34’

Аврора говорила охотно, бесконечно и зря. Бекка толком не слушала, молча наблюдая за действиями подруги. Процесс сборов напоминал эвакуацию: всё чётко, по плану, без лишних движений. Аврора раскладывала их вещи по чемоданам, прикрываясь полной невозмутимостью. Для Бекки это граничило с издевательством — будто Аврора получала удовольствие от того, как подруга переживает огромный шок. Сумасшедший дом… Аврора, конечно, всегда была конченой, но теперь всё встало на свои места. Где‑то ещё были вампиры, но они пока не звонили. Бекка, конечно, эколог — она может выжить в любых условиях, но свыкнуться с перевернувшейся реальностью у неё не получалось. Когда Аврора спросила, нужно ли для подруги положить купальник — с таким видом, будто забыла, что в резервации её встретит не только океан, но и ожившие герои из сказок, — Бекка разразилась возмущением: — Какой купальник, твою мать?! Ты смеёшься надо мной?! — Не орать, — вздохнула Аврора, выпрямляясь. Она потирала ладонью лоб, неловко рассказывая: — Короче… сейчас я попробую тебя подбодрить. Да, согласна, эта весна у тебя выдалась невероятной. Но всё не так страшно, Бекка. Никто тебя не обидит и не тронет. В противном случае я бы ещё пять лет назад расправилась с тобой в лесу, когда ты подожгла вагоны. Ну и да, Каллены — вампиры, раньше некоторые из них пили кровь людей, а оборотни могут сорваться и потерять контроль. Но ничего же такого не было, да? Сейчас есть определённая опасность, поэтому мы с тобой возвращаемся в резервацию, чтобы меня, да и тебя, не дай Бог, никто не ёбнул… Напомни, что я хотела? — Ты хотела меня подбодрить! — когда Аврора удручённо вздохнула, до Бекки только дошёл смысл сказанного. Она в ужасе расширила глаза, повторяя. — Сейчас есть определённая опасность, поэтому мы с тобой возвращаемся в резервацию? — А почему ещё? — недоумённо спросила Аврора. — Ты сказала, что это из‑за выбитой двери! Будем ждать, пока её починят! — Ну, это тоже, — Аврора пожала плечами. — Да, проблемы с дверью, ещё со счетами, и вообще нас хотят выселить. Но это потом, Бекка. Сначала переживём битву с пиявками, которая будет через три дня. Не переживай, всё будет хорошо, ты будешь под охраной Финна. Я же говорила, что пока ты переезжаешь в мой дом? После такого откровения Бекка окончательно поняла, что стоит упасть в обморок. Но, так как это было очень спонтанное решение, она сначала просто упала. Аврора сама испугалась, что это обморок, когда торопливо поднимала её на ноги. Дальше Аврора чертыхнулась, всматриваясь в изумлённые глаза Бекки. Нетрудно предположить, сколько страшных мыслей билось в её черепной коробке изнутри. — Давай начнём сначала: ты будешь в доме моих родителей не потому, что ты тоже в стопроцентной опасности, Бекка. Нет. Лично я и Финн хотим перестраховаться. Да и куда тебя селить? К своим предкам ты же не вернёшься? Бекка промолчала, поджав губы. Аврора бережно помогла ей присесть на кровать и, разместившись рядышком, мягко гладила Бекку по плечу, продолжая: — И в дом Квила ты не поедешь. Хотя я бы сказала тебе большое спасибо, если бы ты это сделала. — Нет, — Бекка ожила, даже улыбнулась с лёгким ликованием. — Не хочу делать тебе такое одолжение, Рори. Останетесь вдвоём. Свое мнение Аврора отпечатала по всему лицу здоровенными буквами — разноцветными и трёхэтажными матами. Бекка включилась в сборы, подойдя к большому шкафу и вываливая из него оставшуюся одежду. Квил ждал их в гостиной и, возможно, слышал все разговоры, но изображал безразличие. Они оба изображали безразличие, мрачно думала Бекка, очень‑очень старательно, хотя их глаза то и дело возвращались друг к другу с точностью компаса. Нечего Бекке делать вблизи этой парочки. Она верила в возрождение их любви, как пенсионерка в льготные лекарства. Упорно, без доказательств и с тревогой, что их совсем отменят. Бекка верила в судьбу, но только когда она дарила подарки. Если судьба била под дых, она называла это несправедливостью. Девушки разделались с чемоданами, и пришёл черёд спортивных сумок. Они издевались, упорно не желая вмещать в себя все остатки одежды, косметики, книг и прочих мелочей, без которых жизнь немыслима, а чемоданы уже переполнены. Квил прошёл в комнату бесшумно и поинтересовался, когда они закончат собираться. В ответ Бекка яростно метнула в него подушку. — Мы и так торопимся, как можем! — Нихуя себе, — протянул Квил без обиды, поднимая подушку с пола и небрежно швыряя её на кровать. — Ты что, кричать умеешь? — Умею! — парировала Бекка, пропустив лёгкую поддевку. Позже она переосмыслила её в своеобразный комплимент. Скромность Бекки превратила этот комплимент в повод для новой скромности, и она вновь стала тише травы. Вернувшись в гостиную, Квил оставил Аврору в мыслях только о нём. Её внутренний голос говорил с его интонациями, а попытки Авроры переключиться на что‑то иное неизменно натыкались на его образ. Она не помнила, что ей снилось ночью, но точно не Квил. Данному факту утром Аврора разозлилась, а потом разозлилась на эту злость — за то, что он ей не снился. — Ура, — с тонкой издёвкой протянул Квил, когда его наконец пригласили забрать вещи. До машины он донёс их в два захода, обвешенный сумками и чемоданами, как рождественская ёлка — игрушками. — Ему вообще не тяжело? — удивлённо пробормотала Бекка, следуя за Авророй к выходу. — Бекка, приём, — Аврора всплеснула руками так энергично, что ремешок чёрной сумки соскользнул с её плеча. — Заруби себе на носу уже, что Квил — оборотень. Он и нас с вещами утащит, даже не запыхавшись. — Боже, — простонала Бекка, ступая к лестнице. — Никогда не привыкну. Когда девушки присели в машину Квила, все их вещи уже были в багажнике. Мужчина не медлил и сразу вдавил ногу в педаль, едва закрылись все двери. Бекка была на заднем сиденье. Она надела наушники, недвусмысленно намекая на свой отказ участвовать в каких‑либо беседах. Аврора уставилась в раннее утро за окном, а позже поймала себя на мысли, что невольно прислушивается к размеренному дыханию Квила, к постукиванию его пальцев по рулю, к приглушённому гулу двигателя. Вскоре в салон проникли тихие потрескивания тлеющего табака, когда Квил закурил, приоткрыв форточку. С заднего сиденья из наушников Бекки доносились громкие биты. В Форксе очень усердно шёл дождь, выполняя очередной план по затоплению всего города. Дорога превратилась в зеркало для туч. Хвоя пропиталась дождём до состояния губки, а туман низко стелился, будто погружая городок в молоко. Можно было сказать, что Форкс — это не город, а состояние души. Квил сосредоточенно вёл машину, просчитывая путь на десять ходов вперёд. Его взгляд то и дело скользил к боковым окнам, готовясь увидеть не только капли дождя, но и силуэты преследователей. Но за машиной гналась лишь непогода. На перекрёстках маячили фигуры горожан, втягивающих головы в плечи из‑за прохладного ветра. Аврора лениво посматривала на кофейню на противоположной стороне дороги, пока они стояли. Сегодня она закрылась по причинам, известным только Форксу. — Можем зайти в магазин, как въедем в резервацию? — набравшись смелости, спросила Аврора. Квил сразу отозвался лаконичным: — Конечно. На выезде из Форкса в салоне закружился аромат солёного бриза у океана, влажной древесины и земли. Пять, десять, пятнадцать минут — и показались первые домики: простые, приземистые, чьи крыши поросли мхом. Природа пыталась вернуть себе отвоёванное. Между домиками стелились узкие дорожки, усыпанные хвоей и свежими щепками. Открылся сезон срубов — стучали топоры, отдавало смолой и усердной работой, а в глубинах леса вовсю царствовал грибной бум. Квил подъехал к единственному магазину с продуктами, где океан где‑то там ворчал и шумел, а на пустой парковке мир сделал паузу и отдыхал. Аврора вышла из машины, а Квил — за ней. Бекка выключила музыку, когда дверь машины закрылась. Вдруг стекло тихо, но весомо стукнуло под пальцами Квила. Бекка вздрогнула, а он просто поманил её движением подбородка — тоже на выход. Бекка заколебалась, после чего Квил резко открыл дверь и, театрально кашлянув, добился своего. В магазине началась молчаливая комедия положений. Аврора бродила между полок, а за ней следовали Квил и Бекка. Он держался чуть позади: следил, берёг, охранял. Авроре не нравилась такая излишняя тревожность, но она молчала, не желая прикасаться к Квилу лишним словом. Вскоре она забыла, зачем пришла в магазин, и купила три ненужные вещи. Влажные салфетки, зажигалку и газировку. Аврора умела тратить деньги даже в состоянии амнезии, что можно было назвать своеобразным успехом. Когда все вышли из магазина, первой к машине побежала Бекка. Квил внезапно замер, окинув внимательным взглядом всё окружение. — Что‑то ищешь? — тихо спросила Аврора, поглядывая на него. — Кого‑то, — поправил Квил, не отрывая взгляда от пустой скамейки. — Миссис Ковтун. Эта старушка всегда тут сидит, а сегодня её нет. Помнишь ее? Аврора кивнула. Конечно, помнила. Больше ста лет жизни, упакованные в бессчётные слои одежды — и всё в землистых, природных тонах, будто старушка наглядно показывала, как выросла из их земли. Раньше Аврора выражала по поводу количества её одежды колкое замечание, что старуха просто выжила из ума, а сейчас бы она сказала, что старушка просто мёрзнет. Душа её мёрзла, наверное, вот и приходилось утепляться. У магазина миссис Ковтун любила сидеть часами, неподвижно, смотря на солнце, тучи или звёзды, да изредка болтая что‑то на языке, который никто не понимал. Может, молитвы? Песни? Разговоры с теми, кого больше нет? А однажды был эпизод из детства Авроры, когда она увидела, как на лавочке старушка вытягивает ноги и говорит её папе, что сегодня она будет деревом. И сидит. Сидит и сидит — неизвестно зачем и для кого. — Ты беспокоишься о ней? — Аврора задала этот вопрос аккуратно, когда машина Квила отъехала от продуктового. Чуть погодя он кивнул. — Она очень милая. Мы с твоим папой знаем её ещё со школы. Нам ни одна женщина так не поднимала самооценку, — Квил улыбнулся, и Аврора не удержалась от смешка. — Мы самые классные, добрые, красивые, лучшие парни в резервации, как и все прочие. — Мне кажется, что она очень хорошо разбирается в людях, — включилась Бекка, посматривая в окно. — Или у неё очень светлая, добрая душа. Что скажешь, Рори? — То есть? — не поняла Аврора, бросив взгляд на Бекку через стекло. — Ты же шаманка, значит, души — это по твоей части, — серьёзно отчеканила Бекка. — Тогда я соглашусь с тобой, — вздохнула Аврора. — Или вы все реально просто очень светлые и добрые души. С ней самой миссис Ковтун никогда не была любезна — ни единого комплимента, ни капли теплоты. Теперь Аврора понимала причину. Вспоминая себя прежнюю, она тоже не расщедривалась на добрые слова. Из дома Коллов вышла его хозяйка сразу, как Квил запарковал машину. Вглядываясь в фигуру мамы, устремившуюся к ним, Аврора с грустью предположила, что она вполне могла всё утро стоять у окна и ждать момент, когда увидит их в сохранности. Папа был на патруле, потому одна щека Авроры слегка мёрзла — без его поцелуя. После Вайлет обняла дочь, и та погладила её спутанные волнистые волосы. — Наконец‑то ты в резервации, Рори, — выдохнула Вайлет, слегка улыбаясь. Когда она подошла к Квилу, тот первым обнял её в ответ. Бекка смущённо топталась на месте, не зная, как ей себя вести, а когда Вайлет и её обняла — вот так просто, с такой же любовью, будто она и для неё была родной, — все мысли Бекки разбежались в поисках аварийного выхода. — Чувствуй себя как дома, милая, — попросила Вайлет, отстраняясь. Бекка неловко улыбнулась. Её мать была другой, женщиной солидной, которая в автобусе занимала два места, а однажды чуть не убила отца свёрнутой в трубочку рекламной брошюрой. Мама Авроры не такая. За радужкой её глаз Бекка всегда видела лучистые огоньки. Мама Авроры умела быть дома везде, где находится, и приглашала других почувствовать то же самое. Её доброта не растекалась бесформенной лужицей, а держалась на твёрдом стержне. — Привет, — за спиной раздался голос Финна. Бекка смогла улыбнуться и развернулась к нему, кивнув в знак приветствия. На Квиле и Авроре Финн не зациклил внимание, ограничился взмахом ладони и принялся за вещи Бекки, по‑хозяйски открыв багажник машины. — Я тебе позвоню позже, — пообещала Аврора на прощание. — Буду ждать, — отозвалась Бекка. Пока она стояла в прихожей, зажатая между неловкостями и чемоданами, Вайлет аккуратно отвела Аврору в сторону, спрашивая: — Ты была в мире духов? — Да, — Аврора широко улыбнулась, вспоминая сегодняшнее утро. — Пэгги в полном порядке, мам. Я тебе клянусь. В этом Аврора не врала. Она просто не уточнила, что в мир духов не успела проникнуть — помешала истерика Бекки. Бри сама появилась, поделившись новостями о Маргарет. Вайлет их переварила и облегчённо вздохнула. — Я ночью пыталась туда попасть, несмотря на свою мать. Сил не хватает… — Аврора испытала глубокое разочарование от этих слов и понурила голову. Вайлет стеклянными глазами смотрела вдаль. — Я рада, что у неё осталась хоть какая‑то совесть, раз Пэгги она не тронула. — Всё хорошо, мам. Ты можешь мне верить. — Не подождёшь папу? — позже спросила Вайлет, когда пауза между ними затянулась. Она взглянула на свои электронные часы. — Он должен уже заканчивать патруль. Как ты себя чувствуешь, Рори? — Нормально, — как можно искренней отозвалась Аврора. От предложения задержаться она отказалась, ведь папа тоже начнёт её допытывать, а после оба родителя перестанут верить её словам. Сложно было сказать, что сильнее — отцовское подозрение или материнское чутье. Бекка услышала шум уезжающей машины, но не отвлекалась от Финна. Она стояла в гостиной, пока он очень уверенно перетаскивал её вещи на второй этаж, будто это было его личным олимпийским видом спорта. Внимание парня липло к Бекке со всех сторон. Он смотрел на неё с широкой улыбкой, за которую был не в ответе — как мальчишка, впервые влюбившийся в соседку по парте. — Слушай, ты точно уверен, что это хорошая идея? — спросила Бекка, когда Финн внёс последний чемодан на свой чердак. Оказалось, вот, что он отдал Бекке свой чердак. — Я могу снять жильё где‑нибудь… — Нет, зачем? — перебил Финн, поставил чемодан к другим, бесконечным, и обернулся. — Ты можешь, конечно, но тут… Тут всё готово, здесь уютно и безопасно. И… — Когда Финн обвёл рукой чердак, он случайно задел стопку с книгами, и те с грохотом повалились. Смущённо потирая рукой затылок, парень заключил: — И немножко прибраться стоит. Финн взглянул на Бекку, будто пытался удостовериться, что ей всё нравится. Она не знала, что говорить. Вдобавок так называемый «другой» Финн в глазах Бекки выглядел так, что после очередной его улыбки у неё возникла необходимость припомнить, что он младше её на пять лет. Это… просто гормоны. Это просто чердак. — А, у тебя ещё сумка, — вспомнил Финн, подскочив к выходу. Уже с лестницы Бекка услышала от него. — Сейчас принесу. Она осталась в недолгом одиночестве, что, в принципе, было неплохо. Но один из оборотней решил напомнить ей, что они ходят очень бесшумно. Крадутся, скорей, чтобы в удобный момент заставить Бекку вздрогнуть от неожиданного голоса. — Привет, — Бекка развернулась к вернувшемуся Эмбри. Тот подпирал голым плечом косяк и смотрел на неё с теплотой. — Как у тебя дела? — Здравствуйте, мистер Колл, у меня… — Просто Эмбри, — перебил Эмбри с такой интонацией, будто был единственным Эмбри во вселенной. — Эмбри? — растерялась Бекка. — Это моё имя, — весело отозвался Эмбри, улыбнувшись. — Не называй меня мистером, ладно? Бекка невольно задержала взгляд на Эмбри. Для своих лет — около сорока, точный возраст она не знала — вместе с женой он выглядел поразительно молодо. Время оставило цифры только в их паспортах. Эмбри держал безупречную физическую форму. Его мышцы перекатывались под кожей плавно, как волны под шёлковым покрывалом, а все движения были лёгкими и грациозными. Пока Эмбри повторно спрашивал Бекку о её делах, она честно отвечала, что не знает, как ответить на этот вопрос, а сама разглядывала татуировку на предплечье мужчины. Племенная — сложный узор, сплетённый из линий и символов. У каждого оборотня была такая татуировка. — Послушай, дорогая, — начал Эмбри, решив перейти к делу. — Чтобы ты ни хотела — не спрашивай разрешения. Чувствуй себя как дома. — Я постараюсь, мис… Эмбри. — Не стесняйся, — Эмбри мягко похлопал Бекку по плечу и отошёл. — Знаю я эти вежливые взгляды в поисках разрешения. Если что‑то понадобится, то просто скажи или возьми. В общем, действуй по обстоятельствам. Теперь у Бекки не было сомнений, что родители Авроры и Финна продолжат излучать столь щедрое гостеприимство. Ей захотелось спрятаться под лестницей. Она горела не стыдом, а странным ощущением, что слишком вторгается в чужую жизнь. Вот‑вот и начнёт извиняться за то, что дышит их воздухом. — Стой, — Эмбри затормозил Финна в коридоре. Тот вопросительно дёрнул бровью, держа в руках одну из спортивных сумок Бекки. Она была красной, и чуть погодя Финн с ней соревновался в яркости этого оттенка. Таким же налились его щёки, когда Эмбри серьёзно сказал: — Если вдруг вы быстро сблизитесь, то ведите себя прилично. Хорошо? — Папа‑а… — простонал Финн, дёрнув головой. — Давай мы не будем это обсуждать. Я вообще сплю теперь в гостиной, забыл? — Вот там и будь, — с ехидством отозвался Эмбри. — Ночью спи, Финн, потом подумаешь о ваших свиданиях. — Папа! — выкрикнул Финн, подорвавшись с места. — Успокойся! Несмотря на то что папа мастерски довёл Финна до чудовищного смущения, на чердаке с ним осталась только трепетная радость после взгляда на Бекку. Мысль о том, что Финн счастлив, всё чаще к нему приходила. Не потому, что он не заслуживал счастья, а потому, что оно пришло так неожиданно… Так просто. Без драм, без мучительных раздумий, без бесконечных «а если». Бекка оказалась рядом — и мир стал правильным. Счастье Финна не было громким. Оно не кричало, не било в барабаны. Счастье просто было, пришло за то, что Финн наконец‑то нашёл ту, кого искал — даже не зная, кого ищет. Он вспоминал, как годами занимался Табитой с вечными расставаниями, похожими на догонялки с собственным сердцем. Теперь всё казалось лишь детской забавой. Как будто Финн вырос из такой вот детской одежды, которая когда‑то была ему впору, а потом начала жать и мешать двигаться. Бездумно передвигаясь по чердаку, вдруг Бекка замерла и присела на корточки, поднимая с пола книгу. Лучик вернувшегося солнца, пробравшийся через маленькое окно на чердак, позолотил её волосы и лёг на обложку. Финн смущённо куснул губу. — «Тень на циферблате»? — Бекка повертела книгу в руках, приподняв бровь. — Интересное название. Финн машинально шагнул вперёд, поправляя рукав толстовки. — Это детектив, — пробормотал он, криво улыбнувшись. — Про часовщика, который находит в механизмах своих часов зашифрованные послания. Ну, короче… А потом выясняется, что это следы серийного убийцы, который… э‑э… Маркирует жертвы временем смерти в виде деталей часового механизма. — Никогда о ней не слышала, — Бекка разглядывала обложку. Она была коряво склеена, но за ней хранился очень интересный сюжет. — А можно мне её взять, почитать? Кто автор? — Я, — ответил Финн, покосившись на скол на ногте большого пальца. — Я её написал. Пишу в свободное время, когда не бегаю по лесам в мохнатой шкуре. Ха… — Ха… Бекка присела на край кровати. Финн, потирая затылок, опустился рядом. Матрас чуть просел, а стена между ними чуть треснула. — Если тебе интересно, — начал Финн, провёл пальцем по корешку книги, — я всегда любил писать. Сначала стихи, а потом перешёл на прозу. Хочу стать известным автором. Бекка приоткрыла книгу и увидела закладку. Засушенный лист клёна, золотой. Она задумчиво крутила его между пальцев. — А я хочу стать известным экологом, — пришла её очередь откровенничать. — Закончила университет, но на собеседованиях мне все отказывают. Опыт часто просят… Как будто я должна его вырастить в пробирке, как бактериальную культуру. Финн невольно улыбнулся. — Ты хочешь спасти планету, а она не хочет быть спасённой? — Типа того, — хмыкнула Бекка. — Получается, что мы с тобой как часы из твоей книги — пытаемся собрать механизм, который никто не хочет заводить. Финн и Бекка пересеклись взглядами — упорством и амбициями, прячущимися за смущёнными улыбками. Эмбри спускался в гостиную. Ввиду отсутствия двойняшек она была очень тихой. До вылета из резервации малышей забрала Розали. Она занималась исключительно их безопасностью — следила лучше, чем сторожевой пёс. Эмбри направлялся на кухню, ведомый запахом своей девочки, но внезапный звонок в дверь вынудил его свернуть к прихожей. — Утро доброе, — бодро поздоровался гость. Эмбри удивился. Перед ним стоял старик Маршал. Он заведовал местной лавочкой «Дары Ла‑Пуш» и изредка сам разносил заказы по домам индейцев и бледнолицых из Форкса. Эмбри помог Маршалу втащить в дом семь огромных бумажных пакетов, пропитанных разнообразными вкусными запахами и липким жиром. — Спасибо, дальше я сам, — сказал Эмбри, пытаясь деликатно завершить его визит. — Нет‑нет, — воспротивился Маршал, уверенно шагая на кухню с парой пакетов, как хозяин дома. — Твоя жена заказала много новинок, и я должен объяснить, что есть что. Эмбри закатил глаза, но спорить не стал. Маршал уже оживлённо переговаривался с Вайлет, когда мужчина занес оставшиеся пакеты на кухню. С энтузиазмом старик принялся извлекать из них разные свёртки, завёрнутые в вощёную бумагу, контейнеры, шуршащие мешочки и баночки. — Вот это перепела, фаршированные кедровыми орешками. Колбаски из медвежатины, а это из кролика, всё с кориандром и чесноком. Копчёные рёбрышки лося, свежие стейки — говядина, свинина… Ещё бастурма, но из оленя, потому что баранов разобрали, shima. — Doo litsxo, — отвечала Вайлет. — Shiy’a beesh bil. Стол постепенно превращался в гастрономическую карту резервации. Вайлет заметно пыталась скрыться за маской увлечённости, но её взгляд был отстранённым. На кухне она присутствовала лишь телом, а мыслями витала очень далеко. — Рулетики из косули, утка в меду, палтус с перцем халапеньо. Всё коптилось на еловых ветках, shima. Так, — Маршал взглянул на Эмбри, и тот протянул руки. В них оказывались свёртки с вяленым мясом. Эмбри удивлялся их количеству, поглядывая на Вайлет. — Кабан, олень, лось, телёнок, баран. Tichi’i, освободи‑ка стол, я ещё улов не достал. Эмбри изумлялся. Вайлет заказала столько еды, что хватило бы на праздник всего племени. Он медленно освобождал стол, забирая все продукты на тумбу. В ноздри вливался целый мир вкусов — терпкий, дымный, насыщенный, от которого в Эмбри просыпался голод, крутился в глубинах желудка. — Икра нерки, фаланги краба… — В остро‑пряном бульоне? — уточнила Вайлет. Эмбри устало вздохнул — такой голос, будто её кто‑то заставил это сделать. Маршал продолжал, словно мать, перечисляющая таланты своего чада: — Он самый. Краб тает во рту, но не отвлекай старого, shima. — Вайлет комично подняла ладони, усмехнувшись. Маршал довольно поднял указательный палец, возвращаясь к пакетам. — То‑то же. Вот твоя строганина из нерки с чили, а это я от себя положил — креветочные чипсы. Молодёжь такое любит, младшим вашим тоже понравится. Эмбри постукивал пальцами по тумбе. Ему не терпелось, чтобы Маршал наконец исчез, оставив их наедине. В голове роились вопросы к Вайлет. Зачем она заказала столько еды? Забивает холодильник и погреб до отказа? У Эмбри было два предположения, и ни одно ему не нравилось. Либо Вайлет боится не вернуться из отъезда, либо, напротив, стремится убедить саму себя, что никакой битвы не будет. Что жизнь по‑прежнему спокойна и размеренна, как раньше, когда единственным, с кем иногда приходилось сражаться, был неумолкающий Маршал. Маршал достал большие бутыли, и кухня наполнилась новыми ароматами. — Бульоны, shima. Костный говяжий. На столе оказалась бутыль с полупрозрачным бульоном. — Ягнёнок с мятой. Бутыль с янтарным отваром, в котором плавали кусочки грибов. — Олений с лисичками. Бутыль, пахнувшая мёдом и солью. — Из моллюсков. Бутыль с тёмно‑красной жидкостью. — Из нерки с водорослями. Бутыль с самым любимым бульоном Вайлет. — Грибной. Опята, лисички, боровики — в этом году из олимпийских лесов. Хозяйство Урисов добавили для тебя ещё розмарин, shima. Бутыль со сладковатым ароматом. — Овощной с бататом. Что тут ещё осталось? — Маршал погрузил руку в последний пакет. Вайлет, пересекшаяся с внимательным взглядом Эмбри, поспешно отвела свой к столешнице. — Сладкое, точно. Тут просто рай для ваших младших. Джем из голубики с ванилью, из сосновых шишек, яблочный с корицей и мёдом, груша с базиликом, из морского винограда и лимона, мармелад из хурмы, ореховая паста с солёной карамелью, имбирные пряники с гвоздикой, зефир с сушёной малиной, мусс из белого шоколада с морской солью, но замороженный — быстро верни в мороз его, shima, уже начал подтаивать. Маршал протянул большой контейнер Вайлет, но Эмбри перехватил его и сам убрал в морозилку. Затем он подошёл к жене со спины, обнял и нежно поцеловал в плечо. — Вэй, без тебя мы с Финном не умрём с голоду. Или ты нас откармливаешь? — Я ещё приготовлю вам много вкусного. — Морсы! — довольно протянул Маршал. Следующие бутылки заиграли различными цветами — миниатюрные радуги были в плену стекла. — Ежевично‑голубичный, яблоко и шиповник, дикая смородина, а этот с листочками камелии. Младшим смотри не давай, shima! Плечо Вайлет вздрогнуло после нового поцелуя Эмбри. — Ты ещё всю кухню отмыла? — Да, чтобы всё было чисто. На кухне действительно царила атмосфера невероятной, скрипучей, жутковатой чистоты. Когда Вайлет занималась делом, всё вокруг казалось чуточку лучше. В голову с меньшим энтузиазмом лезли путаные мысли, похожие на клубок, который долго раздирал Полночь. — И ещё подарок вам — еловый бальзам с гвоздикой. Всё на этом, maii add’oo shima. — Maii add’oo te iii’tsoh. Язык квилетов звучал грубо. Когда Эмбри ответил Маршалу на нём, его голос изменился — стал глубже, гуще, словно эхо в каньоне, где даже тишина могла звучать, как бас‑гитара. Маршалу понравилась твёрдая поправка Эмбри. Когда он ушёл, только Эмбри этому обрадовался. Вайлет съёжилась уже от первых слов мужа: — Ты очень сильно переживаешь, моя девочка. Очень. Вайлет вздохнула. Эмбри взял её лицо в свои большие ладони, мягко поцеловал и продолжил: — Битва пройдёт отлично, и вы улетаете ненадолго. Чтобы ты ни наготовила нам с Финном, мы даже не успеем это съесть. — Я приготовлю рыбный суп. Ещё жареные пирожки — с кроликом, с грибами, с ягнёнком… — Вэй, лучше отдохни. — Я так отдыхаю, — искренне ответила Вайлет, прикрыла глаза и чмокнула Эмбри в щёку. — Я отдыхаю в делах, любимый, ты знаешь. — Устанешь, Вэй. — Отдохни после патруля, любимый. — Нет, это тебе нужно отдохнуть! — Нет, тебе! — Нет, Вэй, иди… — Эмбри, — шикнула Вайлет, взметнув руку с половником. — Кыш из кухни! Эмбри поразмыслил и решил не вступать в спор. Он вообще старался их избегать, особенно когда был уверен в своей правоте. Да и Вайлет может расстроится — это вообще стыдная победа. Вайлет закрутилась у плиты. Свет лился сквозь окно, приглашая пломбирное солнце отдохнуть на всех поверхностях внутри. Эмбри неторопливо двигался по дому со сваренным кофе, дымящимся, как остывающий вулкан. Он прошёл в спальню, присел на кровать и задумчиво смотрел в кружку, сжимая пальцами её белый фарфор. Вообще, кофе для Эмбри всегда варила Вайлет. Он получался у неё очень вкусным, а когда Эмбри сделал его сам и, смакуя первый глоток, то понял: не то. Не слишком вкусно, горько, несладко. Это потому, что он забыл добавить её. Позже взгляд Эмбри скользнул по углу между шкафом и окном, где притаились пустые чемоданы — молчаливые свидетели повторного протеста Вайлет против отъезда, если он правильно понял. Она их вытащила, но дальше дело не пошло, не захотело, не собиралось. Эмбри со вздохом оставил кружку и подошёл к шкафу. Частный самолёт Калленов уже готовили в Сиэтле. Ли должна была прибыть завтра — как лучшая охранная система, — а битва с Вольтури ждала через два дня. Вайлет, Рори и двойняшки отправятся в Гондурас, но задержатся там на неделю, чтобы убедиться, что путь назад точно безопасен. Эмбри распахнул шкаф, где одежда Вайлет жила по своим законам. Шелк перетекал в атлас, кружева надменно косились на синтетику, а хлопок никому ничего не доказывал. Эмбри хватал всё подряд — платья, юбки, блузки, брюки. Дальше сумки Вайлет полетели вслед — одна, вторая, третья, десятая. Посыпались украшения — от маленьких бриллиантов до дешёвых фианитов. Отойдя к комоду, из раздвижных полок Эмбри доставал для Вайлет нижнее бельё — кружевные комплекты, шёлковые бра и простые хлопковые трусики, непритязательные, но очень удобные, судя по лёгкому износу ткани. Закончив, Эмбри с трудом захлопнул три чемодана. Они раздулись, как сытые питоны. Эмбри особо не понимал, что конкретно из всего этого понадобится Вайлет, но решил, что пусть будет всё, на всякий случай. Вдруг Эмбри заметил на подоконнике знакомый альбом — большой, со следами бесчисленных прикосновений в виде потёртых краёв и слегка загнутых уголков. Поверх некогда гладкой белой обложки рассыпались стикеры: смешные котики, звёзды, какие‑то непонятные иероглифы. Эмбри раньше видел этот альбом, но никогда не спрашивал, что внутри. Вайлет всегда держала его при себе, как личный дневник. Сегодня Эмбри стало очень интересно заглянуть внутрь. Он присел с альбомом на кровать, открыл первую страницу — и время схлопнулось в одну точку. Перед Эмбри развернулась галерея полароидов — сотни, если не тысячи снимков. Маленькие временные капсулы, запечатанные Вайлет в мгновении, где солнце всегда светит. Где нет вчера и завтра, есть только сейчас, застывшее в янтаре полароидной плёнки. Вот они у фонтана — брызги воды повисли в воздухе, а их смех будто ещё звучит где‑то между кадрами. На следующем снимке Вайлет спит, уткнувшись в плечо Эмбри. Ещё кадр — они на мосту. Ветер яростно треплет волосы Вайлет, а Эмбри сжимает её руку так, будто боится, что этот самый ветер унесёт её прочь. И ещё много‑много других фотографий. На третьей странице альбома к ним присоединились стихи — стихи Эмбри за долгие двадцать три года. На рваных клочках бумаги, вырванных из блокнота в порыве внезапного вдохновения. На старых листах, пожелтевших от времени. На идеально белых страницах. Разные почерки, разные настроения — от отчаянных каракулей до аккуратных строк, выписанных с трепетом. Эмбри улыбался, узнавая себя в этих строках, словно смотрел в зеркало, где отражалась не его внешность, а душа. А потом он увидел свой самый первый стих, написанный для Вайлет. Удивительно, что она его сохранила. Каждое слово осталось таким же острым, как в тот день, когда Эмбри, задыхаясь от стыда и отчаяния, выводил их дрожащей рукой. Это стихотворение было его неуклюжей попыткой извиниться. Оно далось Эмбри так тяжело, будто он пытался выковать его из свинца.

«Среди яркого всплеска лаванды,

Где она под дождём задыхалась,

Я, вздохнув и не строя догадок,

Вмиг решил, что прям тут и останусь.

Вблизи трепета нежного сердца,

Где глаза с тёплым блеском миндаля

Подружились и, встав в одно место,

Мне сказали: «Здесь надо подтаять».

Не отмазка. Ни фальши, ни лжи.

Не попытка себя оправдать.

Ты читаешь не мой крик души,

А мольбу дать мне всё поменять.»

Эмбри провёл рукой по обложке альбома, чувствуя под пальцами неровности стикеров. Это не просто собрание воспоминаний — это была их история. После перечитывания своего первого стиха в груди Эмбри что‑то сжалось — не больно, но до удушья знакомо. Время свернулось в тугую пружину и теперь давило изнутри, выжимая из него те чувства, которыми он захлёбывался много‑много лет назад, когда подвёл свою Вэй. И сейчас… вдруг он опять её подведёт и проиграет? — Любимый! Я совсем забылась! С этими словами Вайлет ворвалась в комнату. Её синий фартук был щедро украшен масляными пятнами. Эмбри рванулся вперёд и сжал её в объятиях. Руки Вайлет сомкнулись вокруг его шеи, а губы произнесли слова, от которых сердце мужчины сделало счастливый кульбит: — Рори сказала, что в мире духов Пэгги в порядке! — Точно? — тревожно уточнила подозрительность Эмбри — Да, — ответила Вайлет, прикрыв глаза. Они в унисон вздохнули — облегчённо и счастливо. В воздухе повисла тишина без тревоги, без вопросов и мрачных мыслей. — На всякий случай Пэгги лучше улететь с вами в Гондурас, — позже произнёс Эмбри. Вайлет не стала спорить. В её глазах читалась молчаливая радость — как у человека, который наконец‑то видит тропинку из тёмного леса. — Может, возьмёте ещё мою маму? — предложил Эмбри. — Для поддержки. — И для твоего спокойствия, любимый, — мягко улыбнулась Вайлет. Коснувшись щеки Эмбри поцелуем, она добавила. — Конечно. Эмбри и Вайлет размышляли об одном и том же: вечность, пожалуй, не вместит всей благодарности, которую они испытывали к Калленам. Даже если бы у пары было столько же богатства, сколько у них, ума и изобретательности не хватило бы, чтобы организовать столь сложный перелёт. Ведь речь шла не о рядовой поездке — предстояло перевезти ещё Маргарет, которая для посторонних будет выглядеть безжизненной куклой в коме. Её состояние требовало наличия внутривенного питания, мочеприёмника, датчиков сердцебиения, портативного аппарата для мониторинга жизненно важных функций. Именно поэтому бесценная способность Калленов разруливать любые проблемы должна была сработать на чёрном рынке, где закон не смеет поднять голову. Экипаж же предстояло проинструктировать, что будет не просто перелёт, а деликатная миссия, где тишина ценится не меньше скорости. — Суп, — внезапно произнесла Вайлет. Она так резко отстранилась от Эмбри, что воздух между ними дрогнул, как от сквозняка в наглухо закрытом помещении. — Я готовлю рыбный суп, любимый. К нему пожарю пирожков с острым сыром и травами. Потом сделаю с ягнёнком, с кроликом, с говядиной, а ещё… Эмбри глубоко вздохнул. Он слышал от Вайлет не планы на обед, а попытки изо всех сил сделать вид, что всё в порядке. Она вышла из комнаты, оставив мужчину наедине с тревожными мыслями. После звонка Авроре Эмбри потянуло проверить Финна и Бекку. Вроде бы они не покидали чердак, а там всегда хватало места для его вопроса: «Ну как вы?» Эмбри собирался направиться туда, но замер ещё на пороге спальни. Сделал ещё один вдох, но обоняние не обманывало. С мрачным видом Эмбри спустился на первый этаж, где в гостиной его поджидало дурное настроение. Из прихожей показался Хэмиш. Эмбри застыл у дивана и смотрел на него, как на надвигающееся стихийное бедствие — вроде урагана, цунами или землетрясения. Только они могли составить его тестю конкуренцию. — Хэмиш, сколько раз повторять, что сейчас все должны сидеть по домам? Хэмиш ответил своеобразным приветствием: — Ты всерьёз предлагаешь мне торчать дома и смотреть, как мир живёт без меня? Нихуя, пацан. Пусть эти пиявки привыкают, что я — часть пейзажа. — Неотъемлемая и раздражающая, — колко добавил Эмбри. Хэмиш опустился в кресло и махнул рукой, оставив реплику без ответа. — Хэмиш, я серьёзно, — Эмбри вглядывался в лицо тестя в поисках проблеска здравого смысла, но поиски оказались тщетными. — Вы подвергаете себя опасности. С вами могут что‑то сделать. — Пусть попробуют, — беспечно фыркнул Хэмиш. — Я на своей территории. Эмбри закатил глаза. В словах Хэмиша была правда. Он вполне мог и табличку повесить, специально для Вольтури: «Вход на территорию Хэмиша бесплатный, выход — по его усмотрению». В гостиной любимый тесть чувствовал себя отлично. Расположился на диване и закинул руки за голову. Эмбри стоял над ним, испепеляя взглядом, но Хэмиш совсем не поддавался испепелению. Пришлось возобновить разговор. — Запритесь дома. Можете считать, что я за вас переживаю. — Ты хочешь лишить меня такого удовольствия — возможности раздражать не только тебя, но и врагов? Или ты правда думаешь, что пиявки боятся закрытых дверей? — со всех щелей в голос Хэмиша прорвалось колкое ехидство. Эмбри рухнул в кресло, скрещивая руки на груди. — А вдруг им как раз нравится, когда жертва прячется? Тогда я только подливаю масла в огонь. Лучше уж гулять. Пусть гадают, в чём подвох. — Вы просто ничего не боитесь. — Дошло наконец‑то, — заключил Хэмиш. — А где… — Если вы сейчас спросите, где ваша дочь, то она жива, здорова, на кухне, — сразу перебил и зачитал Эмбри. — А что, если я пришёл не за ответом, а чтобы проверить, насколько ты нервничаешь в ожидании моего вопроса? — Если бы я получал доллар за каждое ваше появление, — начал Эмбри, всплеснув руками, — я бы уже купил нам дом подальше отсюда. Хэмиш засмеялся. Ему нравилось чувство юмора Эмбри. Оно всего на полтона выше его хронической серьёзности, оттого производит особый эффект. Пока смех мужчины рассыпался по гостиной, Эмбри сердито барабанил пальцами по деревянному краю кресла. Находиться спокойным рядом с Хэмишем можно было только по недоразумению, либо с зонтиком, который спасал бы от его словесного ливня. — Решил утонуть в самокопании до битвы? — внезапно спросил Хэмиш. Эмбри округлил глаза, перестав всматриваться ими в пустую стену. — Мудрый ход. Эмбри сделал такое лицо, будто попал на экзамен, где ему достался невыученный билет. Хэмиш умел бить точно в цель — не просто в бровь, а прямиком в лоб, да ещё с назидательным постукиванием по темечку. Эмбри уже открыл рот, чтобы выдать что‑нибудь остроумное, но не успел. С лестницы спустился Финн, а за ним осторожно кралась Бекка, надеясь, что половицы под ней не начнут осуждающе скрипеть. Заметив Хэмиша, Бекка удивилась. Её взгляд скользнул по его такому же обманчиво молодому лицу, как у остальных. Может, они все просто старели изнутри? — Здравствуйте, — произнесла Бекка с безупречной вежливостью, встроенной в её генетический код. — Вы же дедушка Рори и Финна? — А вы, надеюсь, не с целью составить претензию? — Хэмиш приподнял бровь и протянул Бекке руку. Бекка хлопнула ресницами, рассмеялась и пожала его ладонь. Затем она направилась на кухню, откуда вскоре Финн узнал, как её желание выпить воды трансформировалось в неудержимое стремление помочь Вайлет с готовкой. Финн, заметив заинтересованный взгляд деда, поспешил объясниться: — Учитывая обстановку, она пока поживёт со мной. Точней, не со мной, — Финн осёкся, смущённо улыбнувшись. — Не со мной, а с нами. Ну, в этом доме, короче. — То есть она поживёт сразу в трёх местах? — уточнил Хэмиш. Эмбри хмыкнул. Финн потребовал: — Не язви, деда! — Составь ей карту дома, Финн, — продолжал Хэмиш, игриво дёрнув бровью. — Чтобы не заблудилась между «со мной», «не со мной» и «с нами». — Боже, пап, — Финн закатил глаза, обратившись к ухмыляющемуся Эмбри. — Расскажи деду последние новости лучше. О Пэгги и вылете, а то он не отстанет. — А ты откуда последние новости знаешь? — не понял Эмбри. — Слышал, — Финн пожал плечами и ушёл на кухню. Странная реакция была у папы. Будто он, как любой родитель, не в курсе, что дети очень даже хорошо слышат. Они просто не слышат всякую ерунду — вроде просьб вернуться домой пораньше, не начинать курить, делать уроки и не сбегать из дома, — а вот что‑то важное никогда не остаётся без их внимания. Когда Финн ушёл, Хэмиш снова обратил внимание на Эмбри. Его взгляд стал тяжёлым. Эмбри поделился всеми новостями, а когда завёл речь о своей маме, Хэмиш сразу вставил: — Отличная идея, пацан. Пусть тоже едет — в безопасность. Эмбри улыбнулся. Его мама была под надёжной защитой. Что‑что, а свою половинку она выбрала правильно, ведь за каменной стеной жить куда приятней, чем на передовой. Но Хэмиш напрягся. Когда речь снова зашла о битве, ему не понравился тон Эмбри. Он выражался не твёрдо говоря, а жидко говоря. — Пацан, если ты смог выдержать меня, то Вольтури тебе точно по зубам. — Я в этом не сомневаюсь, — фыркнул Эмбри, отвернувшись от Хэмиша. Конечно, он везде его найдёт, потому чуть позже Эмбри вернул на него взгляд, когда спокойное затишье между ними переросло в беспокойное затишье. — А если я скажу, что всё нормально, вы же не отстанете, да? — Нет, — ответил Хэмиш. — Так что тебе лучше сразу сдаться и сэкономить время. Эмбри, я стал свидетелем твоего роста. Не понимаю, о чём ты переживаешь, если тебе под силу всё. Забота Хэмиша всегда шла рука об руку с безжалостным анализом ошибок. Иначе, по его мнению, она теряла смысл. Хэмиш с лёгкой улыбкой добавил: — Ты такой дурак. — Я не о себе переживаю, — Эмбри злостно махнул рукой. — Я не хочу подвести её. — Так не подводи. Всё просто. Для тебя это просто, Эмбри, или ты так низко ценишь мою дочь, раз думаешь, что она бы выбрала слабака? — Я каждый раз восхищаюсь вашей оригинальностью в завуалированных комплиментах, — отозвался Эмбри таким тоном, словно сейчас попросит Хэмиша поддержать свою невидимую шляпу. Потом он улыбнулся. И это была улыбка, полная благодарности. — Спасибо вам за каждый. Взгляд Хэмиша сказал ему много слов. Благодарить не за что. Правда — это не услуга, а необходимость. Благодарить за правду? Дальше что — за то, что Эмбри всегда шёл не от страха, а на страх? Даже когда раны, внешние или внутренние, требовали сдаваться. Победа всегда оставалась за Эмбри. Паранойя, конечно, удобно устроилась в его душе, как надоедливый сосед, занимая лишнее место и отказываясь съезжать, но в решающие моменты Эмбри хватает её за шкирку, вышвыривает за дверь и хлопает ею так, что эхо разносится по всему сознанию. Не до тебя, паранойя. До себя, до неё, до них. До Вэй. До детей. До близких. — Хэмиш, что вы делаете? — с лёгким испугом поинтересовался Эмбри. Всё потому, что он увидел руку Хэмиша, которая вдруг потянулась к нему, но неуверенно, словно проверяя пространство на невидимые преграды. Вздохнув, Хэмиш постарался сделать беспечное лицо, с которым похлопал Эмбри по плечу с силой грузчика, проверяющего прочность ящика. — Вы хотите меня обнять? За что? — За всё хорошее. Эмбри закатил глаза, но первым не шевельнулся. На объятия Хэмиша он всегда реагировал как на экзотическое блюдо — иногда хотелось попробовать, иногда нет. В этот раз Хэмиш решил за него. Сделав глубокий вздох, будто перед прыжком, он заключил Эмбри в небрежные объятия. Они не рассчитывали долго в них продержаться, но Эмбри обмяк. Ему стало спокойней, легче, как под тёплым пледом, которым стали руки Хэмиша, мягко сжимающие его плечи. Когда Эмбри совсем расслабился, опустив голову, глаза Хэмиша выглядывали над его макушкой, смотрели в стену и видели в ней свои непроизнесённые благодарности за безопасность, благополучие и счастье его дочери. — Обед готов! — послышался выкрик Вайлет из кухни. Хэмиш и Эмбри отошли друг от друга. Упоминание обеда помогло им не казаться слишком смущёнными. Голод тихим стоном вмиг напомнил о себе в глубинах желудка, и мужчины молча прошли на кухню, где Хэмиш снова стал выражать свою заботу через критику и сарказм — так эмоциональный холестерин не забивал его сосуды, что очень полезно для сердца. Бекка не обедала. Она продолжала заниматься готовкой, стараясь так отблагодарить хотя бы Вайлет за гостеприимство. Пальцы Бекки выкраивали из теста аккуратные полумесяцы, вкладывали в них пряную начинку из мелко рубленого ягнёнка, запечатывали края изящным жгутиком. В кастрюле тихо побулькивал голубичный морс, роняя на плиту капли сиропа. Время от времени Финн бросал на Бекку взгляды, полные недовольства из‑за её отсутствия за едой. Хэмиш и Эмбри неспешно обсуждали патрули в резервации, наслаждаясь вкусным обедом. Их тарелки дымились от кремового бульона с кусочками лосося и морепродуктов, между которыми плавали хрустящие овощи и специи. Проглотив ещё ложку, Эмбри куснул хрустящий пирожок, золотистый, ощущая сначала нежную сливочность, затем пикантный жар, а в конце — травяную свежесть. Время от времени Эмбри мягко касался руки Вайлет, а та почти не притрагивалась к еде. Её внимание задерживалось на случайных деталях — капле соуса на столе, блике света на ложке, тени от стакана. Раньше остальных Вайлет поднялась и пробормотала что‑то о желании отдохнуть, после чего вышла из кухни. Хэмиш отметил, что дочь двигалась бессознательно — как носимый ветром пакет. Аппетит у него исчез, и мужчина отставил тарелку, поднимаясь со стула. — Наконец‑то вы уходите, — не сдержался Эмбри, но не изменился в грустном лице. — Если вдруг понадоблюсь, то я там, где меня ценят. Вайлет ушла в спальню. Она чувствовала, как внутри разворачивается бесшумная эвакуация и все мысли стягиваются к аварийным выходам. Успокоительные пить не хотелось, рыдать в подушку — тоже, поэтому Вайлет решила прибегнуть к старой привычке, которая её успокаивала в молодости. Нащупав в ветровке Эмбри, брошенной на стул, пачку сигарет, она достала себе одну и присела на подоконник, чиркая колёсиком зажигалки. Втянула в кровь дозу никотина, слегка закашлявшись. Её глаза слезились из‑за близости с сигаретой, а пальцы медленно тёрли фильтр. Когда Вайлет думала, что битву выиграют, от этой мысли всё внутри скручивалось, озлобленно сворачивалось в немом протесте. Разум, трезвый и холодный, морозил непринятие на корню, но эмоции брали верх — всё из‑за надежды. Была в Вайлет надежда, была. В жилах пульсировала, что и пугало её до чёртиков, потому что главное, что требуется от надежды — подготовить к разочарованиям. — Шайло, ты куришь? Вайлет вздрогнула, развернувшись к Хэмишу. Как только он сделал шаг в её сторону, она метнула сигарету в открытое окно и, потирая ладони, поднялась на ноги. — Так быстро? Ты тренировалась метать сигареты на олимпийский рекорд? Вайлет нервно передёрнула плечами, буркнув что‑то невнятное себе под нос. Ей показалось, что папа выглядел сердитым, расположившись на кровати, поэтому в свою защиту она произнесла: — В марте мне исполнилось тридцать девять лет. — И где же мудрость лет, Шайло? Курить — очень вредно. — Я не курила, пап! Тебе показалось! — пылко воскликнула Вайлет. Мягкая улыбка растеклась на губах Хэмиша. Вайлет завела прядь волос за ухо. Она присела рядом с папой, не поднимая глаз от своих пальцев, с которыми игралась в порыве успокоить напряжение. Нетрудно было догадаться, что папа пришёл поинтересоваться о её делах. Лучшего времени он придумать не мог, разве что момент, когда она всё‑таки расплачется и вконец растеряет все прожитые годы. — Пап, а почему ты не дома? — спросила Вайлет, когда тишина между ними затянулась. — Я дома, — ответил Хэмиш, пожав плечами. — Я когда‑то жил в этом доме, Шайло. Помнишь, как мы пересекались в гостиной? — Смешно, пап, — вздохнула Вайлет, опустив взгляд в пол. — Шайло, — внезапно голос Хэмиша стал серьёзным, что сподвигло Вайлет на него посмотреть, — мой дом там, где ты. Поговорим? — Не хочу, — буркнула Вайлет. — Поорем? — Нет. — Поплачем? — Никогда! — выкрикнула она, сжав кулаки. Хэмиш довольно кивнул. Его взгляд не окутывал Вайлет, не согревал, не совершал прочих подвигов из сборника поэтических штампов. Он просто был. Такой, какой бывает у отца, который видел свою дочь разной… Как она впервые села на велосипед и тут же рухнула в клумбу, как пыталась варить кофе и устроила мини‑взрыв в турке, как носила ребёнка, будучи сама ребёнком, и выросла вместе с ним в женщину, которая всегда делает вид, что ничего не боится, чтобы не говорили её глаза. — Ну что, поговорим? Только у меня терпение не бесконечное — в отличие от желания тебя выслушать. Тогда Вайлет сдалась. Она наклонилась вперёд и прилегла на колени папы с таким видом, будто сама не до конца понимала, как тут оказалась. Слёзы проложили дорожки по её щекам. Плечи дрожали, а нос издавал тихое «шмыг‑шмыг», как маленький пылесос, который никак не может собрать все эмоции в один пакет. — Шайло, так поговорим? — спросил Хэмиш, мягко перебирая пальцами прядки волос Вайлет. Та промолчала, лишь всхлипнула. — Тогда давай я поговорю. Начнём с баек из твоего детства, закончим — комедийным спектаклем. Идёт? — Убедил, — это была сильная угроза, и Вайлет заговорила. — Поговорим, пап. Рассказ Вайлет начался так: после того как она ночью не смогла выйти в мир духов, сейчас она ощущала себя старой и негодной барабанной палочкой. Как прежде, она хочет энергично стучать, выбивая силу, но ничего не получается. — Может, тебе мешают мысли о маме? — аккуратно предположил Хэмиш. Он не хотел давить Вайлет на больное, но так получилось — он надавил на них обоих. — А тебе не мешают мысли о маме, пап? Хэмиша передёрнуло. Вайлет ощутила это, и вмиг её разум прояснился. Её сердце превратилось в колючий клубок вины, царапая рёбра. Вопрос Вайлет, как бумеранг, ударил в Хэмиша и вернулся, болезненно врезаясь в неё саму. Она поднялась на локтях, развернулась к папе. Её движения были порывистыми, неловкими. Вайлет обхватила Хэмиша руками и крепко прижалась к нему. — Прости, это случайно выскочило. Хэмиш хмыкнул. Он смирился, что их обоих преследовали мысли о Бри, как ветер в пустых комнатах дома. Иногда он шумел так, что было слышно каждый скрип, а иногда просто тихо гулял между стенами. Хэмиш не знал, как у Вайлет, но он уже привык к этому звуку. — Дочка, — Хэмиш приподнял голову Вайлет, чуть отстраняясь. В его взгляде читалась та самая смесь иронии и нежности, которую она знала с детства. — Давай‑ка разберём по пунктам. Пункт первый — ты не «старая барабанная палочка». Ты — оркестр, Шайло. Представляешь? Полный состав. Ударные, струнные, духовые. Иногда может что‑то расстроиться, но это не повод хоронить весь ансамбль. Хэмиш сделал паузу, подбирая слова, а потом продолжил медленно, взвешивая каждое: — Моя Шайло родила пятерых детей и не потеряла рассудок. Открыла три фотостудии и, не работая, просто собирает с них деньги. Научилась готовить кофе в турке без взрывов, и этот мой маленький цветочек, который так высоко взлетел, теперь посмел сравнить себя с какой‑то палкой? — Пап, я не палка… — бурчала Вайлет, смутившись. — Я хочу как‑то помочь, поэтому переживаю. — Эмбри сам справится, — без оговорок заявил Хэмиш. — Потому что он твой муж, твоя любовь, потому что я его лично прикончу, если он не справится. Никаких «если» нет и быть не может. Ты мне ещё маленькой говорила, Шайло, постоянно: «Если ты чего‑то хочешь, то это обязательно случится». Или ты меня обманывала? Хэмиш опустил руки, наклонился к Вайлет и заговорил тише: — Знаю, что маму больно вспомнить. Я… я не знаю, как тебе помочь в этом, Шайло. Её строгость и жёсткость ранила тебя, но ты не стала такой же. Ты чудесная, заботливая, прекрасная мама. Мои кровушки знают, что ты любишь их не за что‑то, а просто потому, что они есть. Сейчас ты не можешь войти в мир духов… Ну и ладно. Значит, не нужно, и ничего страшного нет. Может, миновало время для подвигов, Шайло, и пришла пора исключительной мудрости? — Вдруг… Вдруг всё закончится плохо? Тогда я не выдержу, я не смогу… — Перестань грызть себя, — резко перебил Хэмиш, сгребая Вайлет в объятия. — Думай не о том, что ты не можешь, а о том, что будешь делать, когда вернёшься. И Хэмиш замолчал. От его фирменного молчания Вайлет стало тепло, как от трёх чашек чая сразу. Она глубоко вздохнула. Её отпускало. Не до конца, нет, но достаточно, чтобы снова начать дышать полной грудью. Присев, Вайлет неторопливо потирала глаза, смачивая ладони влагой от слёз. За окном снова застучал дождь. Небо, ещё недавно щедро разливавшее золото вокруг, снова натянуло на себя серые шерстяные тучи. — Скоро мы навестим Томми и Эллу, — рассказывала Вайлет, и её губы вмиг растянулись в улыбке. — Пойдёшь с нами, пап? — Разумеется, — быстро ответил Хэмиш. Он встал и подал Вайлет руку. — Только надеюсь, что у Калленов есть запасные батарейки для моих дряхлых ног.

***

Кто‑то настойчиво пытался выдернуть Вайлет из сна. Она ещё не успела до конца в него погрузиться и, лениво открыв глаза, будто проживала по новой сегодняшний вечер с Томми и Эллой. Её малыши зарядили Вайлет энергией, как портативные устройства, и лёгкую улыбку она всё ещё держала, когда развернулась в сторону этой наглой руки, тормошившей её за плечо. Она могла принадлежать только Эмбри. В последние дни он спокойно будил Вайлет посреди ночи — то из‑за её слишком громкого дыхания, то из‑за слишком тихого дыхания, то ещё по какому‑то безотказному поводу. Но это был не Эмбри. И Вайлет, прижав ладонь ко рту, подавила в ней изумлённый вздох. — Пэгги… Она расположилась на другом краю кровати — свернулась калачиком, подложила ладонь под щёчку и смотрела на маму с широкой улыбкой. Маргарет выглядела так, словно только что вернулась с какой‑то важной миссии и готова отчитаться о выполнении. — Я в мире духов? — Нет, мамочка, — ответила Маргарет. — Ты спишь. Ты пока не можешь выйти в мир духов, потому что тебе мешают твои переживания. Нужно сохранять холодный ум, чтобы это сделать. Так написано в тетради моего прадедушки. Маргарет выпалила эту речь, как заученный монолог. Вайлет даже не успела вдуматься — да и не хотела, пока не обнимет свою доченьку. Она прижала её к себе, осыпая поцелуями щёки и лоб, запустила пальцы в волнистые волосы, распущенные до лопаток. Маргарет привычно пахла сладким яблочным шампунем и шоколадными конфетами. — Пэгги, как ты? У тебя всё хорошо? Тебя никто не обижает? — Конечно, нет! — изумилась Маргарет. Она заглянула в глаза мамы и не видела в них ничего, кроме тревоги. — Меня должны обижать? Кто, почему, зачем? У меня всё отлично. — Отлично… — облегчённо повторила Вайлет. Вновь прижимая к себе дочь, она задержала губы на её макушке, выдыхая в неё. — Пэгги, а чем ты занимаешься в мире духов? — Особо ничем, — Вайлет почувствовала, как шёлк её ночной сорочки колыхнулся, когда Маргарет пожала плечами. — Я наблюдаю за всеми вами. Вижу, что вы все очень напряжённые и расстроенные. Почему, если всё закончится хорошо? — Да, доченька, — говорила Вайлет. — Всё закончится хорошо. Папа другого не допустит. — Папа расправится со всеми плохими? — предположила Маргарет. — Он убьёт их? — Да, — улыбнулась Вайлет. — И останутся одни хорошие, Пэгги. Внезапно Маргарет отстранилась от Вайлет. У неё было очень серьёзное лицо. — Нет! Если папа убьёт всех плохих, то не останутся одни хорошие — останутся одни убийцы! Вайлет приоткрыла рот, не зная, что ей ответить. Вся грязь, которая попадала в чистую душу Маргарет, как правило, теряла все свои свойства, но иногда ей нужно было видеть разницу между спонтанным и необходимым. Вайлет глубоко вздохнула, подбирая слова — такие, чтобы не ранили, но и не превращались в сладкую ложь. — Пэгги, — тихо начала она, проводя ладонью по волосам дочери. — Мир иногда похож на сложную шахматную партию. Есть фигуры, которые угрожают нашему королю, и если их не убрать — игра будет проиграна. Наша игра, доченька. Папа играет в эти шахматы не ради удовольствия, а ради необходимой победы. Маргарет нахмурилась. — Но люди — это не фигуры. — Верно, — кивнула Вайлет. — Не фигуры, и папа тоже об этом не забывает. Пэгги… Представь, что ты видишь, как кто‑то пытается обидеть котёнка. Ты бы оттолкнула этого человека, даже если бы он был больше и сильнее. Ты бы сделала это не потому, что злая, а потому, что хочешь спасти беззащитного. — Но котёнок не станет драться в ответ, — тихо возразила Маргарет. Затем она помрачнела. — А эти вампиры станут. Да… Но, мам, но они просто не знают, наверное, что лучше быть добрыми. — Им не дано этого узнать, Пэгги, — вздохнула Вайлет. — Тогда мы скажем им! — воодушевилась Маргарет. — Может, если бы все поговорили с тем злым вампиром по душам, то не было бы никакой битвы! — Иногда приходится драться, чтобы больше никто не дрался. Не помогут разговоры, Пэгги, — мы говорим на разных языках. — Да, все люди говорят на разных языках, — согласилась Маргарет, кивая. — Это потому, что когда‑то очень давно они хотели построить башню до самого неба, но Богу это не понравилось, и он сделал так, чтобы все говорили на разных языках и не понимали друг друга. Квил и Рори так же не понимают друг друга — нужно что‑то сделать, чтобы они смогли достроить свою башню! Маргарет заговорила о Квиле и Рори, потому что действительно наблюдала за всеми. Её утро как раз началось с Квила. Она поймала его за завтраком — он пил большими глотками бурбон прямо из бутылки. Маргарет было грустно представить, какие бесы за ним гоняются, раз утро он начинает с такой тяжёлой артиллерии. Вообще, много о чём Маргарет нужно было поговорить с мамой, так как много чего она не понимала, но времени девочке не хватило. — Мамочка! — Что? — тихо спросила Вайлет. Она снова держала дочь в объятиях, не давая ей отодвинуться от своего материнского сердца. Но Маргарет выкрутилась и сказала: — Папочка проснулся! Он тебя будит! — Как? Уже… — Передавай мой большой привет! — Пэгги, но мы совсем мало пробыли вдвоём… — Мы всю жизнь проведём вместе! Я люблю вас! Реальность расплывалась перед Вайлет, как свежая акварель с каплями воды. Она уже не видела Маргарет, когда почувствовала её любящий поцелуй на щеке, но чётко слышала слова: — Хорошего полёта! Проснувшись, Вайлет увидела Эмбри. Тот склонился над ней в приступе тревожности, чью причину, возможно, вновь придумал сам. — Вэй, всё хорошо? Мне показалось, что ты сейчас заплачешь, — Вайлет глубоко вздохнула, прикрыв глаза, а Эмбри прилёг и мягко притянул её к своему боку, продолжая. — Тебе снилось что‑то плохое? — Любимый, мне снилось только хорошее. Вайлет тихим голосом пересказывала свой сон, с важной поправкой для Эмбри, что это не её фантазии, а личный визит Маргарет. Время шло, и тишина между парой становилась теплее. Эмбри не перебивал, просто впитывал каждое слово, будто пил родниковую воду после долгой жажды. Он услышал о Маргарет всё, что нужно: её упрямую веру в добро, способность видеть свет там, где другие замечают лишь тени, её недостроенные башни и, самое главное, что всё закончится хорошо. — Лапонька, — выдохнул Эмбри, когда Вайлет договорила. Этому прозвищу всегда было очень удобно в его рту. — Скорей бы она вернулась. — Она рядом, — ответила Вайлет, проводя пальцами по его щеке. Эмбри перехватил их, целуя. Дальше он в ответ погладил щеку Вайлет, но очень аккуратно, словно боялся стереть следы поцелуя Маргарет. Вблизи её нет, но она на связи, как радиоволна с устойчивым сигналом. — Это утро мне уже нравится, Вэй, — шепнул Эмбри в улыбку Вайлет. Та кивнула, соглашаясь, и утянула его в поцелуй. Позже Эмбри понял, что он не похож на пожелание сладких снов — скорей, на отказ от этого сна. Вайлет не останавливалась, лишь увеличивала количество своих поцелуев, которые перешли на шею и ключицы Эмбри. Она присваивала ими каждый его вздох. — Знаешь, любимый, — она прервалась, и Эмбри обнаружил её на своих коленях. Кончики волос женщины щекотно коснулись его лица, когда она склонилась к нему. — Даже если всё будет хорошо, мы должны сполна насладиться друг другом, ведь меня не будет целую неделю. — Согласен, — томно шепнул Эмбри, укрывая руку в волосах Вайлет. Мягкий чмок упал ей на висок, а шёпот сместился к уху. — Тогда у нас мало времени, моя девочка. Эмбри резко привстал и перевернулся. Теперь Вайлет была прижата им к кровати. Она тихо выдохнула и откинула голову, подставляя свою шею под ласку Эмбри. Ей казалось, что его губы были везде — потом перешли ниже, к вырезу шёлковой сорочки. Эмбри сжал в пальцах тонкие лямки, резко дёрнул — и ткань послушно сползла, обнажая грудь. Вся одежда Вайлет стремительно растаяла, как шипучая таблетка в кипятке. Когда Эмбри на миг прервал череду поцелуев, Вайлет вскинула руки, вцепившись в его футболку. Её дрожащие пальцы с трудом справлялись с тканью, и Эмбри помог — рывком стянул футболку и отбросил в сторону. Вайлет жадно впилась взглядом в его грудь, вздымающуюся от учащённого дыхания. Ладони сами потянулись к мышцам, бугрившимся под горячей кожей. Их взгляды встретились. И стало очень хорошо. Они накрылись этой ночью, спрятались в ней, как в тёплом одеяле, спасающем от любых кошмаров. Экономя мысли, чтобы осталось на обратный путь в реальность, Вайлет и Эмбри лишь испытывали чувства, а сердца так и скакали в их груди, вместе с ногами путаясь в простынях. В их шелест вмешалось глубокое дыхание пары, рваные рыки и стоны, копошившиеся по углам вместе с кусочками темноты. Вайлет развела колени, поддаваясь настойчивым движениям пальцев Эмбри. В этот раз он целовал её особенно жадно, по‑свойски, и она ощущала, как между ног уже становится болезненно‑сладко. Когда Эмбри на секунду отвлёкся на ненужный мир, доложивший о своём существовании яркой вспышкой грозы, Вайлет скользнула слегка вперёд, принимая в себя его такие шероховатые, но такие нежные пальцы. Эмбри утробно рыкнул, сминая простыню в кулаках, когда она грязно простонала прямо в его ухо. А когда Вайлет прижалась носом к его плечу, ей тоже захотелось зарычать от удовольствия. Запах Эмбри ударил в сознание, как ток. Густой, тёплый, мужской. Не парфюм, не отдушка, а именно он. Запах разогретой кожи, чуть солоноватый от пота, с терпкой древесиной, лесом. Запах её волка. А запах Вайлет… Свежий, чуть металлический запах ливня, только что обрушившегося на землю, переплетался с мягким ароматом лаванды — не резким, аптечным, а живым и полевым, с лёгкой горчинкой. И нежный, сливочный запах. Запах молока на коже Вайлет проявился тогда, когда она впервые стала мамой. Запах его нареченной. — Что бы ни случилось… Но мы навсегда вместе? Эмбри нежно поцеловал Вайлет в уголок губ и вошёл в неё размеренным толчком, заставляя любимую громко выдохнуть от горячего чувства наполненности. — Мы — навсегда. Эмбри продолжил, и вскоре на взмокшем теле Вайлет не осталось места, где не побывали его губы. Вайлет водила ладонями по его спине, ощущая знакомые изгибы, жар — его. Её мужчину. Её жизнь. Тени на стене дрожали в ритме их дыхания. Руки Эмбри скользнули к талии Вайлет, ощущая знакомые изгибы, родинки — её. Его женщину. Его жизнь. Они оба упивались друг другом, касаясь всего — от дыхания до взглядов, — из чего складывается навсегда.