Глава 24: Тысяча лет до твоего рождения

             Хэйан-кё, тысячу лет назад.       Ночь вторая: «То-но-ири» (通い) — Дар невесты и путь к отчуждению.       Вторая ночь считалась переломной, затаившей дыхание: если после первого визита мужчина возвращался, переступая порог дома во второй раз, это означало, что его выбор сделан, а судьба невесты предрешена.

***

      Сумерки — время ома-га-токи, час встречи с демонами: вязким туманом опускались на кривые улочки окраин. Здесь величие столицы сменялось гнилью заброшенных лачуг, а воздух казался гнетущим. Ураумэ шла впереди. Её походка была бесшумной, а белые одежды казались вырезанными из могильного льда, не знающего тепла человеческого дыхания. Масако следовала за ней, кутаясь в шелка, которые непомерно тяжело ложились на её плечи, словно каждый слой её изысканного кимоно был пропитан пылью прошлого, от которого она бежала.       Ураумэ остановилась перед неприметным строением. Старая деревянная дверь, иссеченная временем и влагой, едва держалась на петлях. Покосившаяся вывеска, чьи иероглифы давно стерлись под ударами дождей, сиротливо замерла в неподвижном воздухе. Здесь не пахло благовониями или цветущей сливой. Здесь царил иной аромат. Тяжелый, честный и пугающий: запах старого железа, горького масла и пережженной золы. Запах смерти, которая еще не обрела форму.       Внутри лавки свет едва теплился. Тусклые масляные лампы метались в агонии, отбрасывая длинные, изломанные тени на стены, увешанные клинками. Мечи висели рядами, подобно застывшим воплям. Катана-кадзи — мастер, чье лицо казалось высеченным из того же темного камня, что и его наковальня, поклонился им. Без единого слова, словно растворяясь в густом полумраке, он отступил в тень, оставляя Масако наедине с её выбором.       Она медленно пошла вдоль стены. Пальцы, привыкшие к нежности шелковых вееров и гладкости лакированных коробочек для туши, робко коснулись ножен. Дерево было сухим и шершавым. Кожа ската — холодной и пупырчатой. Шёлк оплетки — чужим. Каждый клинок здесь имел свой голос, свою жажду. Один шептал о ярости, другой — о холодном расчете. Они были инструментами боли, и Масако чувствовала, как их «души», если у стали есть душа, тянутся к ней, пробуждая в груди болезненный отклик.       Она не знала, что ищет. Каким должен быть подарок для того, кто сам является воплощением разрушения? Понравится ли Сукуне хоть что-то, созданное руками смертного? Или он воспримет это как забавную игрушку, которую сломает в тот же миг, когда ему станет скучно?       — Этот, — выдохнула она, сама не заметив, как её рука замерла.              Перед ней висел меч в простых, лишенных украшений черных ножнах. Он не кричал о своем величии. Он молчал. Но в молчании была своя бездонная глубина.       Ураумэ подошла ближе. В тусклом свете её глаза блеснули, словно две льдинки.       — Почему? — голос Ураумэ был лишен эмоций, но в нем слышалось едва уловимое любопытство.       — Не знаю, — честно ответила Масако, и её голос дрогнул. — Он… не просит крови. Он просто ждет. Он притягивает взгляд тем, что не пытается казаться чем-то иным, кроме самого себя.       Старик-оружейник выступил из тени бесшумно, отчего Масако вздрогнула. Сняв клинок с подставки, он протянул его ей на обеих ладонях. Когда Масако приняла его, её руки едва не опустились под непривычной тяжестью. Меч был весомым, словно в него вплавили груз всех невысказанных слов.       Она медленно обнажила сталь. Холодный блеск разрезал полумрак лавки. Металл был идеально отполирован — в нем, как в темном зеркале, отразилось её собственное лицо. Но оно казалось чужим: глаза глубже, губы плотнее сжаты, бледность кожи почти призрачная. Лезвие, длинное и чуть изогнутое, хранило на себе едва заметный узор хамон, похожий на застывшие волны ночного моря. Тёмная оплетка на рукояти приятно холодила ладонь, а на цубе — гарде была выгравирована одинокая ветка сакуры. Символ красоты, которая прекрасна лишь потому, что она мимолетна.       — Хорошая сталь, — голос старика проскрипел, как несмазанная петля. — Работа мастера Хокусая. Он ковал его в дни великой засухи, закаляя в воде, принесенной из горного источника. Легкий для того, кто умеет им владеть. Острее самой горькой обиды.       Масако осторожно провела кончиком пальца вдоль лезвия. Она ждала боли, ждала, что сталь укусит её. Кожа на подушечке пальца дрогнула, волоски на руках поднялись от эманаций силы, исходящей от клинка, но металл не коснулся плоти. Меч признал её.       Она отступила на шаг, чувствуя, как в сердце зарождается странная, пугающая решимость. Повернувшись к Ураумэ, она встретила её непроницаемый взгляд.       — Выгравируйте, — твердо сказала Масако. — Иероглифы. Вдоль лезвия, ближе к рукояти.       — Какие? — спросила Ураумэ.       Масако замолчала. Мир в миг перестал существовать. Не было ни лавки, ни запаха масла, ни далеких криков ночных птиц. Были только она и тени, которые она теперь звала своим домом. Слова вынырнули из глубины её существа, где первобытный страх перед Сукуной смешивался с тихой и самоубийственной нежностью.       — Дзутто аната но моно, — произнесла она.       Слова повисли в воздухе, тяжелые, как проклятие. В мире магов слова никогда не бывают просто звуками. Они — оковы. Они — обеты. Масако знала это, хотя и не владела силой. Отдавая этот меч ему с такой надписью, она не просто дарила оружие. Она отдавала саму возможность своего освобождения.       Ураумэ не усмехнулась. В её глазах не отразилось ни жалости, ни презрения. Лишь легкий наклон головы, едва заметный жест уважения к чужому безумию. Она коротко кивнула оружейнику:       — Сделай.       Старик поклонился, бережно забрал клинок и скрылся за тяжелой занавесью в задней комнате. Оттуда вскоре донесся ритмичный, тонкий звон: звук резца, вгрызающегося в сталь. Каждый удар отдавался в висках Масако. Она осталась стоять, глядя на пустое место на стене, где мгновение назад висел её выбор. Пустота казалась ей огромной.       — Ты умеешь обращаться с проклятой энергией? — спросила она вдруг. Вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его обдумать. Она не поворачивалась к Ураумэ, боясь увидеть в её лице отказ.       Тишина затянулась на долгие секунды. В этой тишине Масако слышала биение собственного сердца — неровное и загнанное.       — Умею, — наконец ответило Ураумэ. В её голосе послышался холод инея, сковывающего живую воду.       — Научи меня.       Ураумэ подошла ближе. Масако почувствовала, как температура в комнате резко упала. Холод исходил от спутницы Сукуны волнами, он пробирался под шелк кимоно, кусал кожу. Ледяные глаза Ураумэ скользнули по лицу Масако, изучая каждую черточку, каждую тень под глазами.       — Ты не знаешь? Совсем? — в этом вопросе не было издевки, только сухое констатирование факта.       — Ничего. Я только видела… как это делают другие.       — Странно, — Ураумэ отвела взгляд. — Видно, твой клан берег тебя… или прятал. Не учил намеренно. Они боялись, что искра силы в тебе привлечет ненужное внимание. Проклятая энергия — это не дар, Масако. Это гниль, которая пожирает тебя изнутри, если ты не научишься превращать её в яд для других.       Масако горько кивнула. Правда была острее меча Хокусая. Отец смотрел на неё как на ценный товар, который нужно сохранить в чистоте и неведении до выгодной сделки. «Ты женщина, — говорил он, пряча глаза, в которых дрожал страх. — Твое дело — стихи и тишина». Братья же, наделенные крохами силы, смотрели на неё с завистью, которую она тогда не понимала. Они чувствовали в ней потенциал, который был недоступен им, и из мелочной злобы оставляли её в темноте.       — Научи, — повторила она, и на этот раз в её голосе звякнула сталь. — Я не хочу больше быть просто тенью, идущей следом. Если я принадлежу ему, я должна соответствовать этой участи.       Ураумэ смотрела на неё долго. В этом взгляде Масако почудилось что-то похожее на узнавание, словно Ураумэ видела перед собой не хрупкую аристократку, а саму себя в какой-то далекой, забытой жизни.       — Хорошо, — наконец произнесла она. — Но не здесь. В этой лавке пахнет железом, а обучение требует чистоты помыслов и грязи страданий. На обратном пути, когда луна поднимется выше сосен, я покажу тебе, как впускать в себя мрак.       Занавеска колыхнулась, и старик вернулся. В его руках клинок преобразился. Вдоль лезвия, там, где сталь была наиболее чистой, теперь красовались изящные, тонкие, как паутина, иероглифы. Они казались не вырезанными, а выросшими из самой плоти меча.       Масако взяла меч. На этот раз он не показался ей тяжелым. Она вложила его в ножны с сухим щелчком. Этот звук поставил точку в её прошлой жизни.       Они вышли из лавки. Ночь окончательно вступила в свои права. Воздух стал колючим, а туман — непроглядным. Но Масако больше не дрожала. Она сжимала в руках подарок для монстра, который стал её миром, и знала, что на обратном пути её ждет первая встреча с собственной тьмой.

***

      Путь к тренировочному полю пролегал через заброшенные сады резиденции Яроми, где некогда изящно подстриженные кусты превратились в бесформенные тени, тянущие свои корявые ветви к проходящим. Здесь время словно застоялось. На самом поле, где когда-то звенела сталь и раздавались резкие выкрики воинов, теперь царило безмолвие, прерываемое лишь шелестом сухой травы. Старые манекены из соломы, служившие мишенями для лучших самураев клана, стояли скорбным строем. Покрытые сизым мхом и черной плесенью, они напоминали забытых богами истуканов, обреченных гнить под открытым небом.       Ураумэ остановилась на границе вытоптанной земли и высокой травы. Её белые одежды на фоне этого запустения казались слепящим пятном, вызовом самой энтропии.       — Остановись, — произнесла она. Голос прозвучал резко, словно треснул тонкий лед под ногой.       Масако вышла на середину поля. Земля под её тонкими подошвами была твердой и холодной. Она чувствовала себя бесконечно маленькой среди этих руин былого величия. Страх, который она привыкла прятать за изысканными манерами, теперь пульсировал в висках.       — С чего начинать? — спросила она, и её голос показался ей чужим, лишенным привычной нежности.       — Закрой глаза, — приказала Ураумэ, делая шаг назад, чтобы тень от ближайшей сосны не касалась её лица. — Перестань смотреть на мир как на декорацию. Почувствуй энергию внутри. Она — не гость в твоем теле. Она — его суть. В каждом, кто рожден под знаком проклятия, течет этот невидимый яд. Найди его исток.       Масако повиновалась. Веки опустились, и мир исчез, сменившись густой, вязкой темнотой. Сначала она слышала только внешнее: как ветер играет подолом её кимоно, как где-то в лесу кричит ночная птица. Она прислушалась к себе, пытаясь уловить хоть какой-то ритм, кроме биения сердца. Она искала в венах свет или искру, но находила только привычную усталость и пустоту.       Ничего. Мир внутри был так же мертв, как соломенные манекены вокруг.       — Не чувствую, — прошептала она, и в этом шепоте было столько отчаяния, что ей самой стало тошно. — Там… ничего нет.       — Оставь голову в покое, Масако, — в голосе Ураумэ промелькнуло нетерпение, похожее на холодный ветер. — Голова полна стихов и страхов. Слушай телом. Ищи не свет, ищи дискомфорт. Где прячется тепло? Где тяжесть, которая мешает дышать? Где та боль, которую ты скрываешь даже от самой себя?       Масако сосредоточилась снова. Она перестала ждать чуда и начала искать изъян. В груди было пусто — там жила только печаль. В животе — холодный ком тревоги. В руках привычная слабость. Но затем, глубоко под рёбрами, в самом центре её существа, она почувствовала нечто иное. Это не был свет. Это был крошечный, едва тлеющий уголёк, зарытый под слоем холодного пепла. Он не грел, а жёг, медленно и упорно. Она носила его в себе годами, принимая за вечную тоску или голод, который невозможно утолить. Она просто никогда не называла это силой.       — Есть, — выдохнула она, и её ресницы дрогнули. — Под сердцем… что-то есть. Оно злое и горячее.              — Хорошо. Это твой гнев и твоя скорбь, превращенные в ресурс, — Ураумэ подошла ближе, её присутствие ощущалось как ледяная стена. — Теперь вытащи это наружу. Не пытайся приказать этой силе. Просто… пригласи её. Представь, что ты открываешь дверь, которую держали запертой слишком долго.       Масако сосредоточилась на образе. Она представила массивную, окованную почерневшим железом дверь в глубине своего сознания. Она толкнула её мысленно, навалилась всем весом своей воли. Но дверь не шелохнулась. Петли заржавели от десятилетий молчания, а засовы были слишком крепки.       — Не открывается, — вырвалось у неё вместе со стоном. — Она заперта слишком надежно.       Ураумэ оказалась рядом почти мгновенно. Её холодная рука коснулась плеча Масако, заставляя ту вздрогнуть.       — Значит, ключи твоей семьи были слишком хороши, — произнесла Ураумэ. — Твоя техника — это не эфирный свет. Это кровь. Кровь не просит разрешения, она течет сама, когда путь открыт. Ты хочешь силы? Тогда заплати за неё самую малую цену. Порежь палец.       Масако открыла глаза. Её взгляд упал на новую катану, которую она всё еще сжимала в руках. Подарок для Сукуны. Холодная сталь Хокусая, предназначенная для великих битв. Она медленно обнажила клинок, и в свете луны, пробивающемся сквозь облака, лезвие блеснуло, как чешуя дракона. Без тени сомнения, движимая внезапным порывом, она прижала подушечку пальца к острой кромке и резко провела вдоль. Боль была острой и чистой. И в тот же миг дверь внутри неё сорвалась с петель.       Горячая, густая, почти обжигающая энергия хлынула по руке, устремляясь к ране. Кровь, выступившая на коже, не просто стекала — она пульсировала, наполняясь багровым светом. Масако видела, как капли застывают на кончиках пальцев, превращаясь в тяжелые рубины, полные ярости.       — Ого… — выдохнула она, завороженно глядя на то, как её собственное тело пробуждается к жизни.       — Видишь? — голос Ураумэ стал тише, почти нежнее. — Кровь — это твой медиум. Твой ключ к миру проклятий. Теперь дай этой энергии форму. Нарисуй что-нибудь. Печать. Самую простую, ту, что разрушает связи материи.       — Как это сделать? — Масако посмотрела на свою ладонь, залитую багрянцем. — Я не знаю заклятий. Меня учили только каллиграфии и музыке.       Ураумэ, не меняясь в лице, наклонилась и подняла с земли сухую, источенную жуками ветку сосны. Одним резким движением она начертила на влажном сером песке символ. Это был круг, внутри которого три прямые линии расходились из центра, словно трещины на льду или когти невидимого зверя.       — Вот. Печать Разрушения. Простейший способ превратить проклятую энергию в направленный удар. Нарисуй её на ладони своей кровью. Не просто копируй линии — вкладывай в них то жжение, что нашла под ребрами. Представь, что твоя кровь — это расплавленный металл. Или клинок, который хочет освободиться.       Масако опустилась на колени прямо в пыль. Она не боялась испачкать дорогой шелк. Перед ней был рисунок на песке — карта её новой судьбы. Она обмакнула палец в глубокий порез и начала вести линии по собственной ладони. Кровь ложилась на кожу необычно — она не растекалась, а словно впитывалась, оставляя за собой пульсирующий след. Круг. Один луч, второй, третий.       Как только последняя линия была завершена, ладонь обожгло нестерпимым жаром. Печать вспыхнула тусклым, зловещим багрянцем, который казался черным в лунном свете. Воздух вокруг руки задрожал, как над костром.       — Хорошо, — Ураумэ кивнула, и в этом жесте было нечто похожее на одобрение мастера.       — Теперь встань. Не держи силу в себе — отдай её. Ударь.       Масако поднялась, чувствуя, как рука с начертанной печатью тяжелеет, наливаясь мощью, которая ей не принадлежала. Она подошла к самому крупному манекену. Его соломенное лицо, изъеденное временем, казалось, смотрело на неё с насмешкой. Она закрыла глаза и на мгновение представила не солому, а все те запреты, все те стены, которыми её окружали всю жизнь.       Кровь на ладони запульсировала в ритме её сердца. Масако открыла глаза — они теперь светились тем же багровым светом, что и печать — и с силой ударила раскрытой ладонью по груди истукана.       Раздался звук, похожий на удар грома. Воздух взорвался. Солома, пролежавшая здесь десятилетия, мгновенно превратилась в труху. Манекен не просто упал — его разнесло в щепки, словно изнутри сработал мощный заряд. Обломки гнилого дерева и клочья мха взметнулись в небо, оседая на плечи Масако серым пеплом.       Она отшатнулась, едва удерживаясь на ногах. Дыхание перехватило от поднявшейся пыли. Ладонь горела так, будто её приложили к раскаленному углям. Когда пыль улеглась, печать на руке погасла, оставив после себя лишь темный, рваный рубец, напоминающий шрам от старого ожога.       — Ого… — только и смогла выдохнуть она, глядя на то место, где только что стоял манекен. От него остались лишь щепки.       — Неплохо для первого раза, — Ураумэ говорила ровно, но в её тоне Масако уловила новую ноту — признание. — Твои родственники глупцы, раз думают, что такую силу можно усмирить стихами.       — Что это было? — Масако обернулась, её сердце все еще колотилось о ребра, как пойманная птица. — Это и есть техника?       — Техника Кровавых Печатей, — ответила Ураумэ, глядя на рассыпанную солому. — Редкий дар, Масако. В древние времена мастера твоей крови могли запечатывать целые армии в клинки, возводить нерушимые барьеры из одной капли или останавливать проклятия высшего ранга, просто коснувшись их. Ты — первая в своем роде за многие поколения, кто решился открыть эту дверь.       Масако смотрела на свою ладонь. Она не чувствовала триумфа. Только странную, опустошающую тишину. Вера в то, что она — лишь хрупкая женщина, разбилась вместе с тем манекеном.       — Покажи ещё, — попросила она, и в её глазах зажегся опасный огонек жажды. — Я хочу знать, на что еще способна эта кровь.       — Хватит на сегодня, — отрезала Ураумэ, и холод в её голосе вернулся, пресекая любые возражения. — Проклятая энергия — это не колодец, она имеет дно. Ты еще не умеешь её восполнять. Если продолжишь сейчас, твое собственное тело начнет пожирать само себя. Ты нужна Сукуне-сама живой, а не высохшей оболочкой.       Масако кивнула. Спорить не было сил — внезапная слабость навалилась на неё, заставляя колени дрожать. Она вытерла остатки крови о рукав дорогого кимоно, оставив на шелке темное пятно, похожее на раскрывшийся цветок камелии. Подняв с земли сверток с катаной, она почувствовала, что этот меч теперь кажется ей еще более родным.       Ураумэ, не оборачиваясь, двинулась к воротам резиденции. Её фигура таяла в ночном тумане, словно призрак. Масако пошла следом, чувствуя, как за её спиной закрывается невидимая дверь в её прежнюю, спокойную жизнь. Впереди была тьма, и теперь у Масако было чем её осветить.

***

      Возвращение в резиденцию Яроми казалось Масако спуском в подземное царство Ёми. Туман клубился под ногами, обволакивая влажные доски галерей. Ураумэ довела её до порога покоев и, не сказав ни слова, растворилась в тенях, словно её здесь никогда и не было.       Масако осталась одна перед закрытыми створками фусума. В её руках тяжелел свёрток с катаной. Меч Хокусая. Её дар. Её дерзость. В груди всё ещё слабо пульсировал обжигающий уголёк проклятой энергии, который она открыла в себе на пустыре. Она чувствовала себя другой. Более сильной. Более живой. Но стоило ей приоткрыть бумажную створку, как эта иллюзия рассыпалась в прах.       Воздух в комнате был невыносимо плотным. Дышать было физически больно. Двери на противоположной стороне комнаты, ведущие во внутренний сад, были распахнуты настежь. Огромная, неестественно бледная полная луна висела прямо над горизонтом, заливая татами мертвенно-холодным светом. В центре этой лунной дорожки сидел он.       Рёмен Сукуна не развалился на подушках, как в их первую встречу. Он сидел в позе сэйдза, скрестив нижнюю пару рук на груди, а верхними тяжело опираясь о колени. Его фигура казалась высеченной из черного камня. Ни намека на задумчивость или философское спокойствие прошлой ночи. В комнате пахло озоном, раскаленным железом и чистой, концентрированной яростью.       — Ты заставила меня ждать, — его голос прозвучал тихо, но от этих низких вибрирующих частот задрожала рисовая бумага на окнах.       Масако сглотнула вставший в горле ком, заставляя себя переступить порог. Она выпрямила спину, крепче сжимая свёрток.       — Я готовила дар для второй ночи. Как велит обычай.       Короткий, лающий смешок Сукуны был похож на хруст ломающихся костей.       — Обычай? — он медленно поднялся во весь свой пугающий рост. В лунном свете черные татуировки на его теле казались живыми змеями, извивающимися под кожей. — Ты заставляешь Короля Проклятий сидеть в темноте и ждать, пока ты бродишь по грязным улицам столицы, прикрываясь жалкими человеческими традициями?       Он сделал шаг вперед. Пол скрипнул.       — Ты забыла свое место, маленькая Яроми. Я дал тебе одну ночь передышки, и ты возомнила, что мы играем на равных.       — Я принесла это для тебя, — упрямо произнесла она, сбрасывая ткань со свертка.       Катана в черных ножнах тускло блеснула в полумраке.       Сукуна даже не посмотрел на оружие. Его четыре алых глаза пылали нескрываемым бешенством. Масако даже не успела моргнуть, как он оказался вплотную к ней. Огромная рука сжалась на её горле, отрывая от пола.       Свёрток выскользнул из её ослабевших пальцев. Масако захрипела, отчаянно цепляясь обеими руками за его стальное запястье.       — Игрушки? — прорычал он ей прямо в лицо, обдавая жаром. — Ты думаешь, мне нужна выкованная смертными железка? Мне не нужны твои подарки. Мне нужна моя собственность.       Он с силой швырнул её в сторону. Масако пролетела через половину комнаты, болезненно ударившись плечом о деревянный столб, поддерживающий крышу. Дыхание выбило из легких. В глазах потемнело, во рту появился солоноватый вкус крови. Но вместе со страхом проснулся пульсирующий под ребрами гнев. Сила, которую ей открыла Ураумэ.       Масако перекатилась на бок, её рука нащупала упавшую рядом катану. Пальцы сомкнулись на темной оплетке рукояти, и она рывком обнажила лезвие. Сухой шелест выходящей из ножен стали разрезал гудящую тишину. Она вскочила на ноги, выставляя меч перед собой. Лезвие Хокусая поймало лунный свет, блеснув холодным серебром.       Сукуна замер. Его брови удивленно поползли вверх, а затем губы искривились в хищном, предвкушающем оскале.       — Решила поиграть с огнем?       Масако тяжело дышала, сжимая рукоять обеими руками. И в этот момент, глядя на врага сквозь призму обнаженного клинка, её поразило осознание. Меч. Его вес был идеальным. Не слишком тяжелым, не слишком легким. Баланс ложился точно в центр её ладоней.       Рукоять была короткой, ровно под её изящные девичьи руки, а не под громадные, когтистые лапы Сукуны с его четырьмя кистями. Она выбирала этот меч не для него. Она купила эту катану для себя. Чтобы защищаться. Чтобы выжить.       — Я не игрушка, Сукуна! — крикнула она. Больше не сдерживаясь, Масако прикусила изнутри губу до крови. Сосредоточив ярость, она направила новообретенную проклятую энергию в клинок. Лезвие слабо, но отчетливо замерцало багровым светом.       Она бросилась вперед. Для хрупкой аристократки её выпад был удивительно быстрым, подгоняемым первобытным инстинктом убийцы. Лезвие со свистом рассекло воздух там, где секунду назад находилась шея Двуликого. Но Сукуна лишь лениво отклонился назад. Масако развернулась на пятках, нанося горизонтальный удар. Он отбил острейшую сталь тыльной стороной голой руки, и по комнате разнесся звук, словно клинок ударился о гранит. Искры брызнули в темноту.       — Слишком медленно, — насмешливо протянул Король Проклятий. — Слишком много эмоций. Ураумэ дала тебе попробовать каплю силы, и ты опьянела.       Он играл с ней. Масако обрушила на него град ударов, вкладывая всю свою отчаянную ненависть, всю боль предательства отца, весь страх перед неминуемой смертью. Она двигалась по лунной дорожке, как танцовщица с клинком, но каждый её выпад натыкался на абсолютную, непробиваемую стену его превосходства.       Внезапно Сукуна перестал отступать. Две его руки молниеносно метнулись вперед. Одна перехватила её запястья, и пальцы Масако сами собой разжались. Идеальная катана со звоном упала на татами и отлетела в угол. Другая рука Двуликого схватила её за волосы на затылке, грубо запрокидывая голову назад. Масако отчаянно дернулась, свободной рукой пытаясь начертить кровавую печать Разрушения прямо у него на груди, но третья рука монстра безжалостно перехватила её пальцы, выкручивая их до крика.       — Хватит, — рявкнул Сукуна. В его голосе больше не было насмешки, лишь жестокость.       Он подсек её ноги, с грохотом обрушивая девушку на пол. Прежде чем Масако успела сделать вдох, он навалился сверху, пригвоздив её своим огромным весом к татами. Обе её руки были намертво прижаты к полу над головой, ноги зажаты его бедрами. Она была абсолютно беспомощна, распятая под лунным светом, тяжело дышащая и сломленная.       — Ты даже не понимаешь, в чем смысл второй ночи, глупая девчонка, — прохрипел Сукуна, склоняясь так близко, что его клыки блеснули в дюйме от её лица. — Ты принесла мне железо. Но в ночь То-но-ири скрепляется связь. И для ритуала перестроения тела мне не нужны твои побрякушки.       Масако широко распахнула глаза, когда до неё дошел смысл его слов. Обряд слияния. Кэндзяку говорил, что она станет сосудом.       — Нет… — выдохнула она, отчаянно извиваясь под ним. — Не смей!       — Полная луна, — прошептал он, и его голос сорвался на утробный, животный рык. — Идеальное время, чтобы попробовать твою проклятую кровь.       Он не стал целовать её, как вчера. Это не было прелюдией или игрой. Сукуна наклонил голову, и Масако почувствовала, как грубые, горячие губы коснулись изгиба её шеи. А затем его клыки вонзились в её плоть.       Острый вскрик разорвал тишину комнаты.       Масако выгнулась дугой, слезы боли брызнули из глаз. Боль была невыносимой, ослепляющей, словно в её вены влили расплавленный свинец. Она чувствовала, как Король Проклятий жадно глотает её кровь, вытягивая вместе с ней её проклятую энергию, её саму суть.       С каждым его глотком её тело слабело. Ярость, которая секунду назад заставляла её сражаться, угасала, сменяясь темной, ледяной пустотой. В месте укуса пульсировала черная, чужеродная энергия Сукуны, которая ядовитым плющом расползалась по её кровеносной системе, навсегда связывая её душу с его проклятием. Клеймо было поставлено.       Она перестала сопротивляться. Пальцы, сжатые в кулаки, бессильно разжались. Глаза закатились, глядя на безразличную, полную луну за окном. Вся её борьба, её новообретенная сила, её гордость — всё это стекло в глотку тысячелетнего монстра.       Сукуна с шумом оторвался от её шеи. Он тяжело дышал, его губы и подбородок были измазаны её кровью. В его четырех глазах пылало удовлетворенное, сытое безумие. Он медленно поднялся на ноги, возвышаясь над её обессиленным, дрожащим телом. Масако лежала на татами, зажимая кровоточащую рану на шее слабеющей рукой, не в силах даже повернуть голову.       Двуликий вытер рот тыльной стороной ладони, слизывая остатки её крови с кожи. Затем он подошел к валяющейся в углу катане, с пренебрежением пнул её ногой так, что она со звоном отлетела к лицу Масако. Лезвие остановилось в сантиметре от её глаз. В лунном свете отчетливо читались выгравированные иероглифы: «Дзутто аната но моно».       — Ты выбрала правильную гравировку, Яроми, — бросил Сукуна, поворачиваясь к выходу. — Ты думала, что даришь мне клинок. Но на самом деле ты сама подписала свой приговор. Моя кровь теперь в твоих венах, а твоя сила — в моих клыках.       Он остановился на пороге, не оборачиваясь.       — Ты больше не принадлежишь себе.       Створки сёдзи захлопнулись, оставив Масако истекать кровью в кромешной темноте, наедине с холодным блеском бесполезной стали.