Часть 20 обречённые на боль

***

Это случилось на шестнадцатый день. Утром Роши снова вышел из дома, как и прежде. И не спеша пошёл в сторону леса с перевязью за спиной. Амайя сразу же поднялась и последовала за ним, скрываясь в кронах и за склонами. Он прошёл около километра вглубь чащи и остановился у ручья. И вдруг она почувствовала необычную чакру — не звериную, а какую-то другую: холодную, спокойную и до боли знакомую. Слева, в кроне дерева, опустился чёрный ворон и замер на ветке, уставившись на неё. Он не шевелился — просто смотрел, будто не птица, а чей-то посланник, который проверял её. Амайя затаилась, и что-то внутри напряглось — почти инстинктивно. В следующий же момент она ощутила: кто-то стоит позади неё. — …Необязательно было идти так далеко, — тихо прозвучал голос. Она резко развернулась и увидела его. Он стоял в тени деревьев, неподвижный. На нём был чёрный плащ с красными облаками, а взгляд пронзал насквозь — не требуя ни слов, ни давления чакры. Итачи. Амайя вздрогнула. В одно мгновение всё тело окатило ледяной волной. Она не ожидала услышать его голос и увидеть так близко — прямо сейчас. Её пальцы дёрнулись, плечи напряглись, а в голове смешались страх, ярость и давняя ненависть. Он стоял прямо перед ней. Тот самый. Такой же, как в её воспоминаниях. — Ты давно следишь, — сказал он. — Не слишком аккуратно… но терпеливо. — Как ты меня нашёл?! — с волнением спросила она и сделала шаг вперёд. В глазах мелькнула искра, а кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. Итачи даже не шелохнулся — стоял спокойно, как статуя. С его стороны не было никаких резких движений или тени враждебности. — Ты оставляешь следы. Даже если не хочешь. Особенно когда тобой движет ненависть и потерянность. — Не говори со мной так! — раздражённо бросила она и сжала челюсти. — Как будто ты знаешь, что мной движет! Как будто имеешь право! Итачи внимательно смотрел на неё, не защищаясь и не нападая. Просто выжидающе, изучая каждую черту её лица, каждое движение и каждый нерв, натянутый до предела. — Ты очень выросла, Амайя. Уже не та девочка, которая пряталась за моей спиной и дразнила моего брата. — Не смей! Не смей произносить это так, будто всё в порядке! Будто ты не убил тех, кого мы любили! Не разрушил всё, что было! — её голос задрожал от всего, что копилось годами. В этот же миг в её глазах вспыхнул Мангекё. Она едва сдерживалась: дыхание участилось, а тело само сложилось в боевую стойку. Инстинкт рвался вперёд — атаковать, стереть, отомстить за всё, что она пережила. Но холодный, расчётливый разум удерживал её, не позволяя сорваться. Тем более, сколько бы силы ни было в её Шарингане, перед ней стоял не просто брат Саске — перед ней был Итачи Учиха. Гений клана, собственными руками уничтоживший их всех. С ним нельзя было действовать на эмоциях. Она пришла не ради боя. Ей нужны были ответы. Истина, которую столько лет скрывали. Ради этого пришлось отодвинуть в сторону и злость, и обиду, и ту детскую боль, что когда-то лишила её сна. Амайя глубоко вдохнула, стараясь вернуть себе контроль. — Вижу, ты уже умело пользуешься Мангекё Шаринганом, — заметил Итачи, всматриваясь в её алые глаза. — Да, — сразу же ответила она. — Эти глаза пробудил ты. И именно они видели всё. Всю ту кровь, что ты оставил после себя. Он склонил голову набок, но ничего не сказал. Амайя шагнула вперёд, не опуская взгляд. — Но хватит говорить со мной так, будто я всё ещё ребёнок. Я больше не та беззащитная девочка, которую ты тогда пощадил. Хватит играть в свои словесные игры. Я вижу, когда ты уходишь от ответа. Он не перебивал, только всё так же проницательно наблюдал за ней. — И ты сам прекрасно знаешь, ради чего я пришла, — добавила она. — Именно поэтому ты и оказался здесь. Не говори, что это случайность. Я не глупа, чтобы быть ослеплённой только ненавистью. Итачи лишь слегка выдохнул, опуская взгляд на миг, а затем вновь поднял глаза. — А ты, оказывается, куда внимательнее, чем мой брат. Ты смотришь куда глубже, чем я ожидал. — Я не просто смотрю. Я копаю и ищу то, что было намеренно скрыто, — её голос стал тише и холоднее. — Под слоями лжи и удобного молчания. Твоего молчания тоже. Я знаю, что ты сделал. Но хочу понять — зачем. Я хочу правды. — Правды? — Итачи усмехнулся, но, вопреки её ожиданиям, в его голосе не было насмешки. — Разве после всего, что я сделал, тебе не ясно, кто я? К чему все эти догадки?.. Прошлого не изменить. Амайя прищурилась. Его отмахивание не гасило её решимости — напротив, делало её крепче. — Потому что я больше не собираюсь верить в ту правду, которой нас кормили. Потому что я знаю, что всё было не так, как ты пытаешься мне показать! — резко бросила она, её голос звенел, но не срывался. — Я знаю, что в этом был замешан не только ты. Были и другие. Я знаю, что к этому причастен Данзо. И… наш клан тоже. Итачи посмотрел на неё с едва заметным удивлением и тенью напряжения, словно его застали врасплох. Внутри смещались осторожность и что-то похожее на уважение. Амайя казалась ему иной, не похожей на остальных Учих: ни на тех, кто застревал в собственном гневе и клановой гордости, ни на тех, кто превращал страдание в слепую жажду мести. В её словах звучали не только разочарование и ярость, но и редкая ясность. И всё же он не подал виду — лицо оставалось безупречно непроницаемым. — Удивительно, — тихо произнёс он, даже задумчиво. — Ты смотришь на меня теми же глазами, что и Саске… но с другим весом и смыслом. Он медленно подошёл ближе, пытаясь рассмотреть в её взгляде нечто большее. — У него — ненависть. У тебя — жажда понимания. Но она куда опаснее. Потому что ты ищешь правду… а не повод. — Вот именно, Итачи! — с нажимом произнесла она. — Хватит скрывать правду. И хватит говорить так, будто всё — часть какого-то великого плана, в который никто не должен вникать. Ты всё ещё думаешь, что молчание — это защита? Я не уйду отсюда, пока не узнаю, что было на самом деле и почему деревня была против нашего клана. Я узнаю всё. Даже если это будет стоить мне жизни, — упрямо обозначила она. Итачи почувствовал, как в груди всё постепенно сжимается в тугой узел. Он ясно осознавал, что она пришла не ради расплаты или его крови. Перед ним стоял человек, который слишком многое понял, который искал, копал и сомневался — и теперь смотрел на него прямо, ожидая лишь одного: правды. Он не знал, откуда у неё столько сведений, но догадывался: она собирала этот пазл долго. Тихо. Шаг за шагом. Вместо того чтобы пустить свою боль в злость, она сделала из неё опору. Это и выбивало его из привычного хода — из той картины, где всё было очевидно и предсказуемо. Она не вела себя, как Саске. И не шла по следу, который он оставил. Она сбилась с тропы — и именно это делало её опасной. — Ты многое понимаешь, — произнёс он. — Но пока недостаточно, чтобы вынести правду. — Это не тебе решать, — проговорила она сквозь стиснутые зубы. — Ты забрал у меня семью, Итачи! И забрал у Саске детство. Оставил нас жить в грязи лжи и теперь снова молчишь. Думаешь, если скажешь «ещё не время», то всё по-прежнему будет под контролем? Я не отстану, и буду копать ещё глубже. — А если я откажусь? — вдруг спросил он. — Тогда я узнаю правду сама. Другими способами. Я не твоя игрушка, Итачи. И ты не имеешь права управлять моей судьбой! Не имел тогда и не имеешь теперь. Только вот это коснётся не только меня… — она на секунду замолчала и, прищурившись, тише добавила: — Удивительно. Ты, кажется, всегда знал, что Саске слишком импульсивен. Но со мной ты просчитался. Услышав это, он слегка нахмурился, уже улавливая, к чему она ведёт. — Ты ведь не случайно сделал так, чтобы ненависть стала для него всем, — продолжила она, вбивая слова точно в цель. — Слишком уж удобно получилось. Он не сомневается. Не задаёт вопросов. Просто идёт вперёд. Но… что же будет, когда он узнает, что всё было не совсем так, как ты хотел, чтобы он думал? Что будет, когда он поймёт, что деревня была против клана? В её голосе чувствовалась внутренняя непреклонность. — У меня уже есть достаточно доказательств, чтобы в это поверить. И он… Он пока верит мне. А ты зря считаешь его слепым. Он не так глуп, как ты привык думать. Слова о брате прозвучали как спусковой крючок. Обычно Итачи всегда держал дистанцию — осознанно. Но теперь сам сократил расстояние, останавливаясь почти вплотную, не сводя с неё глаз. — Ты продолжишь копать, ты пойдёшь дальше. Возможно… даже найдёшь то, что ищешь, — проговорил он медленно и без интонации. — Но подумай, Амайя, готова ли ты к тому, что правда разрушит всё, что тебе ещё дорого? Он посмотрел на неё в упор. — Иногда истина не даёт силы. Она отбирает всё, что удерживало тебя на ногах. Ты говоришь, что не боишься, но я видел, как истина ломает сильнейших. Иногда молчание — не от страха. А от желания хоть что-то в этом мире оставить нетронутым. После его слов Амайя застыла. Сказанное Итачи эхом отразилось внутри, но сильнее было другое — его взгляд. В нём не было высокомерия, не было холода. Не было злости или жестокости. Только отчаянное, сдержанное спокойствие. Будто он уже знал, что будет дальше. Словно он прошёл этот путь до конца и не хотел, чтобы она шла по нему. Амайя вгляделась в него — впервые не с ненавистью, а с тем, что почти напоминало сочувствие. Или предчувствие. Но сдаваться было невозможно. — Если эта правда разрушит меня, пусть, — произнесла она тихо. — Но жить во лжи… ещё хуже. Я не могу и не буду. Итачи задержался ещё на миг, давая ей последний шанс передумать. Но, увидев, что она всё так же твёрдо смотрит прямо на него, он тихо выдохнул. Его веки опустились, и, когда он снова поднял глаза, в них горел Мангекё Шаринган — глубокий и тёмный, с пугающим блеском. — Смотри. Но ты должна понимать: того, что увидишь, — развидеть нельзя. И в ту же секунду её сознание сорвалось — провалилось в бездну. Она оцепенела, и то, что она видела теперь, не поддавалось осмыслению. Вспышка — перед ней зал совета. Каменные стены, чёрные тени. Высокие фигуры старейшин стоят в полукруге. Данзо. Кохару. Хомура. Хирузен. Их лица как маски — суровые и окаменевшие. Казалось, давно лишённые человечности. — Это единственный выход, — голос звучит глухо, отсекая все сомнения. — Клан готовит переворот. — Они контролируют полицию, — добавляет Хомура. — Они вооружены. Их поддерживают радикалы внутри клана. — Мы не можем ждать, — продолжает Кохару. — Любая задержка приведёт к кровопролитию. Хирузен молчит. Его взгляд тяжелый. Он не спорит — и этим говорит больше всего. — Если переворот начнётся, — произносит Данзо, — это будет не просто мятеж. Это будет гражданская война в сердце Конохи. Он делает шаг вперёд. — А за ней придёт и внешняя война. Ива. Кумо. Суна. Они ждут момента слабости. Перед ними — Итачи. Совсем мальчишка, но уже с таким взглядом — как у человека, прожившего сотню лет. На нём форма АНБУ, а на лице — внутренний надлом, тщательно спрятанный под безмолвием. — Почему… — его голос тихий, но в нём — последняя надежда. Последняя попытка. — Почему вы не попытаетесь договориться? Почему не остановить это иначе? — Учиха зашли слишком далеко, — отвечает Данзо. — Они больше не верят деревне. А деревня — им. Он поворачивается к Итачи. — Если ты встанешь на их сторону, это приведёт к гибели Конохи. — Если же выберешь деревню… клан придётся устранить. Итачи вздрагивает. И молчит. Мгновение — и зал гаснет. Новая вспышка. Ущелье. Грохот падающей воды. Шисуи Учиха. Итачи рванулся вперёд. — Подожди. Мы ещё можем... — Он забрал мой глаз, — выдохнул Шисуи. — Данзо. Пока я колебался, он уже действовал. Теперь остался только один. Береги этот глаз. А главное — защити клан. Он улыбнулся в последний раз. И шагнул в пустоту. Всплеск. Вода сомкнулась над ним. Амайя вскрикнула, но никто не слышал. Следующая вспышка — собрание клана. Темно. Комната, полная мужчин, женщин и подростков. Брат Амайи и её отец, среди них — Фугаку. Он говорит громко и уверенно: — Нас изолировали. Нас переселили. Нам не доверяют. За нами следят. Это наша деревня, но нас выталкивают из неё. Пора брать инициативу. — Мы больше не равны! — раздаётся голос. — Мы охраняем деревню, но нам запрещают участвовать в её судьбе! Кто-то выкрикнул: «Мы не подчиняемся им!» — Если не выступим, нас просто сотрут, — сказал другой. Итачи стоял в тени, молчал. Никто не смотрел на него. Его взгляд скользил по лицам. На каждом — злость, отчаяние, обида. Его собственный отец сидел рядом, сосредоточенный, но сжатые кулаки выдавали внутреннее напряжение. — Ты ведь тоже это видишь, сын. — Мы не хотим войны… — Но нас к ней толкают, — говорит Фугаку. Итачи медленно вышел из комнаты. Вышел — навсегда. Следующее — ночь. Он идёт по району. Дома. Тени. Семьи. Люди, которых он знал с детства. И — смерть. Быстрая. Точная. Без лишних движений. Он делает всё, чтобы никто не мучился дольше, чем необходимо. Маленькая Амайя прячется за отцом. Он намеренно отводит взгляд. Потому что, если посмотрит, не сможет продолжить. И наконец — дом. Его родители. Отец сидит. Мать не двигается. Ни крика. Ни страха. — Если ты решил, — тихо произносит Фугаку, — иди до конца. Без колебаний… Он на миг замолкает и уже мягче, но с горечью в голосе говорит: — Ты действительно добрый ребёнок, Итачи… Он обнимает жену за плечи. Они сидят рядом. Меч. Тишина. Кровь. Последняя вспышка — Саске в дверях. Маленький. Глаза дрожат. Он смотрит на брата, не понимая. Итачи поворачивается. Уходит. Но, оказавшись в одиночестве, он падает на колени. Падает, как человек, у которого больше нет ни цели, ни дома. И плачет. Беззвучно. Кровавыми слезами. Иллюзия оборвалась. Амайя рухнула на землю, не в силах пошевелиться. В её горле стоял ком, а в груди будто осел тяжёлый пепел. Глаза жгло от солёной влаги, которую она даже не успела сдержать. «Он… не был чудовищем. Но и не был героем. Он был тем, кто нёс груз всей их боли. Один. И не смог никому об этом рассказать». Перед ней стоял Итачи. Из его глаз тонкими дорожками стекала кровь. Он небрежно стёр её тыльной стороной ладони, а бледное лицо теперь казалось ещё более усталым. — Ты хотела знать, — сказал он. Голос его стал слабее, но всё так же ровным. — Теперь ты знаешь. — Это была деревня… Это был клан… — прошептала она. Итачи кивнул. — Я лишь исполнил приказ, — признал он с горькой откровенностью. — Чтобы предотвратить войну, сохранить Саске жизнь и также защитить тебя… чтобы хоть кто-то из нас остался. Он провёл рукой по вороту плаща и, не поднимая взгляда, приглушённо произнёс: — Ты сама видела… клан и Данзо не оставили мне выбора. Амайя не могла смотреть на него. Просто сидела, чувствуя, как тело перестало ей подчиняться. Слова осыпались внутри, как камни, а дыхание стало прерывистым. Итачи подошёл ближе к ней и опустился рядом на одно колено. — Амайя… — произнёс он осторожно, видя, как она побледнела, а в её глазах застыли шок и боль. Она посмотрела на него — и в следующую секунду, не раздумывая, резко прижалась к нему, крепко обняв. Слёзы хлынули сами, и она вцепилась в его плащ так сильно, как только могла. — Почему ты всё это нёс один?.. — всхлипнула она. — Почему мы остались, а ты… — её голос сорвался. Он ничего не ответил. Только аккуратно положил ладонь ей на спину. Но напряжение, ужас, откровение — всё это оказалось сильнее её тела. Пальцы девушки вдруг ослабли, дыхание её прервалось, и голова склонилась ему на плечо. И в тот же миг она потеряла сознание прямо у него на руках.

***

Она очнулась так резко, как если бы вынырнула из-под воды. Воздуха не хватало, и всё тело ломило изнутри. Слабость накрыла её сразу: голова гудела, виски пульсировали. Она лежала на истёртом футоне, настолько тонком, что под спиной всё равно чувствовалась жёсткая доска. Комната была тусклой и непривычной: каменные стены, запах пыли и старого дерева. Никаких окон и солнечного света — лишь слабое мерцание лампы в углу. Сначала ей показалось, что это сон, воспоминание… или очередная иллюзия. Но боль была настоящей. Значит, всё это произошло на самом деле. Итачи. Данзо. Совет. Родители. — Итачи… — прошептала она и резко села, вцепившись ногтями в край футона. — Где он?.. Её взгляд метнулся по комнате. Пусто. Одежды не было, как и оружия — только холодные стены и одна дверь. Амайя поднялась, слегка пошатываясь, и уже рванулась к ней… но в тот самый момент дверь открылась сама. Он вошёл. Невозмутимый и собранный — как ни в чём не бывало. Без намёка на панику или признаков суеты. Амайя застыла на месте, её глаза широко раскрылись. — Где я?! — В безопасном месте, — ответил Итачи. — Ты потеряла сознание, и я не мог оставить тебя там одну. Амайя смотрела на него так, будто не могла поверить, что он настоящий. Что это — не ещё одна иллюзия. Потом проглотила ком в горле и шагнула вперёд. — Итачи… — голос у неё сорвался. — Скажи мне, что всё это ложь… Она подошла ближе и схватила его за плечи, отчаянно пытаясь вытряхнуть из него ответ или вырвать хоть что-то. Слёзы начали литься, и она не могла остановить их — не сейчас, не после всего, что увидела. — Скажи, что это не так, — вырвалось у неё. — Просто соври, если не можешь иначе. Скажи, что это всё был бред. Я поверю. Пожалуйста… Итачи продолжал смотреть на неё и хотел было что-то сказать, но слова так и не находили выхода. Он подался вперёд и обнял её — без попыток что-либо объяснить, просто крепко прижал к себе. Амайя уткнулась лбом в его плечо и приникла к нему. — Мой брат… мой отец… моя мать… — голос её дрожал. — Они знали об этом… знали… и были среди них. Слова застревали в горле — не столько из-за слёз, сколько от ужаса, который медленно заполнял её изнутри. Итачи опустил голову, и прозвучал его тихий, безжизненный голос: — Прости меня, Амайя… Я больше ничего не мог сделать. Она собиралась ответить, но так и не смогла выговорить это. Вместо этого лишь обняла его плотнее, сжимая пальцами ткань его плаща. Её руки слегка подрагивали, но она не отпускала его. Шисуи. Хироки. Родители. Их имена вспыхивали в её памяти — и уже ничего нельзя было изменить. И вдруг она с пугающей ясностью осознала: её клан действительно был проклят судьбой. И проклят кем-то. Теперь всё встало на свои места. И только повторяла внутри себя: «Пожалуйста, пусть это всё неправда… Пусть это всё сон…» Но это не был сон. Это была правда, в которой жил Итачи. Один. Все эти годы. Она не могла поверить, что он всё это время… просто жил. С этим знанием и этой виной. Без какой-либо поддержки и надежды. Не просто скрываясь, а стирая себя день за днём, лишь бы сохранить хотя бы кого-то. Хотя бы Саске. Хотя бы её. Она вспомнила лицо Данзо — гнусное, ледяное. Затем — своего отца, твёрдого и непреклонного. Он не был чудовищем, но верил, что для клана больше нет иного выхода. А следом — мать, тихую и сдержанную. Как она тогда просто молчала, будто зная, что всё уже решено. И Саске. Маленький, заплаканный Саске, стоящий в дверях. Его глаза, полные шока и боли. Его детство, отнятое одной ночью. У неё стучало в висках, и казалось весь мир в голове рушился, стена за стеной. Она держалась из последних сил. Они стояли так, наверное, целую вечность, и время перестало существовать — осталась только тишина, их дыхание и дрожь в её руках. Итачи слегка отстранился. Его взгляд был мягким, но в нём отражалась измождённость человека, который слишком долго нёс этот груз. — Нам надо поговорить, — сказал он наконец. В его голосе чувствовалась нужда. Потому что без этого разговора они оба не смогут двигаться дальше. Амайя чуть кивнула. Однако её руки всё ещё не отпускали его. — Только не сейчас, — прошептала она. — Ещё немного. Просто чуть-чуть. Итачи не стал возражать — лишь снова притянул её к себе. В его движении не было спешки, потому что он понимал: прежде чем что-то сказать, нужно дать сердцу догнать разум. Позже, немного успокоившись, Амайя подошла к футону и, лёжа, тихо попросила его: — Пожалуйста… поспи со мной, Итачи. Прошу. Он лишь кивнул, снял плащ, аккуратно положил его на пол и лёг рядом с ней на футон. Она сразу прижалась к нему, крепко обняв. Почувствовав её тепло и близость, Итачи, помимо горечи от всего, что стояло между ними, испытал странное смущение. Он никогда не был так близок ни к кому, тем более к девушке. За всю свою несчастную жизнь у него не было ни желания, ни повода даже думать о подобном. Она какое-то время не двигалась, прислушиваясь к стуку его сердца, а потом медленно подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы мягко скользнули по коже, и Итачи почувствовал, как внутри отозвалось лёгкое, непривычное покалывание. Он взглянул на неё, хотел чуть отстраниться, но не смог. Его взгляд скользил по её чертам, по длинным волосам, и он невольно отметил, как сильно она изменилась и стала по-настоящему красивой. Она прижалась к нему ещё ближе и, так и не разжимая объятий, уснула. Итачи тоже не отпустил её. Так, не размыкая этого объятия, он провёл с ней всю ночь.

***

На следующий день, утром, Амайя проснулась с тяжестью в голове. Глаза слипались, а всё тело ныло, как после сильного удара. Рядом всё так же лежал Итачи. Он смотрел в потолок и молчал. Словно скрывая в этом молчании всё, что невозможно вынести. Казалось, даже в этой близости он оставался отстранённым. Привычным к боли. Привыкшим быть одному. Амайя села и осторожно взяла его ладонь. — Итачи… — тихо позвала она. Он не ответил. Лишь медленно повернул голову и посмотрел на неё — так, словно уже знал, что она собирается сказать. — Прости меня, — вымолвила она, подбирая слова. — Я… я не знаю, что ещё могу сказать. Всё внутри путается. Мне так хочется сказать, что я понимаю… Но я не понимаю. Я даже не знаю, как это — понять такое. Просто… Она опустила глаза и сглотнула. Слёзы сами подступали к её глазам, но она не пыталась их вытереть. — …просто я бы хотела, чтобы ты тогда убил меня. В ту ночь. В груди всё стянулось так сильно, что ей стало трудно дышать. — Это было бы легче. Всё бы… закончилось. Без этой пустоты и всех этих лет одиночества… — она подняла на него взгляд — почти детский, как у той самой девочки, которую он когда-то оставил в живых. И спросила: — Почему я? Почему я осталась? Итачи наконец приподнялся, сократив расстояние между ними. Его ладонь легла на её щёку, и большим пальцем он бережно стёр слёзы с её лица. — Не говори так, Амайя, — мягко, почти ласково произнёс он. — Пожалуйста. Я знаю, что ты чувствуешь. Слишком хорошо знаю. Я жил с этим очень долго. Это разъедает и делает пустым изнутри. Но ты всё ещё здесь. У тебя ещё есть шанс… построить хоть что-то. И у тебя есть близкий человек, которому ты действительно важна. Понимаешь? Даже если он сам не осознаёт, насколько. Вы оба нужны друг другу. Она с трудом сглотнула и непонимающе посмотрела на него. — Но Саске… Он хочет убить тебя. Он ничего не знает. Почему ты не расскажешь ему? Итачи тихо вздохнул, отвернулся в сторону и честно признался: — Потому что если он узнает… всё рухнет. Его гнев, его решимость — всё, на чём он сейчас держится, просто исчезнет. Я сам выбрал быть для него чудовищем. Чтобы он жил и стал сильнее. Я не хочу, чтобы он меня прощал… Мне не нужно его понимание. Я хочу, чтобы он убил меня… и восстановил честь нашего клана. Чтобы всё, что я сделал, имело хоть какой-то смысл… Он замолчал на мгновение и добавил уже шёпотом: — И чтобы он… наконец освободил меня. — Но, Итачи… — её голос сорвался, в нём было столько боли, что казалось, она вот-вот захлебнётся. — Я не прощу себе, если ты умрёшь. Не поступай так… со мной. С нами. Я прошу тебя. — Ты всё ещё дорожишь мной? — резко спросил он. — Даже после того, что я сделал? После того, как на твоих глазах убил твою семью? Его вопрос застал её врасплох, но Амайя всё же отчаянно выдавила ответ — стараясь показать, что его слова ей безразличны: — Не говори так, прошу. Даже когда ненависть поглощала меня… я всё равно не могла забыть те дни, когда мы были счастливы. Я не хочу отпускать тебя, Итачи… — она запнулась, глубоко вдохнула, сама не веря, что готова произнести это вслух. И всё же признание прорвалось — надрывно, как крик души, вырвавшийся вопреки ей самой: — Я люблю тебя… правда люблю. И не хочу, чтобы ты умирал… пожалуйста, останься с нами… Итачи замер после её слов — они пронзили его сердце слишком глубоко. Казалось, ещё немного — и он сорвётся. Учиха отвёл взгляд, потому что смотреть в её глаза было почти невыносимо. Молчание затянулось, но потом он всё же заставил себя посмотреть на неё снова. — Амайя… — произнёс он уже твёрже. — Ты должна быть сильнее своей боли. Уговаривать меня уже поздно. Я сделал свой выбор, и он окончателен. И сейчас я хочу лишь одного: чтобы вы оба жили. Хоть вы. Он постепенно поднялся с футона. В каждом движении ощущалась тяжесть, тело словно сопротивлялось. — Я не хочу тебя оставлять… — сказал он, глядя в её глаза. Голос был хрипловатым от внутреннего напряжения. — Но быть с тобой сейчас ещё более мучительно. Потому что рядом с тобой я начинаю хотеть жить. А я не имею на это права. Он задержал дыхание, собираясь с силами, и добавил: — Прости меня. Я знаю, что прошу слишком многого. Но, пожалуйста… будь рядом с Саске, помоги ему, не дай утонуть в ненависти. И не говори ему правду. Пусть он ненавидит меня — это будет проще, чем узнать, за что я на самом деле отдал всё. Амайя резко поднялась и уже хотела возразить, но замолчала. И просто смотрела на него, не зная, что делать. Он притянул её к себе и крепко обнял — как старший брат, как тот, кто не может остаться, но хочет оставить тепло. Потом отстранился и слегка улыбнулся. И в этой улыбке было всё: и любовь, и прощание. — Ты вправду очень выросла, Амайя, — произнёс он. — Береги себя. Он вытянул руку и двумя пальцами коснулся её лба — точно так же, как делал в детстве. Амайя замерла, не находя слов. Он убрал пальцы и задержал взгляд на её лице ещё на секунду. И в этот момент она в порыве схватила его за руку, провела ладонью по его щеке и как на прощание поцеловала её. Итачи застыл, не зная, как реагировать. Несколько секунд он оставался неподвижным, чувствуя её тепло, а затем всё же отстранился от неё, собрался и направился к двери. Она провожала его взглядом, и в груди что-то сжалось, острее любой муки. Её голос, полный тихого надлома, прозвучал срывающимся шёпотом: — Итачи… Он уже почти вышел, но остановился в дверях, не поворачиваясь. Просто застыл, прислушиваясь к тому, как звучит его имя из её уст. Точно так же, как в детстве. Только теперь — с тяжестью, с чем-то неизбежным. Амайя смотрела ему в спину, пальцы её дрожали, и она вцепилась в ткань своего костюма. Внутри всё кричало: «Останови его», но она знала — это было бы эгоизмом. Он выбрал путь, с которого уже не свернуть. И всё, что ей оставалось, — отпустить. — Прощай… — выдавила она еле слышно. Но он всё равно услышал и слегка кивнул, прежде чем вышел из комнаты, не оборачиваясь.