Часть 23 «Тот, кто когда то не отвернулся»

***

Через пару дней Амайя всё же нашла в себе силы встать. Тело поднималось автоматически — вопреки её собственной воле. Голод сжимал живот, не давая больше лежать. Даже просто выйти за порог было трудно, но инстинкт выживания оказался сильнее. Только тогда она заметила, что Итачи оставил её в небольшой деревушке где-то на границе между Страной Огня и Страной Земли — неподалёку от того места, где они встретились. Пошатываясь, она добралась до местного бара. Зайдя внутрь, у самого входа она сразу почувствовала запах алкоголя и еды, а вместе с ним до неё донеслись шум и грубые голоса наёмников. Но ей было всё равно. Даже если кто-то узнает, что она Учиха или захочет драки — плевать. Выбрав стол в углу, она устало села и заказала еду. Тогда увидела, что за соседним столиком сидели двое и пили сакэ, о чём-то громко переговариваясь. В этот момент её резко щёлкнуло — и настигла отчаянная мысль: вот оно, то, что мне сейчас нужно. Просто исчезнуть. Уйти из этой реальности. Хоть на время. Она никогда раньше не пила, однако сейчас это не имело значения. Поднявшись, девушка подошла к стойке и попросила несколько бутылок сакэ, но мужчина за баром сначала отказался. Она выглядела слишком странно: босая, с растрёпанными волосами и пустым взглядом. Тогда Амайя погрузила его в лёгкое гендзюцу, взяла бутылки и вышла из бара. Сандалии так и остались в доме. Она пошла босиком к реке — подальше от всех. Села у берега, открыла бутылку и, не давая себе времени передумать, сделала первый глоток. Вкус оказался резким и обжигающим. Горло словно стянуло изнутри. Она поморщилась, закашлялась, едва не захлебнувшись, и с усилием сглотнула. Глаза защипало. Это было отвратительно. Но она снова поднесла бутылку к губам. Хотелось, чтобы хоть что-то перебило мысли. Её передёргивало от каждого глотка, тело сопротивлялось, но она продолжала. Глоток за глотком. Сначала было просто противно. Потом через какое-то время ей показалось, что тело немного отпустило. Напряжение ушло, но вместе с ним будто проявилось всё остальное. Боль не исчезла, кажется, она стала ещё яснее. У неё не было ни единой мысли о том, что делать дальше. Она сидела у воды и смотрела на своё отражение. И чувствовала как собственное лицо вызывало отвращение, всё в нём злило — черты, глаза, волосы. Ей было мерзко даже от самого факта, что она из этого клана. Сакэ подействовало быстро: голова закружилась, а тело стало ватным. Когда опьянение накрыло её окончательно, она кое-как стянула с себя одежду вместе с бельём и зашла в воду. Вода была не такой уж холодной — или она просто уже ничего не чувствовала. Её не волновало, что будет дальше и кто её увидит. Она лишь хотела хоть на минуту исчезнуть — в этой тишине, в этой воде и в этом полном безразличии к себе. И именно в этот момент ей в голову пришла неотвратимая мысль: просто уйти под поверхность и не выныривать. Остаться здесь и позволить всему закончиться. Ничего никому не объяснять и не говорить «прощай», а просто исчезнуть. Когда-то эта вода спасала её и давала опору, а теперь казалась единственным способом освободиться от всего — от себя, от клана, от деревни и от той правды, которая сожгла всё внутри. Долго не думая, она медленно погрузилась — тело двигалось само, словно всё внутри уже приняло решение. Не было никакой истерики или слёз — только странное ощущение: вот оно, облегчение. Наконец-то. Под водой было тихо. Никаких к чёрту мыслей, воспоминаний или имён. Где-то в груди кольнуло, но она не отреагировала. Закрыла глаза и позволила себе уйти. Звуки исчезали, мир растворялся. Сознание расплывалось, а глубина тянула за собой, забирая не только тело, но и душу. И настала тишина… Но вдруг… что-то внутри откликнулось. Она внезапно раскрыла глаза — и перед ней всплыло лицо, тёплое и спокойное. Её наставница. Та самая женщина, которая когда-то первой приняла её после побега. Которая не спрашивала и не лезла с советами, а просто была рядом. Её улыбка была такой же, как в тот день, когда она сказала: «Ты всё поняла. Теперь иди». Амайя видела её так ясно, что на мгновение перестала различать, где воспоминание, а где реальность. Она вздрогнула — воздуха катастрофически не хватало. Её тело само рвануло вверх, и она рывком вынырнула, жадно хватая ртом воздух. Влажные волосы липли к лицу, дыхание сбивалось, а всё вокруг расплывалось перед глазами. Девушка медленно выбралась на берег, опустилась на землю и долго дрожала от холода. Алкоголь всё ещё плыл в крови, но трезвость уже начинала возвращаться. — Зачем вы пришли?.. Зачем вы мне напомнили о себе?.. — тихо выдавила Амайя. — Меня уже ничего не спасёт. Ни вы, ни Саске, ни деревня. Я просто хочу уйти. Всё. К чёрту всё! Она закрыла лицо ладонями от безысходности и так и сидела у самой кромки реки — обнажённая, с мокрыми волосами, прилипшими к коже. Через некоторое время опустила руку в прохладную воду, но после купания кожа почти не чувствовала холода. — Вода лечит, — проговорила она в пустоту. — Вы же так говорили? На неё нахлынули воспоминания о том, как она училась управлять своей стихией. Как впервые ощутила, что вода слушается её, двигается в такт её намерениям, а не просто подчиняется технике. Тогда наставница сказала, что вода никогда не давит, а всегда очищает. И она приняла это всем сердцем. Была уверена, что сможет исцелять себя и других. Что её сила — не разрушение, а нечто светлое. Теперь всё казалось каким-то далёким. И она — чужая себе. — Я же пыталась… — шёпотом сказала она. — Пыталась понять и простить. Даже теперь я не пошла за местью. Я просто хотела знать правду. Итачи дал мне её. И она убила всё, что оставалось. Она посмотрела в тёмную гладь, и там снова мелькнуло отражение. Но не её, а наставницы. Та смотрела мягким взглядом и с той самой улыбкой, с которой когда-то провожала её в путь. Амайя не верила, что видит это наяву. Казалось, она окончательно сходит с ума. И тут в ней что-то сжалось — не от горечи, а от стыда. «Вы же хотели, чтобы я была сильной. А я вот сижу в грязи, пьяная, с пустой головой, и хочу умереть. Вот так просто — взять и уйти, не сказав никому. Даже ему». Она вновь посмотрела на реку, надеясь найти в её течении хоть какую-то подсказку. «А Саске ведь даже не знает всего. Он до сих пор верит в ложь».   В голове неожиданно зазвучал его голос. Его обещание быть живым. Тогда он смотрел ей прямо в глаза и говорил это почти шёпотом, но с той твёрдой уверенностью, которую она не могла забыть. Это было не просто слово. Это был выбор. Шанс. Будущее, которое он всё ещё оставлял себе. «Он пообещал жить. А я?» Слёзы сами скатились по её щекам — одна за другой. И внутри осталось только одно чувство — вина. Вина перед ним. Перед самым близким человеком, который у неё ещё был. За то, что она всерьёз собиралась уйти… вот так, не сказав ни слова. Оставить его — снова. «Он пообещал… А я даже не пыталась». Ей стало страшно. По-настоящему страшно — не умереть, а из-за того, что она оставит его одного. После всего, что он пережил, и всего, через что они уже прошли. И каково же будет ему, когда он поймёт, что остался один. Совсем один. В памяти всплыла та самая иллюзия: маленький Саске лежит на полу среди крови — бледный, испуганный и дрожащий. Его взгляд метался по комнате, ища хоть что-то, за что можно было зацепиться, чтобы не утонуть в этом кошмаре. И она ведь тогда была рядом. Тоже выжила и видела всё это. Но что же она сделала? Вместо того чтобы обнять и успокоить, оставшись рядом, обвинила его и закричала, выливая на него всю свою боль. И вот теперь… снова она. Снова слабая и убегающая. Амайя закрыла лицо руками. «Как я могу это сделать с ним?» «Как могу снова бросить его — того самого мальчика, который однажды просто остался один?» Её трясло, но теперь не от холода — а от осознания и той тяжести, с которой ей теперь приходилось жить. Саске был тем, кто всё ещё держал её на плаву. Даже если сам об этом не знал и сам тонул. Амайя вспомнила своё обещание, данное в тот вечер, когда она пускала фонарь в море. Глядя на горизонт и чувствуя, как её жизнь меняется, она сказала себе тихо: «Я буду рядом с ним. Что бы ни случилось». И теперь ради него — просто ради него — она должна подняться. Как бы ни было трудно, она обязана найти в себе силы, даже если кажется, что их больше нет. Она ясно осознавала, что всё это будет предательством — и не только по отношению к Саске, но и к самой себе. Ведь наставить его на путь, который неизбежно приведёт к смерти Итачи, значило толкнуть его на убийство родного человека, который был дорог ей не меньше. И именно поэтому это решение разрывало её изнутри. Но она также понимала, что отступить уже нельзя. Это была ноша, которую ей придётся нести, даже если она будет ломать её каждый день. Ради Итачи — чтобы его жертва не оказалась напрасной. Ради Саске — чтобы он смог как-то пережить всё это и не сойти с ума. Ради клана — чтобы сохранить хотя бы тень, хоть крупицу того, что осталось от Учих, которых уже нет. Она медленно поднялась с берега. Ноги девушки подкашивались, а тело было ватным, но она всё же выпрямилась и накинула одежду. Лицо её оставалось серым, глаза — пустыми и обессиленными, но внутри что-то сдвинулось. Это была не сила или решимость — просто тихое и глухое чувство долга перед тем, кто не отвернулся. Теперь её очередь вытерпеть всё это. — Я найду его, — сказала она в никуда. — А потом будь что будет.  

***

Амайя пробыла в той заброшенной хижине ещё целую неделю. Почти не выходила — только за водой или чем-то перекусить. Иногда заходила в местный бар и брала себе сакэ. Знала, что это не выход и что это плохо, но хоть как-то снимало напряжение. Помогало не думать и дотянуть до следующего утра. Каждый день она заставляла себя не проваливаться в пустоту. Напоминала себе, ради чего она осталась. Понимала, что силы не появятся внезапно и придётся вытаскивать себя самой. Потихоньку. День за днём. В голове не умолкал поток вопросов: куда идти, что делать, где искать Саске? Остался ли он у Орочимару? Не поздно ли? Как подойти к этому одной, без опоры и плана? И ещё — что делать с Конохой? С деревней, которая предала её клан и закрыла глаза на всю эту трагедию. Одна мысль об этом вызывала у неё отвращение и слабость. Она не хотела видеть эти улицы и тех стариков, которые до сих пор спокойно проходили мимо, будто не они дали приказ вырезать всех Учиха. Нет, она не собиралась туда возвращаться. Эта мысль лишь сильнее подталкивала её к тому, чтобы быть рядом с Саске. Быть рядом с соклановцем. Наверное, все решат, что она утратила здравый смысл, когда узнают об этом. И он тоже. Наверное, её сочтут изменницей. Однако ей было плевать. И пусть это выглядело как долг и обещание, данное Итачи и самой себе, всё же внутри она честно признавала, что это не только ради него. Она сама хотела этого больше всего. Потому что Саске оставался последним, кто своим присутствием напоминал ей, что она всё ещё не одна из своего клана и что рядом есть кто-то, с кем можно разделить эту непереносимую боль и тяжесть памяти.