так. Но как, во имя всех богов, сопротивляться, когда весь мир, сама судьба и самые близкие люди ополчились против тебя?       Свободной рукой она поднесла пальцы к лицу, коснулась царапины и посмотрела на алые капли на подушечках. Её проклятая кровь. Её дар и её проклятие. Масако резким, злым движением вытерла кровь о роскошный шёлковый рукав кимоно, навсегда портя дорогую ткань. Она выпрямила спину, заставляя себя дышать ровно.       Пока её сердце бьется, пока эта кровь течет в её жилах — она готова бороться до самого конца.

***

      Служанка с неожиданной для её хрупкого телосложения силой втолкнула Масако в полутёмную комнату. Тяжёлые раздвижные створки сёдзи с глухим стуком захлопнулись за спиной, мгновенно отсекая скрип половиц и суету коридора. Но этот звук не смог отсечь первобытный страх, который ядовитой змеёй уже свернулся в животе.       — Госпожа, вам строжайше запрещено было покидать покои, — прерывисто прошептала служанка по ту сторону бумажной перегородки. В её голосе дрожали слёзы и ужас перед возможным наказанием. Девушка вжала голову в плечи, хотя Масако не могла её видеть. Никто в этом проклятом доме больше не смел смотреть ей в глаза. Словно она уже стала покойницей, призраком, юрэй, приносящим несчастье одним своим присутствием.       Масако осталась стоять посреди пустой комнаты. Стены, расписанные некогда прекрасными пейзажами осенних гор, теперь давили и сжимаясь вокруг неё. В воздухе висел спёртый запах застоявшейся воды и старой пудры. Ей до одури хотелось кричать, хотелось сорвать с себя это тяжёлое многослойное шёлковое тряпьё, вырвать из волос дорогие черепаховые гребни, но онемевшие пальцы лишь бессильно, до хруста в суставах скребли гладкую ткань кимоно.       Дверь вновь бесшумно отъехала в сторону. На пороге возник Кэндзяку. Его вытянутая тёмная фигура грубо перечеркнула тусклый свет, падающий из галереи. Улыбка на его бледном лице казалась тонким, холодным бликом лезвия, которое уже заботливо занесли над её беззащитным горлом.       — Нет, с тобой я говорить не желаю! — выплюнула Масако, инстинктивно пятясь назад в спасительную тень. — Убирайся прочь!       Она резко махнула рукой, словно прогоняя назойливого, злого духа, но Кэндзяку даже не дрогнул. Лишь полы его монашеского одеяния едва колыхнулись. Он плавно переступил порог, заходя внутрь, бесшумно переставляя ноги в белых таби, словно не касался пола.       — Юная госпожа чем-то недовольна? — его голос лился мягким, обволакивающим мёдом, в котором щедро растворили смертельный яд. — Излишние эмоции, страх и гнев только портят вкус крови. А Сукуна-сама, смею заметить, крайне привередлив к подаче блюд.       Монах изящно склонил голову набок, с почти научным интересом разглядывая её дрожащую фигуру. В его мёртвых, чёрных глазах не было ни капли сочувствия.       — Тебя должны подготовить по всем древним обычаям. Три дня до свадебной церемонии. Я вижу, что ты дикая, неуправляемая, полная первобытного хаоса. Именно такая девчонка и должна носить эту редкую технику крови — обычная, покорная слабачка давно бы сдохла от истощения, разорванная собственной силой. Но и назвать тебя по-настоящему сильной я, увы, не могу. Ты всё ещё глупый, обиженный ребёнок, цепляющийся за юбку няньки. Сколько тебе? Восемнадцать зим, верно? Совсем бутон.       Он неспешно обошёл её комнату по кругу, заложив руки за спину, равнодушно скользя взглядом по поблекшим свиткам и старым ширмам.       — Тебе повезло, что твой отец — столичный кугэ, погрязший в долгах. Долго возиться с уговорами мне не пришлось. Продал дочурку за призрачную память о былом величии клана и сундук с золотом.       — Заткнись! — Масако кинулась к окну, обходя его по широкой дуге, стараясь держаться как можно дальше от этого монстра в человечьей шкуре.       — Ну, ради справедливости, я бы на его месте поступил точно так же, — меланхолично продолжал Кэндзяку, ни на йоту не повышая голоса. — Разумнее пожертвовать одной гнилой ветвью, чем дать сгнить всему многовековому дереву.       — Вы с Сукуной не знаете, с кем связались! — её голос сорвался на хрип.       Кэндзяку тихо и сухо рассмеялся.       — С глупой девчонкой, на которую совершенно случайно упала необузданная сила предков? О, поверь, мы прекрасно знаем цену товара.       Масако сжала кулаки с такой силой, что короткие ногти до крови впились в нежную кожу ладоней.       — Убирайся, — повторила она глухо, отворачиваясь. — Я сказала — вон отсюда.       Кэндзяку лениво пожал плечами, словно ему наскучила эта игра, и направился к выходу. Уже на самом пороге он замер, не оборачиваясь, бросил через плечо тяжёлую фразу:       — У тебя есть три дня, Масако. Твоё тело тебе больше не принадлежит. Его уже купил Рёмен Сукуна.       Он скрылся в полумраке. Двери беззвучно закрылись.       Масако осталась абсолютно одна. Она на ватных ногах подошла к окну, дрожащими руками распахнула деревянные створки. Резкий ночной ветер ударил в пылающее лицо, растрепал идеально уложенные волосы, но не принёс желанной прохлады.       Она смотрела в кромешную тьму заросшего сада, слушала стрекотание цикад и отчаянно думала о том, что смерть — это слишком простой выход. Но и такая жизнь в виде мясного сосуда для чудовища — не награда.       Три дня. Всего три дня для того, чтобы придумать невозможное.

***

      Утром её ждала совместная трапеза с семьёй.       Масако знала об этом ещё с глубокого вечера: та самая напуганная служанка, потупив взор, шепнула через щель в двери, что господин Садамори приказал всем без исключения собраться в главной зале. Как будто ничего не произошло. Как в старые добрые времена, когда клан Яроми ещё имел вес при императорском дворе.       Она не сомкнула глаз. Всю ночь пролежала на жёсткой соломенной циновке, бессмысленно уставившись в почерневшие потолочные балки. Ворочалась, в гневе сбивала ногами шёлковое одеяло, замерзала до дрожи и снова укутывалась в него, как в кокон. Лишь под самое утро она провалилась в тяжёлое, липкое забытьё, сотканное из крови, теней и четырёх немигающих красных глаз, смотрящих на неё из пустоты.       Когда служанка пришла её будить, Масако уже не спала. Она сидела у открытого окна, неподвижно наблюдая, как тяжёлое, серое небо медленно наливается больной рассветной желчью.       В просторную залу она вошла последней.       Отец уже восседал на небольшом возвышении на своём парадном татами. Идеально прямая спина, волосок к волоску уложенная причёска под высокой чёрной шапкой эбоси, дорогое одеяние. И лицо, с которого не сходила привычная маска каменного, высокомерного спокойствия. Он коротким, рубленым жестом раскрытого веера указал на её место в конце комнаты, даже не удостоив дочь взглядом.       Справа от отца чинно устроился старший брат Такахиро, слева — средний, Мицумаса. Младший, болезненный Ёрито, сидел напротив, как раз рядом с пустующим местом, которое предназначалось ей.       Все трое братьев синхронно подняли головы при звуке шуршания её одежд. Такахиро смотрел с привычным, нескрываемым раздражением старшего наследника, на плечи которого легли долги семьи. Мицумаса — с абсолютным, леденящим равнодушием. А Ёрито — с той самой чёрной, грызущей завистью, которую Масако научилась безошибочно распознавать с малых лет. Редкая проклятая энергия, сила, способная возвысить воина, по злой насмешке богов досталась девчонке. Младший брат, обделённый талантом и здоровьем, не мог ей этого простить и теперь втайне злорадствовал её падению.       Масако тяжело опустилась на колени, не отвесив положенного глубокого поклона предкам и главе семьи. Не произнесла ни слова приветствия. Ей было глубоко плевать на многовековой этикет, который не стоил и ломаного гроша в доме предателей.       Служанки бесшумными тенями заскользили по залу. Они поставили перед каждым членом семьи индивидуальный лаковый столик-поднос. На нём изящно расположились фарфоровая пиала с белоснежным рисом, чашка густого мисо-супа, маринованная слива и кусок искусно зажаренной рыбы. Затем служанки так же осторожно разлили горячий зелёный чай. Масако отрешённо смотрела прямо в свою пиалу с зеленоватым настоем, даже не притрагиваясь к палочкам. Густой пар поднимался над поверхностью горячей воды, сворачивался в причудливые, гипнотические кольца и таял в холодном утреннем воздухе. Она следила за ними, лишь бы не поднимать глаз на отца. Лишь бы прямо сейчас не сорваться на истеричный крик.       — Ты не ешь, — сквозь зубы процедил Такахиро. В его надменном тоне сквозила не братская забота, а прямой упрёк за нарушение идеального порядка трапезы.       — Не голодна, — сухо отрезала Масако.       — Ешь. Сегодня крайне важный день для нашего рода, — непререкаемым, сухим тоном приказал отец, беря палочками кусок рыбы.       Масако медленно, словно преодолевая невидимую толщу воды, подняла на него глаза.       — Важный для кого? Для тебя?       — Масако, — отец ни на октаву не повысил голос. Она до боли знала этот ледяной, угрожающий тон с самого раннего детства. Раньше она мгновенно замолкала. Раньше она покорно опускала голову в плечи и давилась едой, потому что до дрожи боялась наказания розгами или запирания в тёмном чулане. Раньше. Но не сейчас. Не сегодня, когда терять уже было нечего.       — Ты настолько трус, что готов продать на мясо собственную дочь? — её голос разрезал благоговейную утреннюю тишину. Он звучал слишком громко, непристойно и дико для благородного дома.       Отец медленно отложил палочки и поднял тяжёлый взгляд.       — Масако, — произнёс он устрашающе спокойно. За этим показным миролюбием крылся жёсткий приказ: не смей. Только не сейчас. Не при всех слугах и братьях.       Но плотину её терпения уже прорвало.       — Отвечай мне, отец! Ты настолько жалок и слаб?!       — Масако, ты переходишь все мыслимые границы! — рявкнул Такахиро, багровея от ярости. Его тяжёлый кулак с такой силой обрушился на собственный столик, что лаковый поднос подпрыгнул, а суп пролился на дорогое сукно.       — Я не с тобой разговариваю, Такахиро! — она даже не повернула головы в сторону багрового от злости брата.       — Бывают в этой жизни такие вещи, Масако, — отец говорил тихо, мерно, глядя в одну точку перед собой, словно общался с духами предков, невидимыми для остальных. — Вещи, ради которых мы обязаны принести жертву. Таков наш долг. А в дальнейшем — нести свой тяжёлый крест. И нести мне этот позор в сердце до бесконечности долго. Быть может, если бы мы родились в другую эпоху, всё могло бы сложиться иначе. Боги жестоки.       — Снова твои бестолковые, трусливые размышления! — Масако резким движением вскочила на ноги.       Её рука задела поднос. Фарфоровая чашка с чаем полетела на пол. Керамика со звонким, режущим слух хрустом разбилась вдребезги, острые осколки брызнули во все стороны. Зелёная лужа уродливым пятном растеклась по татами, жадно впитываясь в сухую солому. Служанки тут же испуганно пискнули, бросились к ней, засуетились, зашептали мольбы о прощении, ползая на коленях, чтобы собрать черепки.       — Я не собираюсь нести твой крест и становиться покорной жертвой твоих амбиций!       — Участь либо принимают с достоинством, либо жалко бегут от неё, — проговорил отец невыносимо устало, прикрыв глаза. Ему было стыдно. Стыдно не за свой поступок, а за её истерику.       Масако больше не могла выносить ни звука его голоса. Не могла смотреть на его невозмутимое, лицемерное лицо, на братьев, которые трусливо отводили взгляды, потому что привыкли слепо подчиняться. Потому что были такими же ничтожными, продажными трусами, как и человек, породивший их!       Она рванула с места, не помня себя от нахлынувшего отчаяния. Перепрыгнула через разбитую посуду, вылетела в полутёмный коридор, побежала по галерее, не разбирая дороги. Горячие, злые слёзы текли по щекам, обжигая кожу. Её босые пятки гулко стучали по отполированным деревянным половицам. Где-то далеко за спиной слышались приглушённые крики: возня служанок, ругань братьев, властный голос отца? Ей было плевать. Пусть горят в аду.       Масако бежала прямо в сад. Не останавливаясь, она спрыгнула с высокой деревянной веранды энгава прямо на сырую землю. Она бежала к старой, раскидистой сакуре на заднем дворе, под мощными корнями которой в детстве часто пряталась от несправедливых наказаний. Здесь, среди опавших гниющих лепестков и скользкого зелёного мха, можно было хотя бы на короткую, жалкую минуту притвориться, что жестокого мира за высокими стенами резиденции просто не существует. Что нет ни всемогущего Сукуны, ни скользкого Кэндзяку, ни отца, который продал её душу и плоть за «память о клане». Есть только пронзительный холодный ветер, шум листвы и её собственное, разрывающееся на куски от несправедливости сердце.       Она без сил рухнула на колени прямо в грязную лужу, испачкав подол дорогого шёлкового кимоно. Сжала голову исцарапанными руками, впиваясь пальцами в волосы, и завыла в голос, как раненая волчица.       Почему я? Ками-сама, почему именно я?       Ледяной ветер равнодушно шелестел в голых ветвях древней сакуры, а вдали хрипло каркали вороны, предвещая не только скорую суровую зиму, но и смерть.       Ответа с небес не было.       Она не слышала, как он подошёл. Ни единого шороха шагов, ни хруста веток под ногами. Только кожей почувствовала, что воздух вокруг внезапно изменился, стал плотным, тяжёлым, электрическим. Масако, шмыгая носом, медленно подняла голову.       Перед ней, всего в нескольких шагах, возвышался Кэндзяку. Его бледные руки были по-монашески скромно спрятаны в широкие рукава рясы, голова чуть наклонена вбок, а на тонких бескровных губах играла всё та же скользкая, издевательская улыбка.       — Проливаешь горькие слёзы, глупая девчонка, — констатировал он фактом.       Она не удостоила его ответом, лишь ожесточённо вытерла мокрые щёки тыльной стороной грязной ладони, размазывая по лицу землю.       — Уже завтра, — Кэндзяку сделал плавный шаг ближе, его тень накрыла её с головой, — правая рука Сукуны-самы прибудет в это поместье. Она поможет тебе, нерадивой и грязной, приготовиться к собственной великой свадьбе.       Масако, шатаясь, поднялась с колен. Грязь стекала по её роскошному наряду, делая её похожей на нищенку.       — Я не нуждаюсь ни в чьей помощи.       — Нуждаешься, и ещё как, — Кэндзяку не повысил голос. Он вообще никогда не повышал голоса, что делало его ещё более омерзительным и пугающим. — Ты дикая, необразованная, совершенно не знаешь тонкостей древнего ритуала. Сукуна-сама не хочет, чтобы его драгоценный сосуд выглядел как растрёпанное пугало на церемонии слияния.       — Свадебная церемония, — Масако истерично усмехнулась, и в этой ломаной усмешке не было ничего, кроме концентрированной горечи и яда. — Я никакая не невеста! Я жертва на заклание!       — А какая, по сути, разница? — Кэндзяку безразлично пожал плечами. — Красивые названия не меняют кровоточащей сути вещей.       Он вальяжно обошёл её, задрав голову и внимательно разглядывая узловатый ствол старой сакуры, под которой она только что рыдала. Толстые ветви были абсолютно голыми — короткий сезон цветения давно и безвозвратно прошёл. Только кое-где на концах веток сиротливо висели сухие, скрюченные листья, до дрожи похожие на иссушенных мёртвых мотыльков.       — Какие цветы ты предпочитаешь? — вдруг светским тоном спросил он, даже не оборачиваясь. — Благородные пионы? Траурные белые хризантемы? Или, может быть, ветви сакуры? Хотя сезон сейчас совсем не тот. Придётся гнать курьеров и везти их в Хэйан из самых южных, дальних провинций.       Он откровенно издевался. Смаковал её отчаяние, как дорогое вино.       — Мне абсолютно всё равно.       — Ну что ты так убиваешься, — Кэндзяку обернулся, и она увидела его неестественно широкую улыбку, от которой шрам на лбу натянулся белой нитью. — Женщина просто обязана быть ослепительно красивой в свой самый последний день на этой земле. Особенно, если этот день — её торжественная свадьба и погребальный костёр одновременно.       — Ты чёртов … — зашипела она, делая шаг вперёд, но он царственным жестом перебил её.       — Я? — Кэндзяку картинно приложил руку к груди, мастерски изображая оскорблённую невинность. — Я всего лишь скромный посредник в великом замысле. Я не продавал тебя, не заключал грязных сделок за твоей спиной, не пил твою кровь. Я просто… внимательно наблюдаю за ходом истории. И немного помогаю. Поверь, Сукуна-сама будет безмерно доволен, если ты подойдёшь к церемонии своей смерти с должным почтением.       — С почтением?! — она сорвалась, её крик эхом отразился от стен поместья. — К чему мне питать почтение?! К своей неминуемой смерти? К тому факту, что меня, мою личность, мои воспоминания сотрут в кровавый порошок, чтобы из моих костей слепить ему новое тело?!       — Тише, тише, девочка, — Кэндзяку предостерегающе поднял указательный палец, призывая её замолчать. — Ты так кричишь, что привлечёшь сюда трусливых слуг. Не стоит пугать честной люд раньше времени.       Она замерла, её грудь тяжело вздымалась. Масако пыталась отдышаться, сглатывая ком в горле.       — Я не хочу никаких цветов, — процедила она сквозь зубы, голос стал пугающе спокойным, мёртвым. — Я не хочу вашей свадьбы. Я не хочу абсолютно ничего из того, что вы, чудовища, мне готовите! — Увы, милая Масако, а это уже давно не твой выбор, — Кэндзяку плавно развернулся и направился прочь по тропинке, но на полпути на секунду остановился. — Жди завтрашнего дня. И ради богов, приведи себя в порядок. Ураумэ органически не терпит неряшливости и грязи.       Он ушёл так же бесшумно, как и появился, растворившись в утреннем тумане. Масако осталась стоять босиком в холодной грязи под голой, умирающей сакурой, невидящим взглядом глядя ему вслед.       — Ненавижу, — прошептала она потрескавшимися губами, чувствуя вкус собственной крови. — Будьте вы все прокляты. Ненавижу всех вас.       Но лишь холодный ветер унёс её слова в пустоту, так и не дав ответа.