Глава 23: Тысяча лет до твоего рождения

             Хэйан-кё, тысячу лет назад.       Ночь первая: «Киннугину-но буми» (後朝の文) — Рассветное письмо.       В эпоху Хэйан так называли послание, полное изящных стихов, которое возлюбленный присылал даме с первыми лучами солнца после проведённой вместе ночи.

***

      Утро наступило незаметно, словно вор, крадущийся в предрассветном тумане. Солнце ещё не поднялось над изогнутыми крышами резиденции Яроми, и лишь бледная, болезненная полоса цвета старой кости на востоке намекала на неизбежный рассвет.       Масако сидела на коленях у распахнутого окна, зябко кутаясь в тонкое белое косодэ — нижнее шёлковое одеяние, которое совершенно не грело. Ночь выстудила комнату, но девушка не чувствовала холода. Внутри неё всё давно заледенело. Она неотрывно смотрела во внутренний двор, где раскинулся старый сад.       Тяжёлая, серебристая роса плотным слоем оседала на пушистый зелёный мох, на влажные листья папоротников и на массивные серые валуны, расставленные вдоль искусственного сухого ручья. Камни в этом саду лежали в идеальном, высчитанном мастерами оммёдо порядке. Говорили, что каждый валун здесь символизирует часть огромного мира: неприступные горы, бурные реки, священные острова, где обитают ками. Масако смотрела на эти глыбы, поросшие лишайником, и думала, что камни до безумия похожи на неё саму: такие же неподвижные, абсолютно холодные и расставленные по чужой, безжалостной воле.       Сырой утренний ветер доносил с улицы горьковатый запах мокрой древесной коры и увядающих, тронутых первыми заморозками хризантем. Запах скорой зимы. Запах конца.       Она невольно вспомнила, как в далёком, казавшемся теперь чужим детстве приходила сюда с отцом. Тогда он ещё не избегал её взгляда. Он подолгу водил её по саду, бережно держа за маленькую руку, называл камни древними именами, рассказывал старые легенды.       «Смотри, Масако, — говорил он, указывая на самый высокий, остроконечный валун. — Этот камень — гора Хорай. А тот плоский — остров Вечной Молодости, где живут бессмертные. А эта дорожка из гальки — путь, по которому уходят мёртвые в царство Ёми».       Тогда она верила каждому его слову с благоговением ребёнка. Теперь же она точно знала: дорога, по которой уходят мёртвые, не выложена красивой речной галькой. Она начинается прямо здесь, на гладких татами у порога её собственной комнаты.       Солнце поднялось чуть выше, прорезая туман. Бледный, призрачный свет упал на её осунувшееся лицо, подчеркнув тёмные круги под глазами. Масако устало прикрыла веки.       За тонкой бумажной стеной коридора послышались шаги. Ровные, размеренные, совершенно неторопливые. Они не скрипели половицами, как шаги суетливых служанок. Она вошла без стука. Дверь отъехала в сторону так плавно, будто растворилась в воздухе. Вошедшая двигалась абсолютно бесшумно, как хищная тень, скользящая по тёмной воде в час ночного прилива.       Ураумэ. Существо, пол которого было так же невозможно определить, как и возраст. Женщина, или мужчина? — с идеальным, невыразительным лицом, словно выточенным из цельного куска многовекового льда. Её белые волосы, подстриженные в ровное каре с бордовой прядью, ни разу не шелохнулись. Монашеские одежды сидели безупречно.       — Госпожа, сегодня сам Господин Сукуна Рёмен почтит вас своим вниманием, — голос Ураумэ прозвучал ровно, безукоризненно вежливо и отточенно, как удар катаной.       Масако даже не повернула головы. Она продолжала сидеть у окна, мёртвой хваткой сжимая шёлк на коленях и впиваясь невидящим взглядом в каменный сад.       «Почтит вниманием». Слова, за которыми не стояло ровным счётом ничего человеческого. Ураумэ не сказала «придёт сломать тебя», не сказала «грубо возьмёт», не сказала «выпьет твою кровь и разорвёт душу». Это была настолько обыденная, выхолощенная этикетом фраза, будто речь шла о приглашении на скучную вечернюю чайную церемонию или игру в го. Масако до боли стиснула челюсти. В её опустошённой груди вновь начала подниматься горячая, удушливая волна чистой, первобытной ненависти. Ненависти к этим расписным стенам, к этому прогнившему дому, к отцу-предателю и, больше всего, к самой себе — за то, что её сил не хватало, чтобы вырваться.       — Позвольте, — Ураумэ подошла сзади. Ни единого лишнего движения.       Её неестественно холодные, почти обжигающие морозом пальцы коснулись распущенных волос Масако. Девушка крупно вздрогнула, инстинктивно подавшись вперёд, словно от прикосновения ядовитой змеи, но Ураумэ твёрдо, непререкаемо удержала её за плечо.       — Это великая честь, — проговорила слуга Сукуны тем же гипнотическим, ледяным тоном, мастерски заплетая густые чёрные пряди в сложный, церемониальный узел, который носили знатные невесты. — Господин выбрал именно вас среди тысяч. Вы станете частью идеального сосуда. Ваш клан будет щедро вознаграждён и спасён.       — Спасён, — Масако горько, надломлено усмехнулась, не отрывая взгляда от сада. — Они, глупцы, действительно думают, что золото спасёт то, что уже мертво и смердит. Мой род закончился в тот момент, когда отец согласился на эту сделку.       Ураумэ не удостоила её ответом. Её длинные, ловкие пальцы лишь на долю секунды замерли в воздухе, а затем продолжили монотонную работу. Масако чувствовала, как неприятно, до головной боли туго затягиваются шёлковые ленты, скрепляющие волосы, как невыносимо тяжелеет голова от вставляемых в неё массивных золотых и черепаховых гребней куси. Её готовили, как жертвенного агнца к алтарю.       — Вы боитесь? — вдруг спокойно спросила Ураумэ. Вопрос прозвучал не из сострадания, а скорее из холодного, исследовательского любопытства.       Масако вскинула подбородок.       — А должна?       — Не знаю, — Ураумэ плавно обошла её спереди, опустилась на колени и взяла с подготовленного лакового столика маленькую фарфоровую баночку с густыми свинцовыми белилами осирой. — Человеческая природа полна противоречий. Но я скажу так: если вы не боитесь Господина — вы непроходимо глупы. Но если вы боитесь его слишком сильно, позволяя ужасу парализовать вас — вы отвратительно слабы. Господин Сукуна терпеть не может ни того, ни другого.       Ураумэ смочила широкую плоскую кисть из мягкого волоса в чаше с водой, набрала немного белой пасты и принялась методично наносить её на лицо Масако. Смесь пахла мелом и старой рисовой пудрой. Холодная, влажная паста ложилась на бледную кожу плотным слоем, мгновенно высыхая и стягивая щёки, шею и лоб. Она превращала живое, дышащее человеческое лицо в безжизненную, гладкую театральную маску театра Но.       Слуга Сукуны свободной рукой подняла большое бронзовое зеркало, отполированное до блеска, и поднесла его к её лицу. Масако смотрела на тусклое металлическое отражение и с ужасом понимала, что не узнаёт себя. В бронзе отражался кто-то чужой. Фарфоровое божество. Идеальная, пустоглазая кукла.       — Зачем вы всё это делаете? — голос Масако дрогнул, разрушая фасад её мнимого спокойствия. Она посмотрела прямо в глаза Ураумэ — фиолетовые, пустые, как зимнее небо над мёртвым полем. — Зачем вы прислуживаете ему? Выстилаете перед ним ковры, готовите ему еду… и таких, как я? Вы делаете это, потому что слепо верите в его величие? Или вы просто до смерти боитесь, что однажды он разорвёт и вас?       Рука Ураумэ, державшая кисть, на секунду замерла в дюйме от лица Масако. В воздухе явственно запахло морозом. Температура в комнате упала на несколько градусов, изо рта девушки вырвалось облачко пара. Глаза Ураумэ, не мигая, встретились с отражением Масако в зеркале. В них не было ни гнева, ни обиды.       — Я служу тому, кто является абсолютной вершиной мироздания. Тому, кто сильнее всех, — произнесла Ураумэ тоном фанатика, произносящего священную сутру. — Это единственный истинный закон в этом мире, который я признаю. Сила, истинная мощь, не требует глупых человеческих оправданий, морали или философии. А слабость не заслуживает ни жалости, ни пощады. Только уничтожения.       Она отставила баночку с белилами в сторону. Взяла тонкую кисточку и баночку с густой чёрной тушью — суми. Аккуратными мазками Ураумэ закрасила брови Масако, чтобы они слились с белой кожей. Затем, набрав ещё туши, она поставила две круглые, симметричные, идеально ровные чёрные точки высоко на её лбу — знак высшей аристократии, хикимаю.       — Ваш клан непозволительно слаб, — сухо продолжила Ураумэ, не отрываясь от своей ювелирной работы. — Ваш отец — трус, а ваши братья — ничтожества, прячущиеся за высокими заборами. Но в вас, в вашей испорченной крови, есть то, что нужно Господину для создания бессмертной оболочки. Цените это. Осознайте свою значимость в его великом замысле. Тысячи других магов не получают даже такого шанса послужить истинному божеству. Они просто умирают в грязи, забытые всеми.       — Шанса? — Масако попыталась усмехнуться, но слой высохших белил на щеках стянул кожу, не дав ей улыбнуться. — Вы называете это шансом? Стереть собственную волю, свои воспоминания, свою душу из колеса Сансары навсегда? Стать материалом для чужого бессмертия?       Ураумэ равнодушно пожала узкими плечами, окуная мизинец в чашечку с алой, как свежая венозная кровь, краской бэни.       — В этом мире каждый служит чему-то. Это неизбежность. Вы служите своей уникальной проклятой кровью. Я служу своей абсолютной преданностью и искусством льда. Суть одна и та же.       Слуга мягко коснулась губ Масако алым пигментом, прорисовывая маленький, кукольный бутон в самом центре рта, скрывая истинную форму губ. Закончив, она отложила краски и медленно отошла на шаг назад, придирчиво оглядывая свою работу.       Масако сидела совершенно неподвижно, не дыша. Она физически чувствовала, как плотные белила крошечными паутинками трескаются на скулах от малейшего напряжения лицевых мышц. На ней было надето несколько слоёв тяжёлого шёлка: белое, багровое, чёрное. Традиционные цвета скорби и торжества, слившиеся воедино.       — Вы готовы, — констатировала Ураумэ, и в её тоне проскользнула крошечная, едва заметная нотка удовлетворения от проделанной работы. — Теперь просто ждите. Господин придёт, когда сочтёт нужным. Не пытайтесь бежать. Не пытайтесь противиться. Примите свою участь с достоинством, подобающим невесте Великого Рёмен Сукуны.       Ураумэ развернулась, собираясь уйти. Полы её одежд скользнули по татами с тихим шелестом.       — Ураумэ, — тихо, почти шёпотом окликнула её Масако в спину.       Маг льда остановилась у самых дверей, но не обернулась. Её спина была неестественно прямой.       — Вы когда-нибудь вообще были человеком? — слова сорвались с губ Масако прежде, чем она успела их обдумать. — Вы когда-нибудь любили, плакали, боялись смерти? Или вы всегда были такой… пустой?       Она молчала. Секунды текли, как капли смолы. Затем Ураумэ чуть повернула голову в профиль.       — Не помню, — прозвучал тихий, абсолютно ровный ответ.       И она вышла, плавно задвинув за собой расписанную журавлями створку сёдзи. Масако осталась совершенно одна в огромной, выстуженной комнате. Она медленно перевела взгляд обратно на бронзовое зеркало, забытое на столике. Оттуда, из мутной глубины металла, на неё неотрывно смотрела роскошно одетая кукла с мёртвыми, потухшими глазами. Идеальная сервировка для чудовища. Призрак, который смирился со своей участью ещё до наступления смерти.

***

      Ближе к вечеру начался многочасовой, изматывающий ритуал облачения. На неё надели традиционное свадебное дзюни-хитоэ — знаменитые двенадцать слоёв тончайшего шёлка. Алый, глубокий лиловый, цвет весеннего золота, тёмно-зелёный цвет хвои, пронзительно-синий… Каждый новый слой ложился на плечи дополнительным бременем, безжалостно сковывал движения и сдавливал дыхание. Общий вес наряда неумолимо приближался к двадцати килограммам.       Ураумэ, с лицом, не выражающим ничего, кроме ледяной сосредоточенности, затягивала широкие парчовые пояса, даже не спрашивая, удобно ли невесте. К концу этой пытки Масако уже не могла стоять самостоятельно — её удерживали в вертикальном положении цепкие руки Ураумэ и её безмолвной, похожей на тень помощницы, которая вошла лишь на время облачения. Дышать приходилось мелкими, частыми, рваными глотками, потому что грудная клетка была стянута, словно железными обручами. На губы нанесли алую краску, а зубы, по древней традиции замужних аристократок, покрыли чёрным лаком охагуро, имевшим горьковатый привкус железа и терпких трав.       Слуга лично, с особой педантичностью проверила каждый узел. Её холодные, бесстрастные пальцы прощупали затяжки на спине, на животе, под грудью.       — Идеально, — констатировала она, отступая на шаг и оглядывая плоды своих трудов. — Теперь вы не сможете даже упасть без позволения.       Масако отвели в восточное крыло, в специальную комнату для первой брачной ночи, и тяжело опустили на колени в самом центре зала, на свежие татами. Потом слуги бесшумно ушли, гася за собой почти все масляные лампы. Осталась лишь одна тусклая, толстая свеча в дальнем углу, чьё неровное жёлтое пламя тревожно колыхалось от малейшего сквозняка, отбрасывая на бумажные стены длинные, искажённые тени.       Чудовищный вес многослойной одежды буквально пригвоздил Масако к полу. Она не могла лечь, не могла по-настоящему, расслабленно сесть. Она превратилась в красивую, неподвижную статую. В жертвенный алтарь.       Она не обманывала саму себя. Эта пышная свадьба не была союзом двух любящих сердец, она не была даже взаимовыгодной политической сделкой между равными кланами. Это не было даже тем унизительным торгом, который её отец трусливо вёл с Кэндзяку в заброшенном чайном домике. Это были её личные, великолепно обставленные похороны. Но в темноте пустой комнаты, задыхаясь под тяжестью шёлка, Масако дала себе клятву. Если ей и суждено бесследно исчезнуть в утробе этого монстра, она исчезнет совсем не так, как они хотят. Она не подарит Двуликому лёгкую, покорную победу.       Тишину разорвали тяжёлые, мерные шаги, заставившие тонкий деревянный пол мелко вибрировать. Створка расписной ширмы сёдзи медленно сдвинулась в сторону.       Сукуна переступил порог. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, запахло озоном и жжёным пеплом. Он остановился в дверях, его громадная, испещрённая чёрными демоническими татуировками фигура заслонила собой весь свет из коридора. Он лениво оглядел комнату, его тяжёлый, давящий взгляд четырех алых глаз упал на неё, застывшую в центре.       Он не сказал ни слова приветствия. Прошёл мимо, даже не взглянув на подготовленное брачное ложе, и вальяжно развалился на шёлковых подушках у низкого лакового столика. Одну ногу согнул в колене, упёр в неё локоть, подперев массивный подбородок широкой ладонью. И начал смотреть.       Прошла минута. Затем вторая. Боль в сдавленных коленях стала острой, пульсирующей и невыносимой. Сознание от нехватки кислорода начало медленно плыть, затягиваясь серой пеленой.       — Тяжко? — наконец нарушил он тишину. Его низкий, рокочущий голос прозвучал задумчиво, на удивление почти мягко. — Я знаю, что нелегко. Никому из нас в этом проклятом мире не бывает легко.       Он неспешно потянулся огромной рукой к изящному фарфоровому кувшину с сакэ, налил себе до краёв, выпил медленно, наслаждаясь каждым глотком, смакуя крепость напитка.       — Твой клан обладает поистине поразительным, феноменальным талантом, — продолжил он, не отрывая взгляда от танцующего пламени свечи. — Продавать самое ценное, что у них есть, за жалкую мелочь и ложные обещания.       Сукуна со стуком отставил чашку на стол и поднялся. В два гигантских шага он оказался рядом с ней. Остановился непозволительно близко, края его свободного хаори коснулись её одеревенелых колен. Масако, чтобы видеть его лицо, вынуждена была до боли запрокинуть голову.       — Я не знаю, что сейчас творится в твоей крошечной голове, маленькая Яроми, — он склонился над ней. — Но я вижу перед собой кого угодно, но далеко не покорную жертву.       Его огромная рука потянулась к сложной системе парчовых поясов у её спины.       — Не думай, что я позволю тебе провернуть твою маленькую, гордую шалость и умереть непокорённой, — хрипло отметил он.       Его пальцы нащупали главный, несущий узел оби. Он сжал его чистой, концентрированной проклятой энергией. Многослойный шёлк угрожающе затрещал под невидимым давлением. Узел начал безжалостно впиваться в тело; давление удесятерилось, хрупкие рёбра жалобно заскрипели, готовые вот-вот сломаться. Остатки воздуха вырвались из лёгких Масако с жалким, сдавленным хрипом. Боль стала белой, ослепляющей, затапливающей разум. Она беззвучно открыла рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба, обнажив почерневшие от охагуро зубы.       Двуликий немигающим взглядом смотрел на её исказившееся от агонии лицо. Держал эту пытку несколько бесконечных секунд, проверяя её предел. В глазах девушки поплыли тёмные, кровавые пятна, тело затрепетало в неконтролируемой предобморочной судороге. Она не закричала. Не стала молить о пощаде.       И тогда давление мгновенно исчезло.       Она безвольно рухнула вперёд, но жёсткий, как панцирь, многослойный наряд удержал её от падения лицом в татами. Масако жадно, судорожно ловила ртом воздух, каждый её вдох был похож на надрывный стон.       Сукуна выпрямился во весь свой пугающий рост, но не отошёл ни на шаг.       — Думаешь, мне действительно нужна эта нелепая человеческая церемония? — с презрением спросил он, глядя на неё сверху вниз.       — Тогда… зачем? — едва слышно прошептала она пересохшими губами.       Он ответил не сразу. Тяжело ступая, отошёл обратно к столику, налил себе ещё прозрачного сакэ, выпил залпом, словно пытаясь залить какую-то внутреннюю жажду.       — Ты ничего не знаешь обо мне, Яроми. Ровно так же, как и я ничего не знаю о тебе, — произнёс он, стоя к ней спиной. — Твой отец продал тебя ради выживания. Меня… — он на мгновение замолчал, — меня Кэндзяку и остальные пытаются использовать точно так же. Все хотят откусить кусок моей силы. Никто, ни единая душа в этом мире не спрашивает, чего на самом деле хочу я.       Он резко развернулся, подошёл и опустился перед ней на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Четыре алых глаза, пылающие адским огнём, смотрели прямо в её чёрные зрачки.       — Знаешь, чего я хочу?       Масако не ответила. Она только смотрела на него, заворожённая этой жуткой, подавляющей близостью.       — Свободы, — сказал он неожиданно тихо. — Не власти над этим жалким миром. Свободы просто быть собой. Ни от кого не зависеть. Ты понимаешь это, Масако?       Она не отвела взгляда. Другая женщина на её месте, наверное, давно бы зажмурилась в ужасе, забилась бы в тёмный угол, сошла бы с ума или потеряла сознание от одного только чудовищного давления его ауры. Но Масако, смотря на него сейчас, видела не мифического монстра из страшных сказок, и даже не непобедимого Короля Проклятий. Она видела просто лицо. Грубое, пугающе асимметричное, с чёрными ритуальными линиями, которые вились по бледной коже, с двумя парами глаз и глубокими шрамами от тысячелетних битв.       Её руки, скованные тяжестью рукавов, с огромным трудом поднялись. Ладони легли на его шершавые, горячие щёки. Она сама не помнила момента, когда потянулась к нему. Тонкие пальцы заметно дрожали от страха и напряжения, но она не убрала их. Его кожа была обжигающе горячей и живой. Красота в самом несовершенстве. Красота в том, что было сломано тысячу раз, но так и не было уничтожено. Как старая, драгоценная чайная чашка, склеенная по технике кинцуги чистым золотом; трещины не прячут, их гордо подчёркивают, делают неотъемлемой частью истории целого.       Сукуна замер. Затем он медленно поднял свои огромные руки и обхватил её маленькие ладони. Горячие, сильные пальцы Короля сомкнулись вокруг её хрупких запястий.       — Не утопай в иллюзиях, маленькая Яроми, — он криво, опасно ухмыльнулся, обнажив клыки. — Я не благородный герой из детской сказки. И уж тем более не твой спаситель.       Масако смотрела на его руки. Её собственные ладони утопали в них, как маленькие белые камешки на дне бурлящей реки. Чужое тепло разливалось по её замёрзшим пальцам, поднималось выше, к локтям, согревая ледяную грудь.       — Я знаю, — ответила она неестественно тихо. — Ты — тот, кто в конце концов меня убьёт.       — Может быть, — сказал он после долгой паузы, не отпуская её рук. — А может быть, это ты убьёшь меня. Кто знает, что принесёт нам это тысячелетие?       Он с силой потянул её на себя. Его длинные пальцы властно впились ей в затылок, разрушая сложную свадебную причёску, ломая черепаховые гребни. Другая рука крепко обхватила её за стянутую поясами талию, грубо прижимая к своей твёрдой груди. Она не сопротивлялась. Не хотела сопротивляться. Да и не могла.       Его рот жадно накрыл её губы. Язык Сукуны, обжигающе горячий, грубый и властный, скользнул по её нижней губе, властно раздвинул их, проникая глубоко внутрь. Масако мгновенно почувствовала на нёбе крепкий, терпкий вкус рисового сакэ и запах крови. Её собственный рот был полон вязкой горечи чёрной пасты охагуро, которая въелась в зубы, но Король Проклятий не обращал на эту человеческую традицию ни малейшего внимания.       Она застыла, парализованная новизной ощущений, чувствуя, как его язык по-хозяйски исследует её рот, как его рваное, тяжёлое дыхание смешивается с её собственным. Жар волной разливался по её бледным щекам, шее, спускаясь всё ниже по позвоночнику. Её онемевшие пальцы сами собой, повинуясь древнему инстинкту, вцепились в грубую ткань его хаори, отчаянно притягивая монстра ещё ближе.       Остались только его жесткие губы, его настойчивый язык, его сильные руки и это обжигающее дыхание в темноте.       Его язык скользнул по её чувствительному нёбу, коснулся зубов, обвёл их контур, стирая горькую краску. Масако крупно вздрогнула от болезненной остроты этого ощущения. Её руки скользнули выше и робко легли ему на широкие плечи. Она ответила на этот звериный поцелуй — робко, неумело, но искренне. Коснулась его горячего языка своим.       Он так же резко отстранился. Её смятые губы горели огнём, а дыхание окончательно сбилось. Масако смотрела на него снизу вверх затуманенными, пьяными глазами, не в силах вымолвить ни единого слова.       Сукуна медленно, почти нежно провёл шершавым большим пальцем по её припухшей нижней губе, стирая размазанную алую краску и черноту.       — Не исчезай раньше времени, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ещё слишком рано.       И, поднявшись, бесшумно ушёл в темноту коридора.       А Масако осталась сидеть на коленях посреди пустой комнаты, прижимая дрожащие пальцы к горящим губам.       Глупая. Какая же она невероятно глупая. Глупая!       Двуликий монстр сказал всего несколько слов. Это не были клятвы верности, не были обещания защиты, это не было даже проявлением ласки. Он сказал просто… правду. Свою эгоистичную, жестокую правду. И от этой искренности её ледяной панцирь растаял. Масако до боли зажмурилась, отчаянно надеясь, что в кромешной темноте ей станет хоть немного легче. Но даже под закрытыми веками стоял он: четыре алых глаза смотрели на неё с бесконечно усталой и пугающе человеческой тоской. Она всё ещё кожей чувствовала его тяжелые руки на своей талии, его прерывистое дыхание на щеке, вкус его языка, который грубо смёл чёрную пасту, не брезгуя её уродством.       Он живёт уже тысячу лет. А она для него — всего лишь одна короткая ночь. Одна мимолётная, ничего не значащая ночь в его бесконечном, кровавом календаре.

***

      К самому рассвету небо прорвало — пошёл густой, монотонный осенний дождь. Тяжёлые капли срывались с низкого свинцового неба, с шумом падали на вылизанный гравий сада, на пушистый мох, на серые сакральные валуны, оставляя на них тёмные, влажные пятна, похожие на слёзы. Воздух в комнате мгновенно наполнился сырым, меланхоличным ароматом мокрой земли и гниющей листвы. За бумажной стеной в коридорах начала тихо позвякивать посуда; слуги клана Яроми просыпались, начиная свой бесконечный, трусливый и однообразный день.       Масако, сбросившая с себя половину удушающих слоёв кимоно, отвернулась от открытого окна. Она подошла к низкому столику и дрожащими руками налила в глиняную пиалу остывший зелёный чай с лепестками жасмина. Девушка крепко сжала чашку в ладонях, пытаясь заставить себя почувствовать, как тепло проникает в окоченевшие пальцы.       Когда-то очень давно она пила точно такой же чай вместе со своей покойной матерью. Они сидели на широкой деревянной веранде энгава, укрывшись тёплым пледом, и смотрели, как медленно падают красные листья клёна. Мать тогда с улыбкой говорила: «Запомни этот тонкий вкус, Масако. Это вкус нашего дома. Вкус безопасности».       Теперь этого дома больше не было. И безопасности не было. Был только дождь и чудовище, купившее её жизнь.       Дождь за окном усилился. Капли громко, почти агрессивно застучали по деревянному карнизу, зашуршали по толстым бамбуковым трубам, отводящим воду с крыш.       Она прекрасно знала о древнем обычае «Киннугину-но буми». После проведения первой совместной ночи благородный муж был обязан прислать своей жене письмо. Описать в изысканных стихах прошедшую ночь. Выразить свои пылкие чувства. Подтвердить перед богами и людьми, что церемония успешно состоялась, что брак признан законным. Этого утреннего письма ждали абсолютно все в резиденции. Служанки возбуждённо перешёптывались по углам в коридорах. Даже отец, когда нарочито медленно проходил мимо её дверей, задержался на мгновение, трусливо прислушиваясь к звукам.       Письма не было.       Масако и не ждала его. Правда не ждала. Она была не настолько наивна, чтобы верить, что Король Проклятий Рёмен Сукуна — это тот человек, который сядет писать возвышенные стихи о бледной луне и опадающих лепестках сакуры, выводя иероглифы на надушенной бумаге. И всё равно, когда положенный час рассвета безвозвратно миновал, а за ним потянулся и второй, где-то глубоко внутри, под рёбрами, неприятно и больно кольнуло. Это было унизительное, чисто женское разочарование.       Она горько усмехнулась собственной непроходимой глупости, отпивая холодный чай. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Ураумэ вошла в комнату так же незаметно, как и вчера, неся в вытянутых руках новое, свежее кимоно. Сегодня оно было глубокого, почти чёрного тёмно-синего цвета, с искусно вышитыми золотыми нитями летящими журавлями.       — Господин остался доволен, — бесцветным голосом произнесла Ураумэ, бережно расстилая тяжелое кимоно на татами. — Сегодня наступит вторая ночь. Ночь обряда взаимных даров.       Масако ничего не ответила. Она отрешённо смотрела на вышитых золотых журавлей, которые, казалось, навсегда застыли в своём вечном полёте, так и не в силах взлететь с шёлкового полотна.       — Мне нужно выйти из дома, — вдруг твёрдо сказала она, нарушив тишину. Ураумэ, расправлявшая складки, медленно подняла тонкую белую бровь. — Я поеду в оружейные павильоны. Купить катану, — Масако резко повернулась к ней, её глаза лихорадочно блестели. — Для традиционного дара. Своему мужу.       Традиция второй ночи строго требовала подношений со стороны невесты. Дорогой меч, роскошная охотничья одежда, редкие украшения. Семья невесты торжественно дарила их жениху, публично подтверждая своё полное признание его власти и свой статус. Трусливый отец, конечно же, заранее подготовил дорогие дары — они прямо сейчас лежали в дальней комнате резиденции, аккуратно запечатанные в лакированные ларцы. Но Масако хотела выбрать подарок сама. В первый и, наверное, в самый последний раз в своей жалкой жизни.       — Вы хотите лично купить катану. Для Сукуны-самы, — Ураумэ произнесла эти слова абсолютно без интонации, но в глубине её ледяных, фиолетовых глаз на долю секунды мелькнула эмоция, удивительно похожая на искреннее удивление.       — Да.       — Это крайне необычно для женщины вашего статуса.       — Это мой законный долг, — Масако упрямо выпрямила уставшую спину, расправляя плечи. — Я его невеста. Я сама должна готовить дары своему господину.       Ураумэ молчала несколько напряжённых секунд, взвешивая слова девчонки. Потом коротко, почтительно кивнула.       — Хорошо. Я лично провожу вас к лучшим мастерам столицы. Но сначала — полное облачение. Госпожа клана Яроми не может выйти на улицу Хэйан-кё в таком растрёпанном виде.       Она привычным движением взяла кисть и фарфоровую баночку со свежими белилами. Масако покорно села на колени, послушно подставляя лицо под кисть. Холодная, мокрая паста привычно легла на воспалённую кожу. Сегодня она даже не вздрогнула от этого холода.       Катана. Идеально острый, смертоносный, холодный клинок. Может быть, это самый честный, самый правильный подарок для такого монстра, как он.       Пока Ураумэ наносила макияж, Масако сосредоточенно обдумывала, какое именно оружие лучше выбрать. С классическим прямым клинком или чуть изогнутым, удобным для рубки с седла? С тёмной, аскетичной рукоятью или светлой, инкрустированной костью? Какая сталь будет лучше смотреться в его огромных, покрытых татуировками руках? Она закрыла глаза и живо представила, как его четыре руки обхватывают рукоять, как безупречно отполированное лезвие ловит и отражает тусклый свет храмовых свечей. Это было бы до дрожи красиво. Наверное...       Да и нужна ли вообще эта жалкая железка ему? Королю Проклятий, живому божеству, который способен небрежно рассечь человека на сотни кровавых кусков одним неуловимым движением пальца? Ему совершенно не нужен выкованный людьми клинок. Его собственная, безграничная проклятая энергия — это идеальный меч, от которого в этом мире не существует защиты.       Это всё просто несусветная глупость. Глупость и бессмыслица.       И всё равно, назло здравому смыслу, она пойдёт к оружейникам. Она переберёт десятки клинков и выберет самую лучшую, самую смертоносную катану. Она без сожаления потратит на неё все последние золотые монеты, которые остались у неё от наследства покойной матери. Потому что этот выбор — единственное, что она действительно может сделать сама. По своей воле. Не по приказу трусливого отца. Не по указке мерзкого Кэндзяку. Не по душному ритуалу, который придумали другие люди.       Это будет только её личный подарок. Её жест неповиновения. Пусть бесконечно глупый, пусть абсолютно ненужный в бою, пусть он даже не удостоит этот меч взглядом и выбросит его в грязь. Она просто женщина, которая сегодня сама выбрала своему мужчине катану.       Осенний дождь за окном постепенно кончился, уступая место серой хмари. Старый сад камней блестел, умытый, мокрый и угольно-чёрный. Масако осталась сидеть перед бронзовым зеркалом, глядя на своё идеальное белое лицо, за которым пряталась душа, готовая к бунту.