Часть 14 « Сила и тайна клана »

В этой части будет отсылочная параллель с историей Катары из «Аватара».

***

На следующий день после утренней медитации Сэнки отвела Амайю к старому святилищу у скал, где морская вода по особым каналам врезалась в берег, образуя небольшую лагуну. Вода там была кристально чистая. — Сегодня ты не станешь использовать чакру, — сказала Сэнки, медленно поправляя выбившуюся прядь седых волос. — Твоя задача — только слушать. — Хорошо, — ответила Амайя.  — Сядь у края, ступни — в воду. Она сделала, как было сказано. Холод сразу обжёг кожу, но Учиха даже не вздрогнула. Сэнки некоторое время наблюдала за ней, а затем снова заговорила: — Знаешь… ты ведь не первая, кто приходит в Киринояму с такой тяжестью в сердце. Амайя повернулась к ней, и она продолжила: — Я не знаю твоей истории. Да и, честно говоря, знать её мне не нужно. Но твой гнев я чувствую. И потерю — тоже. Будто что-то умирало у тебя на глазах снова и снова. Люди часто носят такие раны молча, не позволяя им зажить. Амайя опустила взгляд на воду, и отражение, которое она увидела на её поверхности, вдруг показалось ей каким-то чужим. — Я… — она тихо выдохнула. — Я всё время чувствую, как внутри меня будто борются два пути, и ни один из них не хочет уступать. Старушка погладила подбородок, уже понимая, что творится внутри её ученицы. — Ну да. Огонь был твоей первой стихией, но всё же именно вода позвала тебя сюда, — сказала она. — И это произошло не только потому, что ты можешь ею владеть, но и потому, что ты сама хочешь стать другой. Но чтобы соединить всё это внутри себя, тебе не нужно уничтожать ту часть себя, которая зовётся гневом. Её нельзя просто подавить — её нужно понять. — Я боюсь… — неуверенно произнесла она. — Что если я стану мягкой — меня снова раздавят. Так же, как тогда… — Вода — это не мягкость, — иронично усмехнулась Сэнки и затем твёрдо подчеркнула: — Она точит камень, гнётся, но при этом не ломается. Может быть тихой, а может накрыть, как цунами. Она и бережёт, и сокрушает — смотря в чьих руках сила. Не стремись управлять ею. Позволь ей быть рядом. И не бойся того, что она покажет. — Что она может показать?  — Истинное отражение. Амайя вновь посмотрела на воду и закрыла глаза. Сначала ничего не происходило — она чувствовала только холод воды, тишину вокруг и лёгкий шорох, когда вода стекала между пальцами. Но спустя несколько минут что-то всё же изменилось. Внутри неё появилась лёгкая дрожь. И дело было вовсе не в воде — это откликнулась её собственная чакра, словно она коснулась чего-то очень древнего. И вдруг — образ. Перед её мысленным взором возникла картина: маленькая девочка стояла босиком на пепельной земле. Над ней была ночь, а впереди — горящие ворота. И за ними оставались те, кого она уже никогда не увидит. Амайя резко открыла глаза. Её сердце билось часто, но тело оставалось неподвижным. И внезапно вода вокруг её ног начала колыхаться. — Ты видела? — тихо спросила Сэнки. — Вода не показывает чужого. Только то, что ты сама прячешь. Учиха вытерла лицо рукавом. Плакать ей не хотелось, но слёзы всё равно выступили сами собой. — Я… не хотела этого видеть, — прошептала она. — Значит, именно это ты и должна была увидеть, — отозвалась наставница.  Амайя опустила взгляд и вновь погрузила руки в воду. Вечерами она лежала в тишине и долго смотрела в потолок, слушая, как по крыше стучат капли дождя и как за стенами завывает морской ветер. Здесь время текло иначе, здесь было не место прошлому. А ей казалось, что прошлое горит под кожей. Она приходила к священному источнику у храма и пыталась снова соединиться с водой. Сидела, как учила Сэнки. Медитировала. Протягивала ладони. Пыталась «услышать» стихию, как когда-то рассказывал ей Какаши. Но в ней самой не было тишины. Слишком много боли и слишком много гнева. Шаринган, даже когда он был потушен, всё равно дышал в её глазах и тянул за самое живое. И каждый раз, как только она закрывала глаза, в сознании тут же всплывал он — Итачи. В какой-то момент её чакра начала беспокойно пульсировать, и вода вокруг зашипела, как от жара. Под её пальцами она застонала. Это был не покой — это была злость. Учиха встала и с размаху плюхнулась на колени. — Я не могу… — отчаянно выдохнула она. — Я не такая, как они… В тот день Сэнки подошла к ней позже, когда она уже сидела в одиночестве, мокрая, со сбившимся дыханием и красными глазами. — Всему своё время, дорогая, — мягко сказала она с лёгкой улыбкой. — Не вини себя и не пытайся заглушить. Амайя кивнула наставнице. Ей было тяжело, но вместе с тем было ощущение, что это место не отвергает её.  «Тебе нужно время, не переживай», — говорила Сэнки каждый вечер, когда она возвращалась с тренировки, промокшая, выжатая до предела и раздражённая собственным бессилием. Она встречала её у крыльца с кружкой горячего настоя из морских трав. В её голосе не было ни жалости, ни снисходительности. Только мягкость — такая, какую обычно позволяют себе бабушки, уверенные в том, что всё совершается в свой срок. Амайя сначала напрягалась от этой доброты, потому что слишком уж привыкла, что за каждым добрым жестом следует либо приказ, либо удар. Но здесь… её никто не торопил. Не давил и не заставлял быть сильной уже сейчас. После очередной медитации и тренировки, ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, Амайя устало шла обратно в деревню. У дома её поджидал Хару — с видом человека, замышляющего нечто чрезвычайно важное; за спиной он что-то прятал. — Что ты там прячешь? — она сузила глаза, пытаясь разглядеть. — Эй, ну дай мне момент драматичности, — притворно возмутился он. — Я тут, между прочим, добыл кое-что очень уникальное. — Уникальное? — скептически протянула она. — Дай угадаю… — Не угадала, — перебил он и, махнув рукой, сказал: — Короче, смотри. Он показал ракушку — она была чуть крупнее обычной, гладкая, сине-белая и тяжёлая на вид. — Это тебе. — Ракушка? — она изогнула бровь и взяла её в руки. — И зачем она мне? — Ну… я нашёл её на берегу, когда мы с бабушкой гуляли после тренировки. Мне вообще нравится их коллекционировать. Но бабушка, взглянув на неё, сказала, что лучше отдать тебе. — А почему именно мне? — с недоумением спросила Амайя. — Потому что, по её словам, тебе она больше пригодится, — ответил он уже тише. — У нас старики часто говорят, что такие вещи помогают при беспокойных снах. — Беспокойных? — переспросила она. — Ну да… типа того, — он замялся и неловко почесал затылок. — И я понял, почему она это сказала. Просто… я в прошлый раз заходил к ней ночью. Ты уже спала. И я случайно услышал, как ты вскрикнула во сне. Он на секунду замолчал, подбирая слова. — Я сначала не понял, но бабушка потом мне объяснила… что это кошмары. Что так бывает, когда человеку тяжело и прошлое не отпускает. Амайя сглотнула и опустила взгляд, чувствуя смущение. — Спасибо… — тихо произнесла она, слегка сжав раковину в ладонях. В голосе звучала искренность, смешанная с замешательством. — Это… очень по-доброму. Я не знаю, что сказать. — Тогда не говори, — Хару развёл руками. — Просто прими. Она кивнула, собираясь уходить. Уже сделала пару шагов по тропинке, как вдруг он окликнул её: — Эй, Амайя! — М? — обернулась она. — Сегодня вечером будет церемония у моря. Каждый год мы делаем подношение — отпускаем фонари на воду. Ну, типа, чтобы духи моря услышали наши просьбы. Амайя вскинула бровь и усмехнулась: — И ты зовёшь меня на деревенский ритуал? — Я зову тебя, потому что ты уже часть этой деревни, — подмигнул он с улыбкой. — Да и с фонарями красиво. Думаю, тебе понравится. Она задумчиво тронула подбородок. Обычно не любила шум и толпу — всё это давило и вызывало глухое отторжение. А уж праздники — тем более. После той ночи всё это казалось фальшивым и болезненно чужим. Хотелось держаться подальше от всего и всех, чтобы не видеть, как другие смеются, пока ей самой было не до веселья. Но, немного помедлив, она всё же согласилась: — Ладно, я приду. Обещаю. — Хорошо. Я буду ждать тебя на берегу, не опоздай. Он развернулся и ушёл, а Амайя ещё долго стояла на месте, глядя на ракушку в своих ладонях. «Кошмары ведь не рождаются извне — они живут в сердце. И разве ракушка способна изгнать то, что вплетено в её собственную память? Или может быть, сила не в самой вещи, а в вере в то, что сон можно пережить и не сломаться…»

***

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая море в медные и розовые оттенки. Вся деревня собралась у воды. Старики сидели на камнях, женщины держали в руках корзины с ламинарией, а дети обнимали бумажные фонари. Амайя подошла к берегу, чувствуя под босыми ступнями прохладный песок. Её взгляд сразу нашёл Хару — он стоял чуть в стороне и держал в руках фонарь. Заметив её, он улыбнулся и сделал несколько шагов навстречу. — Думал, не придёшь. — Я обещала. Он протянул ей фонарь — круглый, из тонкой рисовой бумаги, расписанный голубыми и серебристыми линиями, напоминающими морские волны. А внутри уже горела тонкая свеча, зажжённая совсем недавно. — Здесь принято писать на них… мысли, желания. Или то, от чего хочешь освободиться, — пояснил он. — Просто оставь что-то морю. Амайя крепче сжала фонарь. В этот момент она осознала, как давно не загадывала никаких желаний. Достав тонкую кисть, она вывела то, чего действительно желала: 「Я хочу, чтобы ненависть ушла из моего сердца.」 Когда солнце окончательно скрылось, над заливом раздался громкий удар в раковину — знак начала. После этого люди стали по одному опускать фонари в воду. Без спешки. И с каждым из них уходило что-то личное. Амайя присела у самого края прибоя. Её фонарь дрожал в руках, словно откликаясь на внутреннюю неуверенность. Но когда она наконец отпустила его и он, мерцая, поплыл среди остальных, напряжение внутри отступило. — Впервые чувствую… — прошептала она, глядя на уходящий огонёк. — будто меня действительно услышали. — Море вообще хороший слушатель, — протянул он, щурясь на горизонт. — Не перебивает. Не даёт советов. И точно не говорит, что ты всё делаешь неправильно. — Звучит лучше, чем большинство людей. — Ага, — кивнул он. — Наши предки вообще говорили, что оно слышит каждого. Одних — раньше, других — позже. Он выдохнул и добавил: — Остаётся надеяться, что старики не выдумали это между глотками сакэ. Амайя скосила на него взгляд и ответила: — Будем считать, что хотя бы часть правды они всё-таки говорили на трезвую голову. Церемония подходила к концу. Жители деревни один за другим клали в воду маленькие светящиеся фонари. По поверью, каждый такой огонёк символизировал надежду, прощение или молитву. Амайя стояла рядом с Хару, наблюдая, как свет медленно уносится по течению. Вокруг всё сияло почти волшебным свечением. Дети смеялись, взрослые переговаривались вполголоса, а над головой сияли первые звёзды. — Странно… — тихо произнесла она. — Я думала, такие вещи всегда проходят иначе. — Иначе — это как? — спросил он.  — Холодно и, наверное, отстранённо. Будто ты просто выполняешь правило, а не проживаешь момент. Даже представить не могла, что церемонии могут быть такими… — она замялась, подбирая слово. — Без занудства и по-настоящему? — подсказал он. — Именно. У вас тут… всё живо. Без строгости и без всего того, к чему привыкли в мире шиноби. — Мы просто решили, что если уж что-то делать, — сказал он, качнув головой, — то чтобы потом не хотелось зевать. Амайя усмехнулась.  — Такой подход мне нравится.  Хару улыбнулся, затем прикусил губу и, чуть серьёзнее, спросил: — Если не против… можно спросить о твоём прошлом? О том времени, когда ты жила в Стране Огня. Она задумалась, уставившись вдаль, на мерцающие огоньки, что дрейфовали по воде. — Оно было… другим. Сложным. Местами хорошим, но в основном — трудным. Я тогда даже не понимала, как мне не хватало тишины. — А у тебя были там дорогие тебе люди? — осторожно спросил он, склонив голову. — Да, были и есть. Но один человек… ближе всех. Его зовут Саске… Мы из одного клана, — она замолчала, это имя вызвало в ней внутреннюю дрожь, которую она не хотела показывать. — Странно говорить, но, пожалуй, всё, что я делала, так или иначе крутилось вокруг него.  Хару не перебивал. Он смотрел на неё, нахмурив брови, пытаясь не просто услышать — понять. — Потом он ушёл, — продолжила она. — Мы оба ушли. Каждый своей дорогой. Я — сюда. А он… туда, куда вёл его гнев, — она опустила глаза. — Я не знаю, где он сейчас. Не уверена, встретимся ли мы ещё. Он не стал задавать больше вопросов. Только произнёс: — Иногда прошлое как камешек в ботинке. Пока его не вытащишь, дальше не пойдёшь. — Или как броня, которую носишь годами. Сначала она защищает… а потом становится тяжёлой, — Амайя посмотрела на него и тихо сказала: — Спасибо тебе, Хару. — Ну, я просто дал фонарь. Всё остальное сделала ты, — он только пожал плечами. Амайя перевела взгляд на бескрайний горизонт, где небо касалось воды. — Кажется, я начинаю вспоминать, кто там был под этой бронёй, — прошептала она себе. «Саске… Мы обязательно увидимся. Когда-нибудь».  Она не знала, когда, не знала где. Но сердце сказало: это не конец. «А пока… я даю себе время. Время научиться дышать. Быть. Не выживать, не мстить. А просто жить. И стать той, кто не потеряется в собственной ненависти».

***

С того момента прошло три года. Теперь ей было шестнадцать. Волосы её стали длиннее, взгляд — взрослее и увереннее. Тело окрепло, плечи заметно раздались, да и рост прибавился. В её движениях появилась мягкость, но вместе с ней — точность. Она стала частью этой деревни — её быта, её ритма, её моря. Сэнки называла её внучкой, Хару — напарницей по тренировкам. А сама Амайя… называла это место домом. Сначала она была гостьей. Потом — ученицей. А после — как это случается незаметно и без торжественных объявлений — стала своей. Жизнь в Киринояме текла неторопливо, как и сама вода — не спеша, но неумолимо. Здесь не было войн, миссий и бесконечных разговоров о политике. Вместо этого были рыбаки, возвращающиеся на рассвете, старые храмы на скалах, развешанные у домов сети, лодки у причала и тяжёлые вёдра, которые сонные дети таскали по утрам. И именно здесь впервые за долгое время Амайя научилась просыпаться не в тревоге, а под крики чаек и шум прибоя. Каждое утро она начинала с медитации у воды — так учила бабушка Сэнки, та самая старушка, что когда-то приняла её, когда весь совет деревни был против. Старушка иногда была строгой, иногда доброй, но всегда оставалась мудрой: она научила Амайю всему, что сама знала. Во время тренировок она говорила с ней, как говорят с равной. И Учиха впитывала всё.  С Хару всё получилось как-то само собой. Сначала они просто тренировались вместе. Потом начали спорить, а вскоре уже смеялись над одними и теми же вещами. Они сражались на спаррингах, перепирались на кухне, плыли наперегонки до края залива, а по вечерам забирались на крышу и болтали обо всём подряд. Иногда он выводил её из себя, но куда чаще вытягивал из темноты. Порой, глядя на него, она вспоминала Наруто — такого же упрямого, шумного и живого — и невольно скучала. «Интересно, что с ним сейчас? Он всё ещё улыбается, несмотря ни на что?..» Эта мысль приходила редко, но каждый раз отзывалась щемящей тоской. Столько времени прошло, а он всё равно оставался где-то глубоко в её памяти. Учиха была настоящим жителем этой деревни. Её звали помогать во время штормов, приглашали на праздники, и иногда даже просили присмотреть за детьми. Она училась чинить лодки, солить рыбу, а со временем начала понимать приливы так же хорошо, как местные рыбаки. А летом… летом она жила в воде. Часы, дни, недели. Плавала, ныряла и оттачивала техники. И постепенно создавала собственные. Сэнки учила её не просто управлять стихией — она показывала, как чувствовать её повсюду. И однажды, на склоне холма, где море было далеко, старушка провела особую тренировку. — Ты слишком привязана к источнику, — сказала она, сидя на коленях в позе медитации. — Море, река, дождь… всё это удобно. Но вода повсюду, Амайя. Она есть в земле, в воздухе, в дыхании. В цветке, в росе — даже в твоей собственной крови. Ты думаешь, что владеешь ею. Но пока ищешь её глазами, настоящую силу не найдёшь. Стихию нельзя увидеть — её можно только почувствовать. Амайя нахмурилась, но послушно опустилась рядом. Вокруг не было ни капли влаги — только сухая трава и пыльная тропа. Казалось, никакой тренировки тут быть не может. Но Сэнки закрыла глаза и положила ладони на землю. — Закрой глаза, — сказала она. — Вдохни и слушай. Учиха повиновалась и сосредоточилась. Сначала — только тишина.  — Ты чувствуешь себя разобщённой с миром, — прошептала Сэнки. — Но ты — часть его. И он — часть тебя. В каждом вдохе есть капля влаги. В каждом лепестке, в каждой живой клетке вокруг — вода. Почувствуй, как роса собирается на лепестке, как туман стелется над землёй, как сок течёт по стеблю дерева. Старушка встала, подошла к одному из камней и положила ладонь на его поверхность. — Люди гонятся за потоком. Им кажется, что сила в буре, в волне, в наводнении. А настоящая вода… не в этом. Она медленно подняла руку — пальцы немного дрожали от возраста, но в них чувствовалась уверенность. Сэнки сделала глубокий вдох — и, казалось, в этот момент воздух вокруг неё стал плотнее, будто сгустился.  И тогда из её ладони — из воздуха, из незримой влаги, рассеянной повсюду, — начала собираться нить воды. Она казалась почти иллюзией, но была острее любого лезвия. — Вода мягкая. Но в ней самая древняя сила. Сила, что точит камни, — произнесла она. — И если направить её, она разрежет даже то, что кажется вечным. С этими словами она взмахнула рукой — плавно и точно, как художник кистью. Валун остался стоять… на секунду. А потом раскололся на две идеальные половины. Срез был гладким, как если бы его отполировали. Амайя затаила дыхание, и в её глазах было удивление, почти трепет. Сэнки повернулась к ней и усмехнулась. — Теперь ты. Не спеши. Почувствуй. Влага есть повсюду. Амайя старалась, её мысли блуждали и ускользали, но спустя время она всё же уловила… что-то. Слабое, едва ощутимое. В воздухе — влагу, в земле — скрытую воду, в листьях — тонкий след росы. И тогда её пальцы дрогнули. Она распахнула глаза — и увидела, как между её ладонями в воздухе колебалась крошечная сферическая капля. Старушка удовлетворённо кивнула и сказала: — Вот она. Настоящая вода. Не та, которую ты видишь, а та, которую чувствуешь. Когда ты по-настоящему соединена с ней, ты сможешь призвать её даже в пустыне. С того дня её тренировки изменились. Она больше не нуждалась в волнах моря или в дожде, чтобы начать. Она училась вызывать влагу из воздуха и чувствовать её повсюду. Сэнки однажды сказала: — Управлять океаном — не искусство. Искусство — выжать каплю воды из пустоты. Эти слова прочно отпечатались в её памяти. 

***

Одним утром всё вокруг будто притихло. Небо было чистым, без единого облака. Воздух стоял тёплый, но не душный, и где-то вдалеке лениво перекатывались волны. Амайя сидела на деревянной веранде у храма, скрестив ноги. Она почти не двигалась, и если бы не лёгкое колыхание её волос от случайного порыва ветра, её можно было бы принять за изваяние. Рядом, всего в нескольких шагах, в той же позе сидела Сэнки. Утренняя медитация давно стала их ритуалом — не просто частью тренировки, а способом слышать не только себя, но и мир вокруг. Слушать дыхание моря, шёпот листьев, пульс собственного тела. И понемногу очищать мысли от лишнего. В такие моменты Амайе казалось, что весь мир вокруг живой. Что каждая капля влаги в воздухе дышит вместе с ней. И что у всего есть свой ритм. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Сэнки, не спеша, разомкнула веки и посмотрела на неё. Девушка выглядела спокойной и сосредоточенной — такой она стала за три года: внутренне собранной, мягкой, но всё ещё хранящей в себе что-то тёмное. Солнце уже поднялось над горизонтом, и ритуал утренней медитации плавно перешёл в тренировку. Без лишних слов, по привычке, они медленно поднялись.  Сэнки наблюдала со стороны, не мешая.  Учиха сделала шаг вперёд, повела рукой и мелкие частицы влаги начали скапливаться в одну точку. Вытянув вторую руку, она сплела нити в каплю. Та росла, становилась тяжёлой. А потом — ещё одна. И ещё. И через мгновение перед ней уже парила сфера, сотканная из крошечных нитей влаги, вытянутых отовсюду. Сэнки слегка прищурилась, разглядывая. Амайя шагнула в сторону, её ладони сделали резкое круговое движение — и капли из шара сорвались и двинулись вперёд цепью. Они промчались по воздуху, как стрелы, и с хирургической точностью врезались в валун. Раздался глухой треск. Камень дал первую трещину и раскололся на части. Девушка опустила руки и вытерла пот со лба. После приёма с влагой в воздухе она подошла к реке, опустилась на колени и провела ладонью по водной глади. Затем она вытянула руки вперёд, и вода в реке дрогнула. Струя взвилась в воздух, закручиваясь спиралью, и с каждой секундой она росла, тяжелея. Её чакра слилась с потоком, насыщая его силой. Тонкая струя стремительно расширялась, и вскоре перед ней уже висела водяная сфера высотой с двухэтажное строение, вращающаяся с невообразимой скоростью. — Не просто мощь… — прошептала Сэнки. — Это уже контроль. Амайя стиснула пальцы, сфера распалась и приняла форму шести длинных водяных лезвий, висящих в воздухе клинками. Она бросила взгляд на линию старых деревьев на краю рощи. И сделала резкое движение. Лезвия вырвались вперёд с хищным свистом и врезались в стволы деревьев. Те поддались чуждой силе: один треснул и раскололся надвое, другой рухнул с грохотом, будто сражённый молнией, а остальные зашатались, теряя равновесие. Сэнки приподняла брови. Это было больше, чем она ожидала. Амайя глубоко выдохнула, и вода осела, возвращаясь к земле, словно не было этой бурной вспышки.  — Ты очень сильна, — похвалила наставница с лёгкой, но неподдельной улыбкой. — Это невозможно не заметить. Амайя взглянула на неё. — Это всё благодаря вам.  Старушка покачала головой и уверенно произнесла:  — Нет. Я многих учила, но ты намного сильнее, чем кто-либо, владеющий этой стихией. Из тех, кого я видела, уж точно.  Она усмехнулась и ответила: — Значит, во мне всегда было больше, чем просто боль. Спасибо, что помогли это увидеть. В глазах Сэнки мелькнуло что-то похожее на гордость. Она на мгновение задумалась, глядя на траву под ногами, а затем снова посмотрела на неё. И решила, что уже пора.  — Амайя, — начала она, — я давно хотела с тобой поговорить. Девушка повернулась к ней с полным вниманием. Сэнки медленно вдохнула и сказала: — Ты уже взрослая. Когда ты только пришла в нашу деревню… ты была ребёнком. Замкнутым, раненым и настороженным. В твоих глазах была боль, которую ты не умела прятать. Я помню, как ты сжимала кулаки даже во сне, и как просыпалась среди ночи от сдержанных криков. Амайя сглотнула. Эти слова прозвучали неожиданно — слишком серьёзно для обычного разговора. Больше похоже на начало наставления перед прощанием. И не понимала, что подтолкнуло наставницу заговорить об этом именно сейчас. Три года жизнь текла ровно, без намёков на перемены, и у неё пока не было причин думать об уходе. Что-то внутри насторожилось, но она молчала. — Но сейчас… — продолжила она. — Сейчас ты не просто выросла. Ты изменилась и стала сильнее. Ты научилась чувствовать воду, доверять ей и слушать себя, — её голос оставался мягким, но в нём появилось больше тяжести, словно она слишком долго носила в себе то, что собирается сказать. — И я чувствую, что ты готова услышать кое-что, что, возможно, будет не так просто принять. Но я не могу больше хранить это в себе. Амайя странно на неё посмотрела, не сразу улавливая смысл. Сэнки выдержала паузу и вдруг спросила: — Скажи мне… что ты думаешь о своём клане? — Мой клан… — произнесла она сдержанно, но не без горечи. — Он был могущественным и одним из сильнейших. Но теперь нас трое: я, Саске… и тот, кто вырезал всех остальных. Итачи Учиха. От прошлого величия ничего не осталось. — Я слышала о той ночи, — сказала старушка. — О ней говорили даже за пределами Страны Огня, хотя каждый пересказывал её по-своему. Но я прожила долгую жизнь, милая. Слышала многое: и про ваш клан, и про ваши глаза. Про то, что Шаринган всегда идёт рядом с болью. Но… есть вещи, которые мало кто знает. — Какие вещи? — напряжённо спросила Амайя. Сэнки наклонилась ближе, взгляд её стал цепким, и она заговорила тише: — Видишь ли, когда-то давно, в Стране Огня, в самой Конохе произошло нападение Девятихвостого. Нападение было очень жестоким — тогда погибло много людей. Это почти забытая история, но она есть. Девушка побледнела. «Девятихвостый? Тот самый, который внутри Наруто?» — Я… никогда об этом не слышала, — сказала она. — Никто мне ничего не рассказывал. Возможно, я тогда ещё не родилась… Но откуда вы это знаете?  Сэнки долго молчала, собираясь с духом.  — Потому что… — с дрожью в голосе произнесла она. — Потому что я знала твою бабушку. Амайя расширила глаза, не веря своим ушам. — Что?.. — Да, — тихо произнесла она. — Она была родом из нашей деревни. Я не говорила тебе об этом раньше… Но, когда ты впервые ступила на берег, я сразу поняла. У тебя были её черты, тот же взгляд и та же чакра. И… то, что ты из клана Учиха. Я знала, что ты её внучка. — Почему вы мне не сказали сразу? — спросила она, с недоумением глядя на женщину. Голос дрогнул от растерянности. Старушка перевела взгляд на горы вдали, словно там, за линией горизонта, ей было проще говорить правду. — Я хотела, чтобы ты сначала подросла и была готова это услышать. Когда ты пришла сюда, ты была ещё ребёнком. Я боялась, что правда ранит тебя, — она сделала паузу. — Мы с твоей бабушкой были очень близки — почти как сёстры. Когда она встретила твоего дедушку, Учиху из Страны Огня, она покинула деревню, но мы продолжали поддерживать связь. Она писала мне письма… Она на мгновение прикрыла глаза, вспоминая запах чернил и неровный почерк. — А потом… — её голос дрогнул. — После той трагедии, когда на Коноху напал Девятихвостый, она написала мне об этом. Она была уже стара в то время, но чувствовала, что над их кланом сгущаются тучи... В самой деревне распространять это запрещали, но она хотела, чтобы я знала. Чтобы хоть кто-то знал. Она умерла ещё до того, как исчез ваш клан, но успела поделиться со мной тем, что знала… Словно предчувствовала беду и хотела, чтобы хоть часть правды не канула в небытие. Внутри Амайи всё стянулось, как перед бурей, когда небо ещё ясное, но уже знаешь: надвигается что-то необратимое. — Подождите… вы о чём? Я… я не понимаю… Сэнки посмотрела на неё с печальной улыбкой и ответила: — Я знала, что твой путь сюда был не случаен. Ты пришла не только учиться воде. Тогда ты и сама не понимала, что вместе с этим найдёшь часть своего прошлого. И теперь видишь, что эта сила — не просто дар. В этом был свой смысл. Ты выжила, и, возможно, поэтому оказалась в нашей деревне. Амайя стиснула край рукава. В груди разлилось что-то сильное и горькое одновременно — воспоминание о бабушке, которую она толком не знала… и которую всё это время как будто слышала в голосе Сэнки. — Но… что вы имеете в виду, когда говорите о «сгущении туч» над кланом? — Именно поэтому я и начала этот разговор, — ответила старушка. — Я хочу рассказать тебе то, что знаю. То, что поняла уже давно, но хранила в себе все эти годы… Она вновь опустилась на тёплые доски храмовой веранды, поджав под себя ноги, и жестом пригласила девушку присесть поближе. Амайя послушно устроилась рядом и внимательно посмотрела на неё, не отводя взгляда. Сэнки продолжила: — После нападения на вашу деревню я начала получать от твоей бабушки письма… наполненные тревогой и недосказанностью. Она не могла прямо писать о многом — даже в письмах за пределы деревни действовали ограничения. Но между строк я чувствовала, что что-то происходит. Старушка опустила взгляд, и на миг показалось, что она читает одно из тех писем прямо в памяти. — Она писала, что в клане начали ходить слухи, что к ним относятся с подозрением. Что Учих постепенно оттесняли от остальной деревни — настолько, что даже ваш квартал перевели на самый край Конохи, а их передвижения всё чаще контролировали. Будто кто-то знал… или боялся, что Учиха могут стать опасными. Твоя бабушка переживала за будущее своих детей и делилась со мной своими переживаниями. От услышанного по коже Амайи пробежали мурашки. «Контролировали передвижения? Переселили на край деревни? Боялись, что Учиха станут опасными?.. Но почему?..» Она не помнила ничего подобного. Возможно, потому что тогда была слишком мала. А возможно — потому что родители намеренно скрывали правду. — Но зачем им нужно было это делать?.. — спросила она. — Я не знаю точно… — выдохнула женщина. — Но твоя бабушка упоминала мне, что в клане начали предполагать, будто всё это связано с нападением и их Шаринганом. Никто им ничего не говорил прямо — ни глава деревни, ни старейшины. Она сглотнула — эта история давила на неё не меньше. — А потом наступила тишина, — она тяжело вздохнула. — Писем больше не приходило, ни одного. Я писала сама, слала весточки через торговцев и через странников, но ответа так и не было. — И тогда я поняла… твоей бабушки больше нет. Она умерла. Тихо, просто от старости. Думаю, сердце не выдержало всех тревог. Мы были ровесницами, и я почувствовала, когда её не стало — будто ниточка оборвалась. Я знала это ещё до того, как мне кто-то сказал, и всё равно… это было тяжело. Амайя опустила глаза. Она так мало знала о ней… Сэнки продолжила, и голос её стал резче: — А потом, как гром среди ясного неба, — новость. Я услышала от торговца: он пришёл с юга, из тех мест, и сказал, что весь клан Учиха уничтожен одним из своих. Эта весть поразила меня настолько, что поначалу я даже не поверила. Но позже поняла, что это всё-таки правда… Амайя сжала колени, и внутри поднималась тревога, а вместе с ней — смутное осознание. Казалось, то, что жило в ней все эти годы, наконец начало обретать форму. — Это… значит, что Итачи… Она потеряла дар речи. Что-то застряло в горле, не давая вымолвить ни слова. Столько лет… столько лет она пыталась забыть. Спрятать всё глубоко — под слоями новых знаний, новых ощущений, воды и тишины этой деревни. Но сейчас, с каждым словом Сэнки, воспоминания вновь начали выползать наружу. Лица. Крики. Кровь. И… он. Его глаза, полные решимости и безразличия одновременно. — Это… — хрипло произнесла она, — не может быть… Он… — голос её задрожал. — Он сделал это ради себя. Потому что хотел силы. Хотел… уничтожить нас всех. — А ты уверена, что это была вся правда? — осторожно спросила Сэнки. — Уверена, что то, что тебе рассказали, — это не версия для ребёнка? Для оставшейся в живых? Амайя стиснула зубы. В этот момент в её зрачках вспыхнул Шаринган — алым огнём, с узором рвущихся лепестков. — Я не знаю, — прошептала она, едва сдерживая злость. — Я… я жила с этой версией всю свою жизнь. Я ненавидела его и винила за всё. А теперь… Теперь вы хотите сказать, что он не чудовище?.. Она подняла на Сэнки взгляд — напряжённый, сдержанный, но уже на грани взрыва. — Зачем тогда он всё это сделал? Зачем оставил нас с Саске? Почему я должна теперь сомневаться в своей ненависти?.. — голос её сорвался, но она не позволила слезам выйти наружу.  Сэнки внимательно наблюдала за девушкой — за тем, как дрожат её плечи, как в глазах горит алый Шаринган, ярость и боль, переплетённые в один тугой узел. Она медленно протянула руку и коснулась ладони ученицы. — Я не хочу ничего утверждать, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Но одно я знаю наверняка: у каждой истории всегда есть две стороны правды.  Амайя молчала. Слова тонули в ней, оставляя за собой тихий шлейф горечи и смятения. — Я не знаю всей правды, — сказала Сэнки. — Но я знаю одно: ты должна узнать её сама. Не ту, которую тебе рассказали в Конохе. Не ту, что ты носила в сердце, как рану. А настоящую и полную. Она на мгновение замолчала, а затем добавила: — И скажу тебе вот что: не бывает так, чтобы один человек вырезал целый клан без причины. Без веской причины, которая лежит глубже, чем личный мотив. Её голос стих. И в этой тишине вдруг стало особенно слышно, как плещется море.  Амайя не отводила взгляда от воды. В её глазах всё ещё горел Шаринган. Но внутри неё не было гнева — было что-то другое. Глубокий страх столкнуться с правдой, которую она никогда не просила. — Мне тяжело… — еле как выдавила она. — Я ненавидела его и считала монстром. И это помогало мне жить, потому что иначе всё развалилось бы… Всё, на чём держалась я. — А теперь… — она резко вскинула глаза на Сэнки, глаза полные растерянности. — Я не знаю, что есть правда, а что ложь. Я не знаю, что произошло на самом деле с моим кланом. Из-за чего всё это случилось? Зачем он оставил нас в живых? И как Девятихвостый связан с этим?.. — её голос стал тише. — И почему всё это хранилось в тайне? Она ощущала, как в ней трещит основа того, во что она верила всю жизнь. Всё, что давало ей опору, теперь казалось зыбким. — Если всё было не так, как я думала…Тогда какова настоящая правда?