Часть 21

***

Амайя уже несколько дней не покидала дом, в котором в последний раз видела Итачи. В комнате стояла мрачная темнота. Она не ела, не пыталась умываться или вставать. Всё, что раньше казалось ей жизнью, теперь было размытым фоном. Ненастоящим. Мир рухнул. Всё, что она знала, оказалось ложью, и то, что она чувствовала, стало слишком тяжёлым, чтобы это нести. Глаза потускнели, взгляд стал рассеянным и пустым. Тело ещё держалось за остатки сил, но внутри уже не было ни воли, ни желания продолжать. Она лежала, накрыв лицо чем попало — то ли одеждой, то ли краем одеяла, — лишь бы не видеть света и не чувствовать наступившее утро, которое, как и вчера, ничего больше ей не приносило. Ей не хотелось просыпаться и жить дальше в мире, где всё обернулось таким мраком. Иногда ей становилось так страшно и одиноко, что в голове вспыхивали почти безумные мысли: «А может, снова найти его? Пойти за Итачи. Оказаться рядом. Прижаться к нему и остаться вместе — в этом надломе, где никто не требует быть сильной, где можно просто быть. Уйти с ним куда-то, где никто не будет смотреть, осуждать или заставлять выбирать между правдой и выживанием…» Но чем больше она думала, тем яснее понимала, что это лишь несбыточные фантазии. Примитивное, детское желание вернуть то, что давно сгорело дотла. Итачи уже сделал свой выбор, а его путь был начертан давно, и он никогда не свернёт с него. Он не предаст свою дорогу, даже если она разбивает его самого. Даже если за ней только одиночество, горечь и смерть. И именно это ранило её глубже всего: осознание, что она бессильна что-либо изменить. И всё же, как бы ни пыталась отогнать эти мысли, желание не исчезало: ей хотелось, чтобы он остался, хотя бы на пару дней, просто был рядом. Да даже молча. Но честно признавалась себе: если бы он задержался дольше… хотя бы на день… она уже не смогла бы его отпустить. Это разрушило бы её окончательно. Потому что его уход потом оказался бы хуже тысячи смертей. Она потеряла бы равновесие. Возможно, даже разум. Амайя плакала беззвучно и подолгу, не утирая слёз. И всё это время в голове крутился лишь один вопрос: «Как он выжил?» Как Итачи — тот, кого она знала с детства, — смог всё это вынести и не сломаться? Она вспоминала его глаза — тёмные, полные нежности и одиночества. Глаза, в которых всё ещё жила любовь, даже после всего, что он сделал. Несмотря на всю эту кровь и предательство, он всё ещё умел любить… Внутри неё зияла огромная пропасть — бесконечная и глухая. Ей не хотелось ничего — в самом прямом и буквальном смысле: видеть людей, которых она знала с детства, слышать шум улиц деревни и, тем более, чувствовать себя частью этого мира. Всё стало чужим. Прямо до отвращения чужим. Иногда ей казалось, что, если вырвать собственные глаза, всё это прекратится. Что стоит уничтожить то, через что течёт её проклятая кровь, — и исчезнет сам ужас. Её Шаринган… Она больше не могла смотреть на него в отражении. Этот дар клана, которым все так восхищались, был для неё кандалами — напоминанием о крови и о том, от чего нельзя сбежать. Она чувствовала себя заложницей. Узницей. Не себя — а Учиха. Не своей жизни — а той судьбы, что была начертана задолго до её рождения. Она вспоминала, как тогда сжала его руку — так же, как в детстве. Теперь же лишь крепко стискивала собственную ладонь — ту самую, которую он держал, словно пытаясь вернуть это прикосновение. Как будто, если достаточно сильно вдавить пальцы в кожу, он снова окажется рядом. Амайя думала о последних словах Итачи: «Вы оба нужны друг другу. Будь рядом с ним. Не дай утонуть в ненависти». — Но как? Как, Итачи? — спрашивала она сквозь слёзы, еле выговаривая вслух. Как она сможет быть рядом с Саске, если сама едва держится на плаву? В ней не осталось ни капли ненависти — даже на это не было сил. Было только отвращение. К деревне, что предала её клан. И к этим старым безжалостным людям, что использовали Итачи, манипулировали его добротой и заставили нести груз, который не под силу ни одному человеку. Она не желала возвращаться туда — в место, где квартал Учиха остался пустым и заброшенным, словно его никогда не существовало. А люди живут как ни в чём не бывало, проходя мимо улиц, на которых когда-то умирали её родные. Ей было всё равно, что подумают. Пусть считают, что она ушла так же, как Итачи. Или решат, что предала деревню. К ней она уже ничего не чувствовала — никакого долга, вины и подавно. Даже о миссии и словах Какаши больше не вспоминала. В голове оставалась лишь боль. Боль и безнадёжность. Она не могла вообразить, как Итачи мог так долго быть верным этой деревне и не сломаться. Амайя прекрасно осознавала, что он ждал от неё и от Саске одного: остаться верными Конохе. Но одно это слово теперь вызывало в ней горечь. Образы старейшин, Данзо, даже Хирузена, которого она раньше считала почти своим дедушкой… Теперь они были частью того, что разрушило её жизнь. А её клан? Они были ослеплены гордостью, подпитаны обидой и сами шагнули в пропасть, не замечая, как за ними закрывается путь назад. Амайя крепко сжала подушку и пыталась сдержать крик. Слова Итачи: «Прошлого не изменить…» — отозвались в ней глухим ударом. Но как же ей мечталось вернуться. В тот самый момент, когда всё ещё можно было остановить. Хотелось взять его за руку и сказать: «Уйдём. Не надо, пожалуйста, не неси всё это один. Этот клан, эта деревня — они не стоят всей твоей жертвы». И как же ей хотелось стереть ту ненависть, что тянулась за их кланом поколениями. Просто разрушить её до основания. Амайя выдохнула, казалось воздух в ней закончился. Вся та картина, что она годами рисовала в голове, рухнула в один миг. Иллюзии исчезли, и под ними открылась правда — грязная и безжалостная. Та, что не щадит никого. И эта правда даже близко не стояла с теми версиями, что она прокручивала в голове, пытаясь найти объяснение. Всё оказалось хуже. Глубже. Это была уже не история о жертве и злодее, а нечто гнилое в самой основе. Всего несколько дней назад, когда она вновь стояла перед Итачи — тогда, когда пришла за ответами, — многое казалось запутанным: обрывки сведений, слухи и догадки никак не складывались в цельную картину. И всё же, несмотря на это, в её сознании тогда существовало одно чёткое убеждение: Итачи был предан Данзо. Настолько, что без колебаний уничтожил собственный клан — хладнокровно и расчётливо, словно они стали всего лишь помехой для деревни. И ей оставалось лишь понять одно: почему. Почему именно клан? Почему всё зашло так далеко? Амайя вспоминала слова Какаши — как он говорил, что Итачи не был жестоким. Но тогда она решила: даже если это и правда, Корень и его правила всё равно выжгли в нём всё человеческое. Сделали послушным, как оружие. Это было единственное, во что она могла поверить, чтобы хоть как-то объяснить себе то, что произошло. И даже не понимала, что он мог страдать. Что за этим стояло не только решение, но и катастрофа. Что он потерял всех: и родных, и друга, и самого себя. Верила, что он оставил Саске в живых ради издевательства. Чтобы наблюдать, как тот утонет в ненависти. А её — в придачу. Как будто им двоим была уготована роль пешек в его изломанном плане. Как же она ошибалась… Её ненависть на тот момент казалась логичной. Обоснованной. Но сейчас… У неё не было сил думать о Саске. О том, как он живёт, подпитываясь этой жаждой мести, мечтая убить брата. Ей не хватало ни душевной, ни физической стойкости представить, как с ним говорить и как ему помочь. Она сама еле держалась на ногах. Ей самой нужна была помощь, чтобы не сойти с ума. И хуже всего было думать о будущем. О том дне, когда Саске всё-таки найдёт Итачи и поднимет на него руку. Так и не узнав правду — убьёт его. Эти мысли разрывали её изнутри, крошили сердце. Она не знала, как это остановить. И даже не была уверена, что у неё будет на это право. — Как, Итачи? — прошептала она в тишину комнаты, где всё ещё витал его запах. — Скажи мне, пожалуйста… как? Как мне оставаться сильной? Что мне делать с Саске, если я сама едва дышу? Как я могу просто смотреть на то, как он идёт убивать тебя? Как мне смотреть ему в глаза, зная правду, и молчать? Как я могу собственноручно предать его… и подвести к тому, чтобы он убил родного брата, которого всю жизнь любил?.. Разве это не кошмар? Сама мысль, что однажды она станет частью этой трагедии, добьёт то, что ещё в ней живо. Всё внутри горело и бледнело от ужаса, потому что она знала: неважно, как она поступит… больно будет всем. Возможно, поэтому никогда не гналась за местью. Называла это слабостью, но где-то в глубине души будто уже давно понимала: когда месть обращена против родной крови, за ней неизбежно приходит пустота. Та самая пустота, от которой не сбежать и которая оставляет лишь горечь. Именно поэтому не позволяла себе сгореть в жажде расплаты — даже тогда, когда ещё не знала всей правды. Теперь, думая о Саске, она осознавала это ещё острее. Его гнев — это только оболочка. Он думает, что в ярости есть сила, но на самом деле — это только щит. Когда он дойдёт до конца и сделает то, ради чего живёт, — он останется один. Один на один с этой тишиной. Даже если он никогда не узнает правды… Это чувство пустоты его не отпустит. Никогда. Она не хотела соглашаться на это. Не могла. Не имела на это права. Слова Итачи звучали в голове снова и снова, но она не могла их принять. Просто не могла. Всё внутри отторгало их — будто он просил не жить, а медленно умирать рядом с Саске, молча наблюдая, как всё катится в ту же бездну. Сейчас она мечтала лишь об одном: чтобы всё это наконец закончилось. Чтобы в тот день, когда она стояла перед Итачи и смотрела ему в глаза, впервые по-настоящему увидев в нём не убийцу, а человека, он просто взял её за руки… и повёл за собой, уводя прочь. Туда, где всё прекратится. Где их больше никто не найдёт. Где можно просто лечь рядом, закрыть глаза… и умереть. Вместе. Без объяснений и будущего, которое теперь висело на ней, как непосильная тяжесть. Без одиночества, в которое он толкнул её, уходя. Она не боялась смерти. Страх умер вместе с ним. Вместе с его шагами за дверью и с тем последним взглядом, в котором было больше тепла, чем во всей её жизни.