Глава 25: Тысяча лет до твоего рождения

      Хэйан-кё, тысячу лет назад.       Ночь третья: «Микаё-но моти» (三日夜餅) — Вкушение судьбы и явление дома.       С третьим визитом мужчина не крался тайно — его ожидали. Когда же он оставался до рассвета, путь назад был уже закрыт: с первыми лучами солнца в покои вносили лакированный поднос с тремя лепёшками микаё-но моти. Вкушая их одну за другой, он принимал в себя саму суть этого дома, его огонь и кровь, и переставал быть чужаком.

***

      Утро неохотно прокралось в покои сквозь щели в сёдзи, словно страшась нарушить тишину, повисшую после ухода Короля Проклятий. Пепельный свет нового дня коснулся измятого татами.       Масако всё ещё лежала на полу, там, где он её оставил. Каждое движение отдавалось болью. Рана от чужих клыков перестала кровоточить, но стянутая коркой кожа горела огнём.       Холод от циновки пробирал до костей, но она не спешила подниматься. Взгляд безвольно скользнул по холодному лезвию катаны, замершему всего в сантиметре от лица. Идеально отполированная сталь, в которой отражался серый утренний свет, и выгравированные иероглифы: «Дзутто аната но моно». Навеки твоя.       Её дерзость обернулась против неё же жесточайшим образом.       Превозмогая слабость, Масако опёрлась дрожащей рукой о пол и заставила себя сесть. Шёлковые слои нижнего кимоно, перепачканные собственной кровью, сбились и жалко скомкались. Девушка медленно поднесла онемевшие пальцы к шее, едва касаясь воспалённой метки. Клеймо было поставлено, и теперь пути назад не существовало. Душа продана, а тело подготовлено для того, чтобы стать фундаментом его бессмертия.       Снаружи, за тонкими стенами, уже послышались осторожные шаги. Поместье Яроми просыпалось, готовясь к новому дню, полному лицемерного благочестия и фальшивых молитв. Сегодня предстояло пережить самое важное и самое страшное испытание — третью ночь.       По древним традициям Хэйан-кё, если мужчина возвращался на третью ночь, союз считался нерушимым и признавался официально. В этот вечер подавались ритуальные рисовые лепёшки микаё-но моти, а невеста окончательно теряла принадлежность к своему роду, становясь собственностью мужа. Для Масако эта традиция обретала поистине чудовищный смысл. Сегодня Король Проклятий вернётся, чтобы забрать то, что теперь по праву крови принадлежало ему.

***

      Сёдзи бесшумно скользнули в сторону. На пороге, как всегда безупречная, возникла Ураумэ. В её руках покоился таз с горячей водой и чистые хлопковые полотенца. Она не выдала своего отношения к разгромленной комнате, к запёкшейся крови на одежде невесты и к отброшенному клинку.       — Вам пора приводить себя в порядок, госпожа, — голос прозвучал сухо и отточенно. — Господин вернётся на закате.       Масако медленно перевела на неё взгляд. Больше не было ни слёз, ни отчаянных попыток бунта, ни наивной надежды на чудесное спасение. Безысходность и понимание того, что к наступлению темноты нужно собрать себя по кусочкам.       Она молча кивнула, отвернулась от слуги и, опираясь о край низкого столика, заставила себя подняться на ноги. Впереди ждал долгий и мучительный день, неотвратимо ведущий к её окончательному запечатыванию во тьме.       Бумажные двери разъехались в стороны, впуская в комнату сквозняк. На пороге, опустившись на колени и низко склонив головы, замерли служанки. Они вошли бесшумно, подобно теням, скользящим по рисовой бумаге сёдзи. Никто из них не смотрел ей в глаза. Для этих женщин она перестала быть госпожой из плоти и крови; она превратилась в священный сосуд и живое подношение.       — Пора, госпожа, — бесцветным шёпотом произнесла старшая служанка.       Вода в деревянной купальне курилась горячим паром, усеянная лепестками белой камелии. Ритуальное омовение должно было очистить тело от скверны уходящей жизни, чтобы подготовить к новой. Масако погрузилась в обжигающую воду, но внутренний холод не отступал. Грубые губки из люфы, пропитанные маслами лотоса и камфоры, скользили по коже, стирая засохшие капли, чужие прикосновения и остатки вчерашнего унижения.       Она сидела неподвижно, глядя в одну точку. Влага плескалась о края бадьи. Когда пальцы старшей служанки коснулись воспалённой метки на шее, Масако едва заметно вздрогнула и отдёрнула руку, словно обжёгшись. Тёмная энергия пульсировала под тонкой кожей, ядовитыми чернилами расползаясь по венам.       Я принадлежу ему.       Масако никогда не грезила о свадьбе. Замужество для женщины её положения всегда было лишь политической сделкой. Но то, что происходило сейчас, казалось извращённым триумфом, апогеем, о котором шептались бы в кулуарах Императорского дворца. Она знала, что любая знатная дама в столице, обмахиваясь веером из кипарисовых дощечек, умерла бы от зависти, оказавшись на её месте. Стать законной супругой Сильнейшего. Неважно, что он монстр, разрывающий людей на части. Неважно, что его руки по локоть в крови. Власть — самый сильный афродизиак, а он являлся абсолютной властью во плоти. Это была сила, ради которой убивали и предавали. Масако стала избранной. Единственной.       Но сама она чувствовала себя лишь мотыльком, намертво пришпиленным к бархату изящной золотой иглой. Красота этого положения была лишь иллюзией, за которой скрывалась зияющая пасть бездны.       Когда омовение завершилось, тело промокнули подогретыми хлопковыми тканями и усадили девушку перед массивным бронзовым зеркалом.       На лицо слой за слоем стала ложиться густая белая пудра. Влажные кисти скользили по щекам, лбу, шее, стирая бледность, синяки под глазами, тени усталости. Белый — цвет богов. И цвет траура. Облачаясь в него на свадьбу, невеста символически умирала для своего клана, чтобы переродиться в семье мужа. Масако смотрела в бронзовую гладь и видела, как исчезает живая девушка.       Тонкая кисточка, смоченная в киновари, коснулась нижней губы. Капля красного цвета вспыхнула на белоснежном лице, словно свежая кровь на снегу. Её длинные, тяжёлые чёрные волосы расчесали гребнями из черепашьего панциря и оставили струиться по спине водопадом. Дикая красота, заключённая в строгие рамки ритуала.       Началось облачение. Слои невесомого шёлка ложились на плечи один за другим. Сначала белоснежное нижнее кимоно, плотно облегающее фигуру, сковывающее дыхание. А следом верхнее утикакэ.       Когда служанки развернули тяжёлую ткань, по комнате прокатился беззвучный вздох. Утикакэ было соткано из серебряных нитей, ослепительно сияющих даже в полумраке, но подол… Он был расшит алым. По краю серебряного шёлка кровавыми брызгами распускались ликорисы. Цветы смерти, растущие на берегах реки Сандзу, во тьме подземного мира. Цветы, чьи огненные лепестки никогда не встречаются с листьями. Символ разлуки, обречённости и неминуемого конца.       Масако невольно опустила глаза на вышивку. Алый шёлк, казалось, источал жар. В таком выборе крылась изощрённая насмешка. Её наряжали на свадьбу, словно на погребальный костёр, украшая цветами мёртвых. Она была обречённой невестой, которую готовили на заклание.       — Мусубарэ, — благоговейно произнесла старая наставница, беря в руки широкий, жёсткий оби из белой парчи.       Ритуал связывания. Завязывание свадебного пояса символизировало нерушимую связь душ, нить судьбы, которую не способны разорвать даже боги. Служанки обернули оби вокруг её талии и с силой затянули. Масако едва заметно подалась вперёд, когда из лёгких выбило воздух. Узел за спиной получался сложным и многослойным.       Она стояла посреди комнаты, слушая, как за окнами сгущаются сумерки.       Со двора донёсся протяжный звук. Где-то у пруда с карпами кои устроился музыкант. Его пальцы тронули струны бивы, полилась мелодия, полная тягучей, меланхоличной тоски. Это была старинная песня об опадающих осенних листьях и луне, скрытой за облаками. Масако чувствовала себя героиней древнего мифа — женщиной, которая была слишком красива для этого мира и слишком проклята, чтобы спастись.       В покои бесшумно внесли низкий лакированный столик из чёрного дерева. На нём, на изящных серебряных подносах, лежали моти. Три маленькие круглые рисовые лепёшки. Ритуальная еда третьей ночи. Разделить их со своим господином означало признать его власть над собой перед лицом всех божеств Японии. Рядом с лепёшками стояли две чашечки для сакэ из полупрозрачного нефрита.       Служанки зажгли несколько масляных ламп. Желтоватый свет заплясал по комнате. Закончив последние приготовления, женщины попятились к выходу на коленях, ни разу не подняв взгляда.       Сёдзи закрылись, и Масако осталась одна.       Со строгим соблюдением придворного этикета она опустилась на колени перед лакированным столиком. Руки в ослепительно белых рукавах покорно легли на бёдра.       Она знала, что он близко. Его присутствие ощущалось на уровне проклятой энергии, что ожила в её собственной крови. Темнота за пределами бумажных стен сгущалась.       Он шёл за ней. Её законный муж. Древний демон, разрывающий небеса.       Масако опустила глаза, скользнув взглядом по татами, где в тени, скрытая от глаз, лежала катана с гравировкой. Её единственный настоящий возлюбленный в эту ночь. Сукуна думает, что сломал её?       Пусть думает. Пусть наслаждается своей абсолютной властью, грубым присвоением, вязкой, тёмной страстью, которая затопит эти покои через несколько минут. Она отдаст ему это тело. Позволит упиваться своей победой, заставит поверить…       Невеста, сидящая перед ним в одеяниях, расшитых цветами смерти, уже мертва. И когда луна достигнет зенита, а Демон сомкнёт глаза, она докажет ему, что Яроми Масако всегда оставляет последнее слово за собой.       Музыка бивы снаружи резко оборвалась. Пламя в лампах дрогнуло и пригнулось к фитилям, едва не погаснув.

      Сёдзи бесшумно разъехались в стороны.       На пороге стояла Тьма, и у этой Тьмы было четыре красных, пылающих предвкушением глаза.

***

      Сукуна шагнул внутрь. В его движениях не было ни спешки, ни человеческой суеты. За спиной господина скользнула Ураумэ. В руках слуги покоились два лакированных деревянных подноса.       Он опустился напротив невесты. Расслабленно и вольготно опираясь локтем о колено, окинул её долгим взглядом. Все четыре красных глаза мерцали в полумраке насмешливым огнём.       Губы изогнулись в ухмылке.       — Люди так забавно цепляются за свои жалкие ритуалы, — он протянул руку с длинными чёрными когтями и двумя пальцами подцепил с серебряного блюда белоснежную лепёшку. — Они верят, что если завернуть кусок мяса в красивый шёлк и пробормотать пару молитв, сделка с дьяволом станет благословением богов… Какая трогательная чушь.       Он откусил половину лепёшки, медленно пережёвывая её, не сводя с Масако взгляда. Он играл в их традиции лишь для того, чтобы растоптать их с ещё большим изяществом.       Ураумэ, не издав ни звука, опустилась на колени и поставила второй поднос прямо перед девушкой.       Резкий, тошнотворный запах ударил мгновенно. Масако заставила себя опустить глаза на поданный «свадебный ужин».       Вместо изысканных угощений на чёрном лаке стояли три грубые глиняные миски. В первой влажно поблёскивали сырые рыбьи потроха: скользкая, невычищенная масса сизого и бордового цвета, источающая тошнотворный смрад гниющего пруда и требухи. Во второй лежали два варёных яйца, но их скорлупа была вскрыта, обнажая мёртвых, не до конца сформировавшихся зародышей птенцов с чёрными бусинками глаз и тонкими костями. Третью миску заменяла широкая нефритовая пиала, до краёв наполненная тёмной жидкостью. На поверхности медленно лопались пузырьки свежей, ещё не свернувшейся крови.       Желудок Масако свело болезненным спазмом. К горлу подступила жёлчь.       — Ешь, моя дорогая жена, — проворковал Сукуна. Он откинулся назад, предвкушая зрелище. — Тебе нужны силы. То, что подают вашим благочестивым девкам, не насытит сосуд, который я собираюсь использовать.       Он наблюдал за ней. Ждал, когда она отшатнётся, закроет лицо руками, когда её стошнит прямо на белый шёлк. Хотел увидеть слабость, желал сломать её окончательно!       — Твоя проклятая техника, Яроми, — продолжил Двуликий, лениво постукивая когтями по своему колену. — Гематофагия. Уникальная, редкая дрянь. Ты способна перерабатывать проклятую энергию через кровь, адаптировать её, поглощать чужую суть.       Он подался вперёд, и его аура стала давить ещё сильнее, буквально вжимая Масако в татами.       — Мне не нужна хрупкая девка, падающая в обморок от вида требухи, — с вызовом сказал он, оголяя ухмылку. — Мне нужно тело, способное выдержать мою мощь. Сосуд, чья кровь будет кипеть, но не испаряться под моей энергией. Я выверну твою технику наизнанку. Буду вливать в тебя свою тьму до тех пор, пока твои вены не почернеют, пока твоя кровь не станет ядом для всех, кроме меня. Но для этого… ты должна забыть, что когда-то была человеком.       Он указал взглядом на поднос.       — Начинай.       Ураумэ замерла статуей в углу, не выражая ни малейшего интереса к происходящему.       Масако смотрела на поднос. Внутри, за слоями удушающего страха и физической тошноты, медленно прорастала злость.       Она поняла его игру. Поняла до кристальной ясности. Сукуна питался не только плотью, он питался чужим отчаянием. Он хотел опустить её на уровень животного, сломать волю.       Ты не получишь этого.       Масако плавно подняла руки. Длинные белые рукава скользнули вниз. Тонкие, изящные пальцы взяли деревянные хаси.       Сукуна замер. Его верхние глаза слегка прищурились.       Девушка подцепила палочками влажный комок рыбьих потрохов. Слизь потянулась за куском тонкими нитями. Смрад ударил в лицо с новой силой. Задержав дыхание, она поднесла угощение к губам и, не отрывая прямого взгляда от четырёх пылающих глаз Двуликого, отправила его в рот.       Текстура оказалась отвратительной. Холодная и склизкая, отдающая тиной и горечью жёлчи. Желудок мгновенно взбунтовался, требуя исторгнуть мерзость наружу, но Масако сжала горло волевым усилием, подавляя рвотный рефлекс. Она прожевала это один раз и с трудом сглотнула. Ком проскользнул по пищеводу, оставляя мерзкое послевкусие.       Она не отвела взгляд. Не поморщилась. Лишь слегка приподняла подбородок.       Затем хаси опустились ко второй миске. Она взяла варёное яйцо со вскрытой скорлупой. Птенец внутри был мягким и влажным. Масако надкусила его. Тонкие, ещё не затвердевшие косточки тихо хрустнули на зубах. Вкус был солоноватым, с привкусом сырой плоти. Она методично прожевала и проглотила, чувствуя, как внутри надламывается связь с человечностью. Она сама сжигала мосты. Если суждено умереть этой ночью, она уйдёт, не доставив ему удовольствия видеть её сломленной.       Отложив палочки в сторону, тонкие пальцы обхватили холодный нефрит пиалы с кровью.       Только теперь Масако позволила себе лёгкую усмешку. Поднеся чашу к губам, она сделала несколько долгих глотков.       Кровь была тяжёлой. Её проклятая техника мгновенно отозвалась. Гематофагия пробудилась, распознавая чужую жизненную силу, впитывая её. Масако почувствовала, как по венам прокатилась волна неестественного тепла.       Она поставила пустую пиалу на поднос и посмотрела прямо на Короля Проклятий.       — Благодарю за угощение, мой господин, — ровно проговорила она, сдерживая рвотный позыв.       Ураумэ едва заметно вскинула голову, уставившись на новоиспечённую жену, которая только что проглотила мерзость, не проронив ни слезы.       Сукуна молчал. Несколько секунд он просто смотрел на неё, переваривая увиденное. Он, вероятно, ожидал истерики. Ожидал мольбы. Ожидал отвращения и сломленной психики. Но вместо этого сидящая перед ним в одеяниях, расшитых цветами смерти, женщина приняла его правила. Она не пыталась казаться сильной — она продемонстрировала абсолютное презрение к собственной плоти.       Король Проклятий рассмеялся.       — Поразительно, — выдохнул Сукуна, утирая проступившую от смеха слезу с нижнего глаза. Подался вперёд, опираясь обеими руками о колени. — Ты превзошла мои ожидания, Яроми. Я думал, мне придётся выбивать из тебя человеческую слабость, но ты сама вырвала её и бросила мне под ноги.       Он поднялся на ноги. Огромная фигура нависла над ней, отбрасывая тень.       — Ураумэ. Пошла вон, — бросил он, не оборачиваясь.       Слуга мгновенно растворилась в воздухе, бесшумно закрыв за собой сёдзи.       Они остались одни. Сукуна шагнул навстречу. Тяжёлые шаги продавливали татами. Он остановился вплотную, глядя на девушку сверху вниз.       — Проглотила эту грязь, чтобы доказать свою силу? — он склонился, и лицо демона оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. — Чтобы показать, что я не смогу тебя сломать?       Протянув руку, он грубо, властно схватил её за подбородок, заставив запрокинуть голову.       — Глупая женщина. Ты только что сделала себя в тысячу раз желаннее. Доказала, что достойна нести моё проклятие. А теперь…       Глаза вспыхнули адским пламенем, когда он посмотрел на сложный узел белоснежного оби.       — Я покажу тебе, что значит быть съеденной заживо.       Масако смотрела в его пылающие очи, чувствуя, как когти впиваются в кожу. Страха по-прежнему не было. Она была готова. Готова отдать ему эту ночь, отдать измученную оболочку, чтобы в самом конце, когда он решит, что победил, оставить его ни с чем.       Когтистая рука сгребла жёсткую белую парчу оби.       Масако не шелохнулась. Лишь вскинула подбородок выше, когда тяжёлое верхнее утикакэ сорвали с её плеч. Цветы смерти смялись под ногами Двуликого.       Он смотрел на неё сверху вниз всеми четырьмя глазами. Грубые и горячие пальцы сомкнулись на вороте нижнего кимоно, рывком обнажая бледную кожу шеи и ключиц.       — Думаешь, твоя покорность защитит тебя от меня? — голос вибрировал, проникая под кожу, оседая тяжестью внизу живота. — Я выпью твою гордость до дна, Яроми. И когда закончу, от тебя останется лишь пустое место.       Он не дал ей ответить. Сукуна рухнул на неё всей массой, вжимая спиной в жёсткое татами. Жёсткие и требовательные губы накрыли её рот. Клыки больно оцарапали нижнюю губу, смешивая свежую кровь с той, что она выпила из нефритовой пиалы несколько минут назад.       Сукуна зарычал в поцелуй, почувствовав этот привкус. Язык по-хозяйски, грубо исследовал её рот, подчиняя, подавляя малейшее сопротивление. Масако закрыла глаза. Заставила себя расслабить мышцы, не отвечая на поцелуй, но и не отворачиваясь. Она превратила своё тело в податливый шёлк.       Широкие ладони блуждали по её телу с уверенностью. Тонкое нижнее кимоно было разорвано и отброшено прочь. Холодный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, но тут же сменился обжигающим прикосновением его пальцев. Сукуна не знал нежности. Его ласки оставляли багровые следы, синяки, которые будут сходить неделями: если, конечно, у неё будут эти недели.       Он сжал её бёдра, грубо раздвигая их. Масако невольно вздрогнула, когда когти скользнули по внутренней стороне бедра, оставляя тонкие царапины.       — Смотри на меня, — приказал он, перехватывая запястья девушки одной рукой и прижимая их к полу над её головой.       Она открыла глаза.       — Твоя техника… — прошептал он в самые губы, скользя свободной рукой вниз. — Я возьму её чуть позже.       Масако захлебнулась криком, когда он вошёл в неё. Боль оказалась ослепительной и сжигающей.       Вместе с плотью в неё хлынула его проклятая энергия. Подавляющая волю мощь Короля Проклятий заполняла изнутри. И её собственная техника, дремавшая в крови, ответила на этот зов. Гематофагия начала жадно впитывать тьму, переплетая их энергии в единый комок. Тело выгнулось дугой, когда волна извращённого экстаза смешалась с агонией разрываемой плоти.       Сукуна зарычал. Он двигался внутри неё грубо, вколачивая каждый толчок так, словно хотел пробить насквозь, пригвоздить к этому проклятому татами навечно.       Комната наполнилась звуками тяжёлого, прерывистого дыхания, влажными шлепками и тихим звоном шпилек, выпадающих из разметавшихся по полу чёрных волос Масако.       Она смотрела в потолок, невидящим взглядом изучая узоры на деревянных балках. Тело предавало. Под гнётом древней силы, под влиянием собственной мутирующей крови она начинала чувствовать отклик. Низ живота сводило от удовольствия, которое вызывало у неё лишь тошноту и презрение к самой себе.       Это не я…       Она заставила свой разум отделиться от происходящего. В то время как Двуликий терзал тело, упиваясь абсолютной властью, упиваясь тем, как идеально её техника поглощает его тьму, Масако ушла глубоко в себя.       Она думала о снеге, падающем в садах Киото. О ледяной воде горного ручья. И о стали. Холодной стали, выкованной лучшими мастерами. Представляла, как этот металл ложится в ладонь. Как тяжесть рукояти придаёт уверенности. Как острое лезвие входит в плоть Двуликого, обрывая извращённую связь раз и навсегда.       Сукуна перехватил её за талию, приподнимая над полом, задавая ещё более жёсткий ритм. Дыхание демона опаляло её шею.       — Твоя кровь… — прорычал он, глубже погружая пальцы в её бёдра. — Она теперь моя. Ты вся — моя.       Сукуна содрогнулся, с рыком выплёскивая в неё своё семя и колоссальный заряд проклятой энергии, который выжег в сознании Масако белую вспышку. Её спина выгнулась, пальцы судорожно сжались, впиваясь ногтями в плечи мучителя до крови. Гематофагия жадно поглотила квинтэссенцию его сути, навсегда впечатывая Короля Проклятий в её клетки.       Тяжело дыша, Сукуна навалился на неё сверху. Его покрытое испариной тело обжигало. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, горячее дыхание щекотало кожу. Аура демона слегка потускнела, потеряла свою агрессивность. Он был сыт. Он был доволен.       Комната медленно погружалась в тишину. Пахло сандалом. Масако лежала неподвижно, раздавленная его весом. Тело ныло, мышцы дрожали от перенапряжения и переизбытка чужой энергии, текущей теперь по венам.       Прошло несколько минут. Дыхание Сукуны выровнялось. Он скатился с неё и лёг рядом на татами, закинув руки за голову. Четыре глаза закрылись. Король Проклятий, опьянённый собственной непобедимостью и покорностью нового сосуда, позволил себе расслабиться.       Масако слушала его ровное дыхание.       Она закрыла глаза, ожидая, пока стук собственного сердца перестанет отдаваться в висках. Боль внизу живота глухо пульсировала. Проклятая энергия Сукуны всё ещё бурлила в её крови, пытаясь подчинить себе разум, но девушка волевым усилием подавила её.       Медленно. Очень медленно. Она открыла глаза.       В комнате царил полумрак. Лампы почти догорели, отбрасывая на стены трепещущие тени. Масако повернула голову. Сукуна лежал рядом, раскинув руки, его широкая грудь мерно вздымалась. Он спал, или, по крайней мере, находился в той стадии покоя, которую мог себе позволить.       Взгляд скользнул в тёмный угол комнаты, за смятые складки белого и красного шёлка.       Ловя тусклый отблеск луны, пробивающийся сквозь щель в сёдзи, там лежал клинок. Масако бесшумно, стараясь не потревожить скрипучие доски под татами, приподнялась на локте. Тело умоляло остаться лежать, но ей нужно было взять оружие в руки.       Она потянулась в темноту. Холодная, шероховатая рукоять катаны легла в ладонь, словно ждала этого момента всю жизнь. Пальцы крепко сжались на оплётке.       Иероглифы «Навеки твоя» блеснули в полумраке, когда лезвие вышло на свет.

***

      Три дня спустя.       Ночь над Киото разрывалась всепожирающими языками пламени.       Поместье клана Яроми, веками стоявшее оплотом традиций и непререкаемой власти, обращалось в пепел. Огонь был повсюду; он слизывал изящные изогнутые крыши, пожирал кедры в саду, плавил бумагу сёдзи, превращая изысканные покои в погребальные костры. Воздух дрожал от невыносимого жара, удушливый дым застилал луну, окрашивая небеса в кровавые оттенки.       Он сжёг всё — её прошлое, её укрытие, её надежды. Сровнял с землёй весь её мир только для того, чтобы загнать в угол и забрать то единственное, что ему было нужно — тело.       Искры кружились в раскалённом воздухе, словно светлячки, оседая на её разметавшихся волосах. Масако стояла посреди пылающего внутреннего двора, задыхаясь от едкого дыма, смешанного с запахом горелой плоти и древесины. Свадебное кимоно превратилось в лохмотья. В руках она сжимала катану. Рукоять скользила от пота, мышцы горели от напряжения, но она не опускала оружия.       Напротив неё, соткавшись из дыма и пламени, возвышался Рёмен Сукуна.       Он откровенно наслаждался каждой секундой её борьбы. Огонь отражался в его четырёх глазах пляшущими отблесками. Ему не было дела до криков слуг, заживо сгорающих в восточном крыле, было плевать на рушащиеся стены.       Она рванулась вперёд первой.       Проклятая техника пульсировала в венах на пределе возможностей. Лезвие катаны рассекло раскалённый воздух, целясь ему в шею. Сукуна даже не уклонился. Просто поднял руку, и искры брызнули во все стороны, когда идеальная сталь столкнулась с его проклятой энергией.       Их бой был танцем на костях её предков. Смертоносный вальс на руинах жизни, где он вёл, а она лишь пыталась не наступать ему на ноги.       Масако атаковала снова и снова. Её движения были быстрыми, но техники и опыта недоставало. Девушка скользила по горящим доскам террасы, катана выписывала смертоносные изгибы, оставляя в воздухе кровавые росчерки. Она вливала в каждый удар всю свою ненависть, всю боль, заставляя кровь взрываться проклятой энергией.       Но Сукуна лишь играл с ней. Отбивал выпады небрежными движениями. Когда лезвие прошло в миллиметре от его лица, срезав прядь розовых волос, он только рассмеялся.       — Ты великолепна, Яроми! — прорычал он, перехватывая её запястье. Дёрнул на себя, заставляя врезаться в свою широкую и твёрдую грудь. — Но твоя ярость ни что перед моим огнём!       Он отбросил её в сторону. Масако пролетела несколько метров, болезненно рухнув на раскалённые камни двора. Воздух выбило из лёгких. Кашель сотряс изломанное тело. Но она упрямо, цепляясь онемевшими пальцами за землю, заставила себя подняться. Сквозь дым и слёзы видела, как он медленно приближается.       — Сдавайся. От твоего клана остался лишь пепел. Тебе некуда бежать, Масако. Твоё тело, твоя техника, твоя кровь — всё это давно принадлежит мне.       — Никогда, — прохрипела она, поднимая дрожащий клинок.       Сукуна мгновенно оказался рядом. Шагнул навстречу лезвию. Сталь вошла в его плечо, но он даже не поморщился. Вместо этого огромная рука обхватила её за талию и с силой вжала в себя. Вторая ладонь зарылась в спутанные волосы, запрокидывая голову жертвы назад.       Она попыталась вырваться, но хватка была железной.       — Ты проиграла эту войну, маленькая Яроми, — прошептал он прямо в приоткрытые губы и поцеловал.       Жёсткие губы сминали её рот. Масако забилась в его руках, пытаясь оттолкнуть, но он лишь крепче прижал её к себе, заставляя грудь тереться о свою. Он словно выпивал из неё последние капли кислорода, поглощая душу ещё до того, как забрал тело.       Она чувствовала жар сквозь лохмотья одежды. Чувствовала, как его проклятая энергия обвивается вокруг сердца. Она не сможет его победить. Физически это было невозможно. Он был древним божеством разрушения, а она — лишь человеком из плоти и крови, пусть и наделённым уникальной техникой. Если она продолжит этот танец, он всё равно её сломает.       Сукуна резко разорвал поцелуй. Ослабил хватку, позволяя сделать судорожный вдох, словно ожидая, что сейчас она упадёт на колени, признавая своё поражение.       Масако сделала шаг назад. Посмотрела на него и крепко перехватила рукоять катаны обеими руками.       Сукуна нахмурился, не понимая. Сделал шаг навстречу, собираясь выбить оружие.       — Ты так ничего и не понял, Великий Рёмен Сукуна, — голос был тихим, но оттого не потерял своей твёрдости. — Ты можешь сжечь мой дом. Можешь убить мою семью. Можешь изнасиловать моё тело. Но ты никогда не заставишь меня жить по твоим правилам!       Её движения оказались настолько быстрыми и неожиданными, что даже он не успел среагировать.       Масако резко развернула клинок остриём к себе и, не издав ни единого звука, вогнала холодную сталь глубоко в свой живот.       Время вокруг остановилось. Рёв пожара исчез, превратившись в глухой, отдалённый шум. Лезвие пробило плоть, разрывая внутренности, разрушая саму суть её проклятой техники. Боль была ослепительной, она выжгла все мысли, оставив лишь чувство тёплой крови, потоком хлынувшей на белые руки и заливающей татами. Она сделала правильное, ритуальное движение — провернула клинок, расширяя рану, чтобы смерть наступила наверняка.       Харакири. Высший акт неповиновения и сохранения чести. Она не смотрела на рану. Смотрела только на него.       На лице Короля Проклятий она увидела абсолютный, чистый шок. Четыре глаза широко распахнулись.       — Нет… — не веря, выдохнул он.       Небеса содрогнулись от рёва.       Сукуна бросился к ней быстрее, чем падала тень. Поймал оседающее тело в сантиметре от земли. Огромные руки, только что нёсшие смерть, теперь судорожно, в панике обхватили её, пытаясь зажать страшную рану, из которой толчками выливалась жизнь. Его колени с грохотом ударились о камни.       — Ты… что ты наделала, глупая дрянь?! — голос срывался, руки были по локоть в её горячей крови. Он направлял в неё свою Обратную Проклятую Технику, пытаясь срастить разорванные ткани, но Гематофагия Масако, разрушенная смертельной раной, уже не принимала чужую энергию. Тело отвергало исцеление. Оно готовилось умереть.       Масако лежала в его руках, чувствуя, как холод медленно поднимается от кончиков пальцев к сердцу. Зрение начало затуманиваться, края поля заволокло мягкой пеленой. Но сознание упорно цеплялось за реальность. Она чувствовала тяжесть его тела, чувствовала, как дрожат его руки.       Смерть не приходила мгновенно. Она оставила девушку на границе миров, чтобы та увидела последствия своего выбора.       Потеряв надежду спасти её и осознав, что сосуд, ради которого он сжёг половину Киото, безвозвратно испорчен, Сукуна замер. Скорбь, недоступная проклятию, моментально трансформировалась в слепую ярость. Он бережно опустил тело на камни, а затем поднялся.       Из-за горящих развалин, подгоняемые слугами Ураумэ, на площадь вывели выживших. Отца Масако, главу клана Яроми, с разбитым лицом и связанными руками. Её старших братьев. Остатки семьи. Они кричали, умоляли, пытались вырваться.       Сукуна не произнёс ни слова. Он просто взмахнул рукой.       — Рассечение.       Пространство разрезала невидимая сеть. Влажный звук рвущейся плоти. На её глазах голова отца с хрустом отделилась от плеч. Тела братьев распались на куски, превращаясь в кровавое месиво. Кровь родных фонтанами ударила в воздух, проливаясь на горящую землю багровым дождём. Сукуна уничтожал их с такой жестокостью, словно пытался выместить на них ту боль и разочарование, которыми она только что пронзила его сердце. Он кромсал мёртвые тела снова и снова, превращая гордость клана Яроми в пыль, в ничто.       Она видела это всё. Каждую секунду. Сознание кричало от боли, но губы не могли издать ни звука. Это была плата за гордость. Уничтоженный клан. Уничтоженная семья. Полное, тотальное стирание её рода из истории.       Когда последний крик оборвался и на площади воцарилась тишина, Сукуна остановился. Он тяжело дышал, с рук и лица капала чужая кровь.       Из тени догорающего коридора медленной, расслабленной походкой вышел человек в монашеских одеждах.       Кэндзяку.       Он подошёл к тяжело дышащему Королю Проклятий, без малейшего страха ступая по лужам крови. Монах остановился рядом, его взгляд равнодушно скользнул по расчленённым телам Яроми и остановился на умирающей Масако.       Кэндзяку поцокал языком, качая головой. Он поднял руку и по-дружески, словно успокаивая расстроенного ребёнка, похлопал Сукуну по плечу.       — Как грубо, Рёмен, — протянул он с ленивой насмешкой. — Столько шума. Подумаешь, девчонка сдохла. Неужели великий Сильнейший расстроен?       Сукуна медленно повернул к нему голову.       — Успокойся. Мы предвидели, что сосуд с её характером может дать трещину, — монах ухмыльнулся, обнажая зубы. Голос звучал ровно, как ход неумолимых часов. — У нас есть второй план для того, чтобы ты переродился. Это займёт время, да. Столетия. Но контракт в силе. А что касается её… — Кэндзяку кивнул в сторону Масако. — Её душа связана с твоей проклятой энергией. Вы встретитесь снова в новую эпоху. Не ломай трагедию из-за одного упущенного века.       Сукуна не ответил. Он стряхнул руку Кэндзяку со своего плеча, медленно подошёл к Масако и снова опустился перед ней на колени. Её время истекало. Сердце билось так медленно, что удары казались редкими каплями, падающими в пустой колодец.       Из её лёгких вырвался воздух. Губы с усилием растянулись в насмешливой ухмылке. Она посмотрела прямо в красные глаза, видя за маской монстра бессилие.       Она обвела его вокруг пальца. Заставила Короля Проклятий склонить перед ней колени в луже собственной крови.       Масако чуть приоткрыла губы. Голос прозвучал тише шелеста:       — Навеки… твоя…