Осень

Осень.

      Сколькими горячо любима, и разве рискнёшь сказать, что они обманывают? Осень — это ведь и золочёная неаккуратной кистью листва, и понурый серый дождик, и страдание расставания, и счастье зарождения новой жизни. Рука не дрогнет начертать на терпеливой бумаге, ожидающе лежащей на письменном столе, что всё это — лишь жалкий обман, имитация рая, черновик прекрасного мгновения. Но в этой стройной и почти что зачищенной до идеального порядка картине словно на хватает деталей. Вернее, всего одной, но важной детали. Старые часы, отбивающие время такие долгие мучительные года, не пойдут, пока не закрутится зарыжевшая старая шестерёнка, на которой держится весь механизм.       Осень — прекрасная незаконченная картина, которую не успел написать умирающий от паров ядовитого свинца старый художник. Просторный холст покрыт нежной пылью забвения, небрежными черновыми мазками, что остались на остывающем, буйного раньше жизнью полотне пробоины, где не легла краска. Юный подмастерье бесталанен, к тому же, ему никогда не разгадать смысла произведения великого старого мастера. И остается только, сдерживая светлую печаль и надежды на воскрешение, смотреть на незаконченное полотно. Это — великая загадка природного искусства, что вечно и мгновенно одновременно…       Осень — это молчаливое отчаяние, заставляющее оловянных солдатиков без рук, ног и глаз ложится рядом с старой ржавой листвой, перемешиваться с пеплом. Пеплом, пожравшим чьи-то надежды, ставший лишь усталой могилой для до ужаса недетских игр. Тихая снисходительная усмешка страстному в азарте лету, бесшумной в безумии весне, холодной в сновидении зиме. Это терпеливое снисхождение мудрой старости к бурной юности…       Осень — это воспоминание, не ставшее реальным. Будто старый вокзал древнего города, оно напоминает, что еще есть те места, откуда они уйдут, оставив после себя лишь одиноко заросшую тропинку. Отсюда все жители, спасаясь от самих себя, бежали в бесконечное кочевание по забытым лесам. По скрипящим рельсам пойдет обветшалый поезд, который все еще ждет своих пассажиров. Привычно рванет в спешке чей-то призрак к блеклому вагону, уходящему за холодный далёкий горизонт перед самыми глазами…       Осень — это настоявшееся в терпеливых века́х терпкое вино любви, тёплой неотрывной привязанности, уставших солнечных лучей, терпеливо пробивающихся сквозь толстые стёкла балкона. Это засохшие жёлтые розы, изредка роняющие на белый холодный подоконник, закрытый бордовыми бархатистыми тканями, морщинистые лепестки и умершие листья. Они служат молчаливым напоминанием, что ничто не вечно под холодной луной и палящим солнцем, что никто ещё не обрел вечной жизни. Прекрасно ли мгновение, или же оно точно такое же, как следующее, и его поглотит по-настоящему величественная вечность? Или осень — это миг волшебства, настоящего вдохновения, который уйдёт, унося за собой всю боль, оставив после себя только угрюмую вечность?..       Осень — это первый нежный снежок, мелкими снежинками засыпающий грязный серый асфальт, побитый жёсткими колесами машин. Это те несчастные комочки первого льда, тающие под грязным дождём. Это жертва тем, кто пойдёт после них. Кто создаст новый мир на их телах.       Осень — это искусство. Мгновенное. Вечное. Старое. Новое. Восхваляющее, создающее, и низвергающее богов с пьедесталов. Заключённое в форму и лишённое его. Но разве членовредительство — это искусство? Те горящие глаза, создающие в порывах безумия что-то новое, смотрящие из тёмных подвалов на кривляющихся лгунов и пляшущих на костях скоморохов — не страшно ли глядеть с холодом и равнодушием на это, или они уже стали жадными до крови зрителями Колизея? Если да, то когда? Что ожесточило их?       Осень — это революция. Мира. Государства. Мыслей. Нас. Это громыхание ржавых цепей, это багровый мятеж, скрытый спокойствием старости, рыжиной листьев, чистотой ручьёв.       Осень… Сколько ещё можно говорить, захлёбываясь в воспоминаниях, находя всё более ёмкие слова. Но нужно знать время. Ржавчина на шестерёнке треснула и часы, скрипя воспоминаниями и пружинами, вновь пошли, отмеряя его. Осень…

Просто живая