40’

POV Аврора

За окнами снег сдавал свои позиции. Небо было голубым, нежным. Племя ходило и улыбалось. Птицы над ними пели. Весна, весна… Конец марта. Можно было идти, задрав голову, нежить щеки солнечным светом и хрустеть корочками льда на лужах. Только один раз я, выйдя на океан, не рассчитала возможности своего веса, из-за чего провалилась под лед. Старуха Дайра и напыщенный Джо-Джо, помнится, полночи потом пророчили мне страшное проклятье и, заодно, всему племени. На лед и правда выходить не стоило, а все остальные могли идти к черту. Мне и без них было больно. Мне казалось, что от этой боли я просто тупела. Все видела сквозь туман. Я словно не чувствовала себя вообще. Меня вне этой боли просто не существовало. Так и проходили мои дни, пока не сложились в три месяца. Имена соплеменников в 1935 году вечно скользили мимо моей памяти, как мелкая рыба мимо рваной сети. Я слышала их по десять раз на дню, а через минуту в голове оставалось только смутное ощущение, что этого человека звали либо как ветер в трубе, либо как треск ветки под сапогом. Мой мозг отказывался запоминать местных всерьез. Или, может, он просто слишком хорошо понимал, что, если запомнит, то признает, что я тут надолго. Из-за этого у такой растерянной, тормознутой и нелюдимой «Джилл» выросла новая ветка на уродливом дереве слухов. Проклятая Джилл не запоминает имен, смотрит мимо, изъясняется странными словами. Моя жизнь и без этого была унизительной. В продуваемом доме керосин вечно заканчивался не вовремя. Дрова сами в поленницу не шли и в печь тоже не прыгали. Воду я таскала ведрами туда, сюда, обратно. И рыба… Бесконечную рыбу я чистила, потрошила, снова чистила. Сети распутывала, латала, снова распутывала. После ручной стирки мои руки становились наждачной бумагой, а в самую холодную мартовскую ночь, воспользовавшись уличным туалетом, я заработала себе цистит. Лечилась прогорклыми травяными отварами и верой в светлое будущее. Утро, работа, ночь. Все по накатанной. Ко мне начал подкрадываться животный страх, что я действительно могу так прожить почти сто лет. Не увидеть ничего, кроме следующего ведра воды, следующей корзины рыбы, следующей стирки. Этот страх иногда подходил ко мне так близко, что я слышала его дыхание у виска. В мир духов я не выходила. Просто не было сил. Даже отчаяние требует топлива, а я сжигала себя на более приземленные нужды. К вечеру мне оставалось ровно столько души, сколько нужно, чтобы дойти до постели и не расплакаться вслух. Племя часто надо мной подтрунивало. Им было любопытно, насколько у проклятой Джилл длинные зубы и короткое терпение. Однажды какой-то молодой охотник подкрался ко мне со спины, пока я развешивала мокрую одежду, и громко хлопнул в ладони у самого уха. Я даже не дернулась, лишь хмуро обернулась. — Я проверял твою бдительность, — съязвил охотник. — Молодец, — в тон отозвалась я. — А свою давно проверял? В другой раз один взрослый, вполне сформировавшийся мужчина сцепился с мальчишкой из-за ножа для разделки рыбы. Мальчику было лет семь, от силы. Мужчина же вел себя так, словно ему тоже было семь, только без оправданий. Кто-то рядом примирительно заговорил, и я удивилась, как попала в точку. — Мальцу всего семь лет. Не поднимая головы от сети, которую я штопала, я вкинула: — Так у них с ним много общего. Одинаковый уровень умственного развития. После этого меня совсем стали сторониться, что меня полностью устраивало. Единственные, чьи имена я банально запомнила, были Дайра и Джо-Джо. Хотя мне запомнилась скорее их манера, такая же, как у меня, существовать рядом с соплеменниками, но ни с кем не вступать в отношения. Мы все проходили мимо живых и хорошо говорили только о мертвых. Я держалась за мысль о Квиле, по которому скучала до невозможности. О родителях, братьях и сестрах, о стае, о Бекке… Я не могла их увидеть. В моменты, когда мне становилось совсем невыносимо, я перебиралась мыслями к ним. Там я была счастлива. Это не убирало запах рыбы из волос и из-под ногтей. Но это давало мне комнату внутри себя, где никто не смел хозяйничать. Там были их голоса, которые не пугали и не требовали от меня ничего, кроме того, чтобы я не сдавалась. И я не сдавалась. Хотя до нервного срыва мне, наверное, оставалось полшага, пока пять месяцев спустя в этой выжженной, однообразной жизни не появился первый просвет. Началось все с бумаг. В резервацию нагрянули двое бледнолицых, с бумагами из конторы. Квилеты практически не знали английского. Я глянула в бумаги без интереса, зная, что я-то пойму каждое слово. И поняла. Вслух бледнолицые говорили одно, а в бумагах было другое. Племени обещали выплату за поставку, но в тексте мелко было вписано условие, по которому деньги могли удержать за «транспортные расходы», «обработку», «несоответствие качества» и еще десяток формулировок, придуманных специально для того, чтобы слово белого весило как железо, а слово индейца как дым. Подпись внизу просила согласия на все и не гарантировала ничего. Сначала на меня смотрели с обычным своим подозрением. Потом внимательнее. На квилетском языке я объяснила своим, что именно там написано. Тогда вожак попросил меня перевести его ответ на английский. В тот день я впервые за долгое время почувствовала себя легче. Полезной, что ли… К вечеру ко мне пришла женщина из соседнего дома с письмом от сына. Наутро — старик, которому нужно было ответить в контору. Потом еще кто-то принес квитанцию, кто-то уведомление, кто-то просто просил прочитать, что там о нем решили люди, которые никогда его не видели. А время шло. Мокло, коптилось; время пахло рыбой, дымом и отсыревшей одеждой. Я вставала и засыпала без снов. Весна незаметно перетекла в лето. Лето пожило немного на побережье, уступило место осени. В какой-то из месяцев меня отправили в Форкс с двумя письмами и списками покупок, завернутыми в ткань вместе с сушеной рыбой на продажу в местную лавку. Нужно было отнести одно письмо в контору, другое в почтовое отделение. Купить соль, мыло, керосин и иглы. Если хватит денег, еще немного муки. Форкс был застроен дощатыми домами, а вместо дорог там была грязь, усыпанная следами тяжелых сапог. Неподалеку шумела лесопилка. Лошади, телеги и редкие машины сновали вокруг. В моем Форксе даже уныние было современнее. Я зашла в лавку за мылом и керосином, и там, у кассы, рядом с банками гвоздей и коробками патронов, висел календарь. Самый обычный. Белый лист, черные цифры. Я посмотрела на дату и не смогла вздохнуть. Прошел год. Целый год… Я вышла из лавки с покупками и остановилась посреди улицы. Люди обходили меня. Я медленно огляделась. Вот на этом самом месте когда-то будет продуктовый магазин. Поодаль от него впихнут кофейню с вечно пережаренным кофе, а в углу, где сейчас только грязь и тележные следы, тетя Ким откроет свой цветочный магазин. Я свернула за угол, между лавкой и складом, в узкий проход. Прислонилась к стене и не выдержала. Заплакала. Как всегда, я стремилась унестись мыслями к близким, но сейчас сердце выбрало самый болезненный маршрут — к одному человеку. Квил… Вот Квил бы, если бы был здесь, не стал говорить ничего особенно умного или утешительного. Он бы сел рядом, приобнял меня, осыпал макушку поцелуями. Забрал бы у меня самый тяжелый пакет, не слушая возражений. Он бы не стал обещать, что все будет хорошо, потому что сразу был бы в этом уверен. Квила не было. Только я, мокрая стена, чужой век и слезы. Я сидела там, пока не стало стыдно перед самой собой. Это, между прочим, удивительно действенный механизм. Можно не верить в Бога, духов, судьбу, исцеление и человеческую стойкость, но мое внутреннее «ну хватит уже» всегда работало отлично. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. Потом достала платок, заставила себя дышать глубже и ровнее. Из Форкса я возвращалась сначала на старом грузовичке лесопилки; меня взяли в кузов вместе с мешками муки и ящиками консервов. Ветер бил в лицо, дорога трясла так, будто пыталась выбить из меня душу. Потом мне пришлось сойти раньше и идти дальше пешком — по мокрой тропе, между кедрами, по земле, которая чавкала под ногами. Когда я вышла в резервацию, то промокла насквозь. А эта резервация была еще совсем крошечной. От силы пять домов, поставленных впритык к лесу и океану. Я делила дом с тремя соплеменниками. Места не было вообще. Мне даже мысли приходилось держать ближе к телу, чтобы никто случайно их не задел. Я только подошла к дому, когда навстречу мне выскочила соседка, растрепанная и перепуганная. — Где ты была так долго? Неси воду. И полотенца. И ту банку со смолой, которая на верхней полке. И еще горький корень, он сушится у печи. — Ладно, — сказала я, отдавая ей пакеты. — И тебе привет. — Элиас опять не дышит как надо! А, сосед. Вот, значит, как его звали. Уже не помню, как долго он болел. Худел на глазах, горел, потом мерз, кашлял. Возможно, у него был рак легких. Квилеты считали иначе: в Элиаса вошло мокрое дыхание, или, иногда, тень глубокой воды. Никакая красота таких формулировок не снижала смертность. Лекарств не было, врачей не было, больниц не было. В племени были только всякие травы, корни, мокрые тряпки и очень ограниченное право на надежду. В соседнем доме я нашла банку с густой еловой смолой на тюленьем жире, схватила узелок с сушеным горьким корнем, в ведро налила воды из кувшина, который обычно использовался для умывания. В свой дом я вошла с уже усталым вздохом, догадываясь, что ничего хорошего не увижу. В комнате было жарко, душно, темно. Керосиновая лампа горела едва-едва. Элиас лежал на своей кровати у стены — с серым лицом, синими губами. Кожа его была мокрой от пота. Грудь поднималась тяжело и неровно. Джо-Джо стоял рядом, сжимая в руках край одеяла так, будто мог удержать им Элиаса в этом мире. Соседка металась между печью и кроватью. Я поставила воду на пол, протянула соседке полотенца, открыла банку со смолой. И тут Элиас вдруг захрипел глубже, резче. Он выгнулся, пальцы его сжались, глаза под веками дернулись. Джо-Джо выругался. Соседка вскрикнула. Я машинально шагнула ближе. Внезапно хрипы Элиаса прекратились, и судорога сошла. Он осел назад на кровать и закрыл глаза. Ну вот и все. В комнате стало так тихо, что я услышала, как в печи треснуло полено. — Нет, — сказала соседка, и в этом одном слове уже было начало паники. — Элиас? — Джо-Джо тронул его за плечо. — Элиас! Я не успела ни подумать, ни что-то толком почувствовать, потому что в следующее мгновение Элиас резко вдохнул. Словно только что вынырнул из воды. Глаза его распахнулись… Совсем другие. Он смотрел не мутно, не лихорадочно, не как больной. Он смотрел растерянно и дико. Его взгляд метнулся по потолку, по стенам и остановился на нас. — Какого черта?.. — прохрипел он. Соседка отшатнулась, а Джо-Джо перекрестился бы, если бы был католиком. — Где я? — спросил Элиас. Потом еще быстрее, с нарастающим ужасом: — Это Ла-Пуш? Я в Ла-Пуш? Чей это дом?.. — он закашлялся, зажмурился. — А почему нет света?.. Это что? — его взгляд метнулся к керосиновой лампе. — Это лампа? — Он бредит, — выдохнула соседка. — Его унесло, — добавил Джо-Джо. — Нет, — сказала я слишком тихо. Они оба обернулись ко мне, но я уже не видела их. Передо мной на кровати лежал не Элиас. Тело — да. Худое, измученное, мокрое от лихорадки тело Элиаса. Но смотрел из него кто-то другой. Кто-то, кого я… возможно… знала. И от этой мысли меня пробрал такой шок, что слезы, пережитые в Форксе, вдруг показались мелкой предварительной разминкой. «Элиас» снова задышал рвано, озираясь, как зверь в капкане. — Послушайте, — сказал он, — если это розыгрыш, то он ужасный. А если нет, то я бы очень хотел понять, почему я снова жив. Я обошла Джо-Джо, мягко отодвинула соседку и села на край кровати. Сердце билось так, словно собиралось выскочить из меня отдельно и начать задавать вопросы первым. Я смотрела в лицо «Элиаса», зная, кто на самом деле скрывается за ним. — Стайлз, да? Да, это был он. Только Стайлз мог сначала посмотреть на меня осознанно, а потом — тупо. — Да, а… а ты? — Это долгая история… Все в порядке, — добавила я для остальных. — Уверена, с Элиасом все хорошо. Он победил страшный недуг. Давайте я помогу ему прийти в себя. С бумагами же помогла, так вот помогу и тут. Это был, надо признать, достойный аргумент. В глазах соседки и Джо-Джо я, человек, умеющий не ставить крестики вместо подписи, вполне могла владеть и другими чудесами. Соседка поставила у кровати ведро с водой и, оглянувшись на меня так, будто уже заранее решала, какой старухе в племени первой перескажет произошедшее, вышла. Джо-Джо задержался дольше, хмуря брови, и потребовал: — Если дух из него полезет, кричи. — Непременно, — кивнула я. — С подробностями. Дверь закрылась. Стайлз посмотрел на меня, я — на него. Я его искренне любила и всей душой ненавидела. Это неудобное сочетание чувств не помогало мне ни думать, ни сохранять достойное выражение лица. Стайлз моргнул первым. — Ладно, — прохрипел он. — Либо я снова умер, либо у меня психоз, либо я снова умер, и у меня психоз. — А я Рори. Так, к слову. Я увидела, как по его лицу — чужому лицу Элиаса, истощенному, с ввалившимися щеками — пробежало изумление. — Да ну, — выдохнул он. — Не может быть. Правда… Рори? — К несчастью для тебя, да. Теперь Стайлз уставился на меня так, будто я была спасательным кругом. — Ты… — он судорожно вдохнул. — Ты настоящая? — Более или менее. На ощупь проверять не советую, у меня тяжелый день. Он закрыл глаза, открыл снова, уставился в потолок, потом опять на меня. — Нет. Подожди, подожди. Если это ты, то… — Стайлз оглянулся по комнате еще раз, уже внимательнее, цепко. — Где мы? Почему я вообще что-то чувствую? Я же был вампиром, а сейчас… Почему я не в своем теле? — Да, ты в чужом теле, а еще — в другом времени, — сказала я. Стайлз приподнялся на локтях — зря, потому что сразу побледнел еще сильнее и закашлялся. Я поддержала его за плечо и осторожно усадила обратно. Я была очень рада, что Стайлз здесь. Но я скорее почищу зубы битым стеклом, чем признаюсь в этом вслух. — Не дергайся, — сказала я. — Это тело и без того не в восторге от твоего присутствия. — Мое присутствие, поверь, тоже не в восторге, — прохрипел он. — Где мы? — В Ла-Пуш. Повисло молчание. Я вздохнула и села поудобнее на край кровати. — Сейчас не наше время, — начала я. — Вообще не наша эпоха. 1936 год. Да, мы в резервации, только она еще совсем крошечная. Твоя душа, сознание, называй как хочешь, теперь в теле человека по имени Элиас. Он болел. Видимо, слишком сильно. И в какой-то момент просто освободил помещение. Стайлз молчал. Я видела, как он пытается понять каждое слово по отдельности, потом связать их вместе и не сойти с ума от получившейся конструкции. — Нет, — сказал он тихо. — Нет, это не… Так не бывает. — Ты сейчас споришь с фактом, лежа в двадцатом веке в теле умирающего квилета. — Рори, я серьезно! — А я что, нет? — И ты так спокойно реагируешь? — А что мне теперь, сесть и обосраться? Стайлз уставился на свои руки. Худые, темнее, чем он помнил, с выступающими костяшками, с потрескавшейся кожей. На них были чужие линии жизни, и теперь ему как-то предстояло по ним жить. — Это не мое тело, — дошло до него наконец. — И ты не в своем теле, — дошло вдвойне. Стайлз резко поднял голову. Он перестал метаться взглядом. Просто сидел, дышал и смотрел в одну точку с пустым выражением лица. Я дала ему щедрых несколько секунд. — Зато теперь ты снова жив. Он медленно перевел глаза на меня. Я подалась ближе. — Слушай сюда, Стайлз. Я не знаю, кто именно и зачем решил закинуть тебя сюда. Но раз уж тебе дали второй шанс на жизнь, будь добр его не проебать. Стайлз открыл рот. Закрыл. Снова посмотрел на свои руки. Потом неожиданно издал короткий, сорванный, неверящий смешок. — Я не верю. Он снова хрипло рассмеялся, тут же закашлялся, сморщился и прижал ладонь к груди. Вот она, та самая цепная реакция: шок, отрицание, ужас, бессмысленное сопротивление факту, нервный смех. До принятия, впрочем, было еще далеко. Я смотрела на Стайлза и совершила ошеломляющее открытие: можно находиться рядом с ним и при этом не желать его убить. Напротив, я всерьез боялась умереть от счастья просто потому, что рядом оказался хоть кто-то знакомый. — Ладно, — проговорил Стайлз, втягивая воздух медленно и осторожно, как будто учился заново. — А что дальше, Рори? — Начинай привыкать к тому, что для всех ты Элиас. — Какое тупое имя. — Да, прямо твое. Все в тебя. Не парься, Стайлз. Мы прорвемся. Стайлз поднял на меня глаза. В них все еще был страх — куда же без него — но уже не тот беспомощный, беспорядочный ужас первых минут. — Мы? — переспросил он тихо. Я фыркнула и закатила глаза. Пусть не обольщается. Это не трогательное примирение под звуки скрипки. Просто я здесь, он здесь, и нам в любом случае придется иметь дело друг с другом. За дверью кто-то прошел, и половицы скрипнули. Ветер ударил в стену, в печи тихо треснуло полено. Я поднялась на ноги. — Сейчас я позову соседку и скажу, что ты жив-здоров. Ты будешь молчать и выглядеть измученным. И, пожалуйста, не брякни что-нибудь в духе: «Где здесь ближайшая розетка?» Я уже дошла до двери, когда Стайлз окликнул меня: — Рори. Я обернулась. — Мы справимся, — сказал он. — И я помогу тебе. Я сделаю все, чтобы исправиться. Я кивнула. — Вот и хорошо. Теперь, Стайлз, я не против, чтобы ты помог. Что ж… теперь у нас обоих новая жизнь. Пусть Стайлз теперь думает вместе со мной, как сделать ее лучше. Может, хоть раз научится думать вовремя. Жизнь шла дальше. Стайлз — то есть, разумеется, Элиас — присоединился к ней. Сначала я ожидала от него либо бесконечной паники, либо нервного срыва. Но он удивил. Опять. Стайлз радовался каждому дню. Его восхищало буквально все: воздух, пахнущий деревом, дымом и океаном; копченый вкус рыбы; редкое солнце, от которого он щурился. Стайлз каждый вечер бродил по берегу и чувствовал под ногами жизнь. Человеку, снова ставшему живым, отсутствие цивилизации прощалось удивительно легко. Практической пользы племени от этого «Элиаса» первое время было немного. Дрова он рубить не умел, рыбачить не получалось, любая другая работа тоже давалась ему с трудом. Зато Стайлз умел разговаривать, слушать, смешил детей и умилял стариков. Это обезоруживало в любом веке. Племя, в общем, определило его в отдел мистических происшествий. «Элиас» был тяжело болен, потом и вовсе умер, а затем вдруг воскрес — словно остался недоволен работой небесной канцелярии. После такого от него уже как-то не требовали ловко вязать сети. — Они считают меня верховным духом, — сказал мне однажды Стайлз, когда какая-то тетка в третий раз сунула ему лишний кусок лепешки для восстановления сил. — Я тоже хочу еще лепешку. Мне, очевидно, и вправду стало легче и сытнее от присутствия Стайлза. Но продолжать жить, держась только за эту радость, уже не получалось. Я вроде бы не тонула, но шла в никуда. В тот день мы выбрались в Форкс по делам: купить соль, керосин, еще иголок, немного мыла и ткань подешевле, если повезет. Не повезло, конечно. Мы обошли все места, которые могли себе позволить, и выяснили, что позволить себе можем немногое. Позже завернули в закусочную. Дождь усилился. Я, с утра ничего не евшая, уже начала смотреть на прохожих с гастрономическим интересом. Когда мы вошли, то невольно остановились. Никто, конечно, не вскочил и не ткнул в двух индейцев пальцем, но свои короткие, едкие взгляды мы получили. На нас косились, как на плохую погоду. Лично мы вроде ни в чем не виноваты, но день от нашего присутствия лучше не становился. Потом мы подошли к длинной стойке, где принимали заказ. Официантка, поджав губы, спросила: — Чего вам? Я мысленно пересчитала монеты в кармане. — Два кофе и одну тарелку тушеного мяса. Хлеб отдельно оплачивается? — По два ломтя. — Давайте. Сделав заказ, мы заняли маленький столик у окна. Стайлз снял промокшую куртку и улыбнулся. — Мне нравится это место. — Тебе все нравится. — Да, — снова улыбнулся он. Нам принесли две кружки черного кофе и тарелку тушеного мяса с картошкой. Мяса там было примерно столько же, сколько удачи в моей биографии. Хлеб оказался черствоватым, зато горячим. Мы поделили его пополам, а тарелку выдвинули в центр стола и дружно навострились в нее вилками. Некоторое время мы ужинали под шум воды, бегущей с крыши. Где-то в углу потрескивало радио. Стайлз обмакнул хлеб в подливку и вдруг спросил: — Ты правда уверена, что надолго здесь? Я откинулась на спинку стула, и та немедленно выразила недовольство скрипом. — Скорее всего. Мне в любом случае нельзя прожить жизнь совсем без цели. — И какие идеи? — Стайлз смотрел на меня во все глаза. Идеи у меня были. — Я не закончила универ. Значит, могу закончить его здесь, снова поступлю на психологический. И вообще… — я повела рукой в сторону окна. — Это же старый мир. Настоящий. Я хочу его увидеть. Стайлз смотрел на меня внимательно, не перебивая. Это, кстати, один из главных признаков серьезности происходящего: если Стайлз замолчал добровольно, значит, он начал думать. И в этот раз подумал хорошо. — Ты понимаешь, что скоро начнется война? Я замерла с кружкой в руке. Война… — Точно. Я совсем забыла. Война, которая начнется в 1941 году, пошатнет весь мир. А потом мир еще долго будет делать вид, что оправился. Сначала вспыхнет Европа, потянет за собой Советский Союз. Достанется еще множеству стран, а Америка до последнего будет смотреть через океан с уверенностью человека, которого чужой пожар не касается. Но война ввалится и сюда — с призывом, эшелонами, похоронками. Я, конечно, знала это. Вилка в моих пальцах вдруг стала тяжелее. Я слишком ясно представила, как мальчишкам выдадут форму раньше, чем мозги; как на войну будут забирать всех мужчин, не особенно интересуясь происхождением. У тел происхождения нет. Страну сначала ударит страхом, потом поднимет промышленной лихорадкой, а в конце концов она начнет считать потери и делить достижения. Стайлз же, вопреки теме, вдруг посветлел. — У меня есть гениальная идея, — сказал он, наклоняясь ко мне через стол. — Это ничем хорошим не закончится? — съязвила я. — Не, подожди. Слушай. Я помню еще по школе: когда Штаты по-настоящему вошли в войну, акции компаний, связанных с военным производством, взлетели. Авиация, корабли, сталь — вся эта индустриальная жуть. Все рвануло вверх. Я посмотрела на него поверх кружки. — Строишь финансовый план на основе мировой катастрофы? — Да. Стайлз уже окончательно загорелся этой мыслью — я видела это по глазам, по интонации, по тому, как оживленно заходили его руки над столом, едва не смахнув хлеб. — Серьезно, Рори. Подумай. Если мы сумеем подзаработать хоть что-то, то к началу войны можно будет купить немного акций. Если угадать с компаниями, получится нормальная сумма. Очень нормальная. Стайлз говорил всерьез. Он предлагал нам инвестировать в будущее, о котором мы знаем слишком много, чтобы притворяться честными людьми. Хотя честные люди вообще либо бедные, либо мертвые. Идея Стайлза мне понравилась. Деньги были нужны всегда: на жизнь, на одежду, на дорогу, на учебу, на любой шанс выбраться чуть выше уровня «не умерли на этой неделе — уже достижение». Если будущее все равно катится к войне, можно хотя бы попытаться стряхнуть с его колес пару монет. Я поставила кружку на стол. — Какие компании? — Ну… — Стайлз на секунду задумался. — С ходу все не назову. Но авиация точно. Самолеты. Кораблестроение. Сталь. Может, химия. Что-то крупное, что начнет штамповать для армии все подряд. Я медленно кивнула. — Да, это хорошая идея. Лицо Стайлза сделалось таким довольным, будто он только что лично изобрел деньги. — Я знаю. Я снова посмотрела в окно. За ним шло время, которое у нас еще впереди. До начала войны оставалось чуть меньше пяти лет. От этой мысли меня передернуло. Пять лет… не вечность, конечно. Срок мог быть и хуже. Но когда ты сидишь в дешевой закусочной в Форксе, в промокшей юбке и с капиталом, который не впечатлил бы даже карманника, эти пять лет выглядели почти как дополнительное издевательство. — Только есть одна проблема, Стайлз. — Кроме мировой бойни? — Кроме нее, да. Нам сначала нужно где-то взять деньги. Найти работу. Стайлз откинулся на спинку стула. — Ну… да. Я серьезно посмотрела на него. — Нас не возьмут куда угодно. Да нас вообще почти никуда не возьмут. Мы из резервации. Даже если и возьмут, то кем? Тебя? Бревна в лесу валить? Ты недавно одному полену проиграл. — Это было большое полено, — Стайлз неловко улыбнулся. — Ну да. Конечно. — Ладно, — он вздохнул. — Меня не везде возьмут, а тебя? Может, в магазин? Или к кому-нибудь в дом? Я разломила последний кусок хлеба пополам и протянула часть Стайлзу. — Будем искать, — сказала я. — Хоть что-нибудь. Любую возможность. Он взял хлеб и серьезно кивнул. — Найдем. Мы доели наш скромный обед, расплатились почти всеми монетами, которые не были зарезервированы на ткань, и вышли обратно в сырую серость Форкса. На нас снова посмотрели. Дождь так и не закончился. Работу мы искали упорно. Форкс не распахнул нам объятий. Нас выслушивали, окидывали взглядом, в котором уже содержалось готовое «нет». В зависимости от воспитания это «нет» облекали либо в вежливую, либо в грубую форму. Иногда встречались и более изобретательные вариации. Одна хозяйка пансиона посмотрела на меня и сказала: — Мне нужен аккуратный работник. — А вы что, до этого с медведями работали? Стайлзу приходилось не легче. На него смотрели как на человека, у которого, возможно, есть глаза, ноги и даже довольно симпатичное выражение лица, но крайне сомнительное право на зарплату. В лес его брать не хотели, и, будем честны, это было едва ли не единственное проявление общественной мудрости, которое я тогда искренне оценила. Стайлз с топором — это плохо. Для всех. Первые месяцы поисков работы прошли в унизительной географии отказов. Мы ходили от лавки к лавке, от двора к двору. Вечером возвращались в резервацию промокшие, злые и уставшие. В итоге работа нашлась не там, где мы ее искали, а там, где до нас просто никому особенно не было дела. Стайлза взял на подхват старый хозяин лавки в Форксе. У него разболелась спина, племянник спился, а мешки с мукой, коробки с консервами и керосиновые бочки не проявляли ни малейшего уважения к чужим семейным обстоятельствам. Работа была разношерстная и универсальная: принеси, подай, иди к черту и не мешай. Платили ему мало. То есть совсем мало. Эту сумму приличный человек постеснялся бы называть деньгами. Но другого не было. Я тоже досталась не человеческой симпатии, а хозяйственной необходимости. Мне перепала стирка у одной вдовы, потом штопка у другой, затем уборка в доме местных мажоров. Позже добавились шитье, подшивка, починка детских вещей, бесконечные мелкие поручения — все то, из чего бедные люди строят свои дни, как птицы строят гнезда. Из всего подряд. Очень быстро выяснилось, что полноценной работы у нас нет. У нас есть комок работ, кое-как слепленных между собой, и если отпустить хоть одну, вся конструкция начинает трещать. Свободного времени не осталось. Дела в резервации тоже требовали своего. Дни были забиты до отказа, а ночи, если везло, уходили на сон. Через год у нас скопилась какая-то сумма. Денег было немного. Что, в общем, неудивительно. Я пересчитала монеты и бумажки три раза подряд, села на край кровати и разозлилась. — Хоть что-то, — подбодрил Стайлз. — Издевательство, — процедила я. — Вот что это. Племя жило от одной проблемы к другой, не тратя времени на пафосные переходы. То шторм срывал кому-то часть крыши. То болели дети. Лодки тонули, урожай выходил скудным. Вспыхивали какие-то болезни, старики падали и уже не вставали. Постоянно приезжали разные бледнолицые — с кучей очередных бумаг. Проблем было много. Даже мелких. Новой одежды, например, у меня так и не появилось. Я перешивала и штопала старую, латала дырки в чулках и носках. Ремень на юбке уже держался на честном слове. Холод, ветер, дешевая щелочная дрянь вместо мыла, вечная стирка вручную — и мои руки совсем иссохли. Лицо тоже не отставало. Щеки стягивало так, будто природа решила меня законсервировать. Волосы потускнели, а потом начали спутываться с таким энтузиазмом, словно собирались покинуть меня организованной группой. Поэтому я начала варить себе всякое. Сначала из чистого отчаяния, потом из злости, а дальше уже из профессионального интереса. Первые попытки были чудовищны. Пытаясь сделать крем, я растопила жир, добавила воск, какой-то травяной настой, каплю масла, все это тщательно перемешала, остудила — и получила субстанцию, от которой мое лицо покрылось мелкими язвами. Первый шампунь тоже не удался. Я боялась, что облысею, а больше недели пахла грязью и яйцами. Стайлз поддерживал меня как мог: — Зато тебя всегда можно найти по запаху. Я упрямилась. Меняла травы, настои, пропорции. И в какой-то момент оно вдруг начало работать. Руки действительно стало увлажнять. Лицо перестало стягивать. Волосы стали мягче, послушнее и даже перестали пахнуть дерьмом. Потом одна из женщин в резервации попросила чуть-чуть моего крема. За ней пришла другая. В благодарность они дали мне по паре монет. Так я поняла, что внезапно вышла на крошечный, но все же заработок. Я радовалась. Но, впрочем, радоваться стабильно не получалось. Тоска не зависела от занятости. Можно было вымотаться до дрожи, ночью рухнуть без сил — и все равно обнаружить, что внутри у тебя достаточно места для боли. Я скучала по родным. Иногда это накрывало внезапно: услышав в Форксе детский смех, я вспоминала Пэгги, Эллу или Томми. Оборачивалась на звук, а там какого-нибудь ребенка за руку вел папа. Папа… Мама шла рядом и улыбалась… Мама… А еще был Квил. Он уже не лечился ни усталостью, ни даже злостью, которой я, как могла, щедро поливала все вокруг в порядке самообороны. Нет ничего хуже, чем мерзнуть в пустой кровати. На холодной простыне мое тело помнило его тепло. Иногда я просыпалась среди ночи с совершенно животным, бессмысленным ощущением, что, если протянуть руку, там должен быть Квил. Его плечо. Спина. Сонное недовольство. Живое присутствие. Но пальцы находили только складку одеяла и воздух. Так прошел год. И еще год. И еще год, после чего время перестало спрашивать, готова ли я к следующему сезону. Вокруг меня сжимались годы. Запускали клыки в горло, вытягивали из меня силы. Европа тем временем уже горела. Газеты, радио, слухи, разговоры в лавках — все это постепенно насыщалось войной, как ткань насыщается водой. Америка пока отвечала, что это безумие, конечно, ужасно, но океан для того и придуман, чтобы между вами сохранялась приличная дистанция. Мы со Стайлзом продолжали откладывать все, что могли. А потом и все, чего не могли, но все равно откладывали. Мелочь шла в банку, бумажки прятались отдельно. Что-то приносила моя самодельная косметика, что-то наши бесконечные подработки. Сумма росла медленно, но все-таки росла. Наконец денег стало достаточно для серьезного риска. — Пора, — сказал Стайлз однажды вечером, пересчитав наши накопления. — И я уже устал тянуть. Мы решили, что в Сиэтл поедет он. Во-первых, у него было меньше шансов начать драку с брокером на третьей минуте разговора. Во-вторых, он лучше держал в голове названия компаний, цифры и весь тот список промышленного греха, в который мы собирались вложиться ради будущего. Авиация. Сталь. Судостроение. Я собрала вещи Стайлза в маленькую сумку. Он ушел рано утром, в сером свете, пока наш олимпийский полуостров только готовился как следует зевнуть. — Осторожнее в городе, — сказала я на прощание. Стайлз усмехнулся, но потом вдруг стал серьезным, коротко сжал мое плечо и сказал: — Я вернусь быстро. Я кивнула. И опечалилась. Ждать — занятие унизительное. Особенно если ты и так всю жизнь, в каком-то смысле, только этим и занимаешься. Пока Стайлза не было, я работала как заведенная. В резервации снова кто-то заболел. У старухи Бетси начались боли в груди. Мальчишка рассек ногу на берегу. Одной женщине нужно было срочно перешить пальто старшей дочери на младшую, потому что денег на новую ткань не предвиделось даже у Господа. Я действовала на автомате, а внутри у меня все время тонко, натянуто звенела проволока ожидания. Новости я слушала урывками. Война подбиралась к Америке все ближе. А потом настал роковой день. С утра я помогала у костра, потом вернулась домой — закончить настой для волос и заштопать собственный чулок. Ближе к полудню я услышала радио с улицы. Не все разобрала, только главное: «Перл-Харбор». Эти слова ударили в меня, как дверь, сорванная ветром. Война пришла к нам. Люди выходили из домов. Мужчины сбивались в кучки, говорили быстро, громко, перебивая друг друга. У кого-то было лицо, как перед дракой. У кого-то как перед похоронами. Из открытых окон хрипело радио, будто простудилось от ужаса. — Заберут тебя? — Заберут. — Духи, заберут… И тебя, и тебя… Всех заберут. Услышав, как испуганные женщины повторяют это снова и снова, я вдруг поняла, что мы со Стайлзом умудрились не додумать самое очевидное. Его тоже заберут. Я бросила чулок, иглу, вообще все — и вылетела из дома. Стайлз как раз возвращался. Я увидела его у поворота, с сумкой через плечо. Понеслась к нему и перегородила дорогу. — Идиот, — поздоровалась. — Ты ведь тоже не подумал, что пойдешь на войну? — И я рад тебя видеть, — отозвался Стайлз. Он вгляделся в мое бледное лицо и перестал улыбаться. — Ну да, Рори… Это же очевидно, что меня заберут. А ты что, не знала? — Видимо, ты очень хочешь на войну. Долбоеб. Я вцепилась в его рукав, пытаясь утянуть его в лес. — Никуда ты не пойдешь. Ты вообще весь состоишь из причин тебя не брать. — Хорош, — хохотнул он, запрокинув голову. — Я серьезно, Стайлз! Он осторожно, но твердо высвободил рукав из моих пальцев. — Я все купил, — сказал он, будто это было сейчас важнее. — Через брокера. Бумаги здесь. Он похлопал по внутреннему карману куртки. — А на войну я вообще-то сразу собирался идти. Я уставилась на него так, будто он только что сообщил о намерении добровольно лечь под поезд. — Конченый, — выдохнула я. — Мы не для того пять лет жрали нищету, чтобы ты теперь пошел умирать за государство, которое с трудом признает, что ты вообще существуешь. Стайлз дернул плечом. Потом очень спокойно сказал: — Я не хочу умирать за государство. Я хочу, если уж совсем честно, чтобы от моей второй жизни было как можно больше жизни. — От тебя уже есть польза. — Тебе — да. Но ты не единственный человек в мире. — И это, по-твоему, аргумент?! — Война продолжится, — Стайлз пожал плечами. — Со мной или без меня. И если уж мне посчастливилось заранее знать, что она сожрет полмира, то сидеть и прятаться в кустах, пока другие идут умирать, как-то… паршиво. Я хотела возразить сразу на десяти языках, которых не знала. Хотела ударить его. Хотела трясти за плечи, пока из него не вывалится вся эта благородная дурь, как из сломанной жестянки. Но Стайлз уже смотрел не на меня, а чуть мимо — туда, где начиналась новая национальная истерика, бодрая и патриотическая и совершенно не интересующаяся тем, кого именно ей предстоит ломать. — Послушай, — сказал он тише. — Если меня все равно возьмут, я лучше пойду сам. Пока могу выбирать хотя бы что-то. Стайлз вынул из кармана сложенные бумаги бережно, как что-то хрупкое, и протянул мне. — Сохрани это. Когда акции пойдут вверх, а они пойдут, мы оба это знаем, разберешься, продашь, заберешь деньги. Уедешь. Я выхватила бумаги, потому что иначе их унес бы ветер. Сжала так крепко, что острый край впился в ладонь. — Если ты умрешь, — сказала я, — я тебя убью. Стайлз снова коснулся моего плеча, а потом, помедлив, обнял меня. Крепко. — Еще раз прости, Рори. За все, что я натворил. — А еще ты можешь извиниться за другое свое вранье. — За какое? Я без особого размаха, но от души ударила его в плечо. — Пока я болталась в прошлом у родителей, то поинтересовалась, как там отец Стайлза. Раз уж он, по твоим словам, учился с моими в одном классе. Только нихуя он с ними не учился. Ни рядом, ни мимо. Так что у меня вопрос: откуда ты тогда знал, какими были мои родители в школе? А? Стайлз отвел взгляд и потер шею — верный признак того, что сейчас из него полезут неловкие признания. — Ну, скажем так… я немного покопался. Поболтал с местными взрослыми, со стариками. — То есть ты собирал досье на мою семью? — Ну что сразу досье, — пробормотал Стайлз. — Просто интересовался, и все. — Зачем? — Хотел знать о тебе как можно больше. Мы же дружили. Я фыркнула. — Ну ты и псих ненормальный. Стайлз с явным облегчением хмыкнул. — Как есть. Потом он махнул рукой вперед, предлагая нам в последний раз пройтись вместе по этим дорогам. Я опустила глаза и буркнула: — Потом подойду. Оставь меня. Стайлз вздохнул и послушался. Ушел делать хорошее, как и собирался. Я осталась стоять под серым небом, вжимая в ладонь бумаги в будущее, купленные ценой нашего прошлого. Домой я пошла медленно. Нужно было спрятать бумаги, пересчитать оставшиеся деньги и тщательно выяснить у Стайлза, где именно продавать эти акции, когда они вырастут на человеческой крови, как сорняк. Еще нужно было закончить чулок, доварить новый крем, натаскать воды, не забыть про старуху Бетси и не развалиться прямо на тропинке. В общем, нужно было жить. Стайлза забрали быстро. Я только снова позволила себе привыкнуть к тому, что он рядом, как он опять ушел. Гад, наверное. На перепутье дорог резервации и Форкса он целовал меня в лоб, в висок, куда-то в волосы. Просил: — Долго не провожай. — Еще чего, — фыркнула я. — И так уже на тебя нагляделась. Он криво усмехнулся, понимая, что это и есть нежность в моем исполнении. — Рори… — Иди уже, Стайлз, — перебила я. — Пока я не передумала и не стукнула тебя чем-нибудь по голове. Он кивнул. Хотел, наверное, сказать что-то еще, но не сказал. И правильно. Иногда слова не нужны. Когда фигура Стайлза растворилась в утренней сырости, я еще немного постояла, глядя туда, где его уже не было. Потом пошла домой. Но дома меня хватило минут на пять. На шестой я села на пол, уткнулась лбом в край кровати и заплакала. На седьмой уже вытирала лицо рукавом шерстяной туники и думала, когда уезжать мне самой. Медлить с отъездом я не собиралась, да только быстро выяснилось, что никто меня отпускать не хочет. Стоило мне всего раз — раз! — заикнуться, что я бы хотела уехать и выучиться, как старожилы племени моментально закудахтали вокруг меня так, будто я не девушка, а последняя курица в деревне, решившая сбежать из курятника. Предрассудки жрали старую резервацию, пытаясь проглотить и меня. И едва я услышала от Дайры: — Уже за двадцать тебе перевалило, а замуж так и не вышла! Как тут же вскочила, вскинув ладонь, и твердо объявила: — Я лесбиянка. После последовавшего скандала и обещаний молиться за мою грешную душу я поняла: уезжать придется тайно. И как можно скорее. Это вообще было не мое племя, и даже будь у нас нормальные отношения, прощального вечера все равно бы не случилось. С побегом все сразу пошло не так. Ночью океан, пробираясь сквозь зеленые прорехи леса, угрюмо и лениво ворчал, будто переворачивался во сне с боку на бок. Я быстро шла по тропам, сжимая в руке маленький узел. Вещей у меня было немного. Я уже почти сошла с тропы, ступила на подобие дороги, когда из темноты выступила фигура. Я дернулась и замерла, готовая, если что, пустить в ход и ногти, и зубы. — Тихо, — сказал знакомый голос. — Это я. Я всмотрелась и с облегчением выдохнула. — А, это ты, Нокс. Напугал. Нокс подошел ближе. Совсем молодой, не слишком высокий, ладно сложенный парнишка, чье имя я, к собственному удивлению, запомнила. Все остальные у меня до сих пор перемешивались в голове в приличную кашу. — Ты куда? — спросил он, хотя по узлу в моей руке и по выражению моего лица вопрос, конечно, был риторический. — На прогулку. Нокс вздохнул. — Джилл, не надо сбегать. Он шагнул еще ближе, заступая мне тропу. — Тебя хватятся. — Так не хватайся, — я пожала плечами. — Джилл… Не уходи так. Я вскинула голову. Лунного света почти не было, но и того хватало, чтобы разглядеть его взволнованное лицо. Меня даже радовало, что моим преследователем оказался именно Нокс. Стайлз как-то рассказал, что после одного вонючего вечера совместной чистки рыбы Нокс спустя какое-то время влюбился так сильно, что ни о чем, кроме меня, думать уже не мог. Смотрел на все моими глазами и охотно исполнял любые мои желания. Да, это было так. Да, сейчас это было мне на руку. Я переступила с ноги на ногу, сцепила руки за спиной и посмотрела на Нокса с натужными сердечками в глазах. — Ну пожалуйста, — заговорила я мягко-мягко. — Сделай вид, что ты меня не видел. Я же уезжаю учиться, дорогой, а не просто сбегаю. Я подошла к нему на полшага ближе. Он молчал и краснел. — Я хочу уехать туда, где смогу жить так, как хочу. А я всегда хотела жить в большом городе. Нокс уставился на меня так, будто я предложила ему собственными руками перевернуть каноэ посреди шторма. — Ты с ума сошла? — изумился он. — В больших городах опасно! Ты там ничего не знаешь! — Ну так для этого я и еду, Нокс. Все, хватит, — я притворно вздохнула. — Отпусти меня и никому не говори, что видел. — Тебя будут искать! — На здоровье. — И найдут! — Нет, — хмыкнула я, уже откровенно потешаясь. Если бы в племени сейчас были волки — тогда да. Тогда бы меня нашли где угодно. По запаху, по следу, по моему дурному характеру. Но волков не было. Последним был Эфраим Блэк, а следующим станет Сэм Адли. Очень, очень нескоро. Пройдет целый век тишины. Так что нет, меня не найдут. Но Нокс этого не знал. Я смерила его внимательным взглядом, уже без игры. Все индейцы казались мне похожими. Не одинаковыми, нет, но будто из одной палитры: темные волосы, темная кожа, темные глаза. Но в Ноксе было что-то еще. Какой-то знакомый прищур. Настолько знакомый, что я спросила, сама не ожидая, что мне вдруг станет это интересно: — Нокс, а напомни свою фамилию? — Лейхот. — О… Ну и ну… — Что? — он растерялся, слушая мой тихий смех. — Ничего, — я покачала головой. — Просто… вот это да. Предок моего дяди. Ну надо же. И такой же упрямый… Самый настоящий предок-предок. Я невольно вгляделась в Нокса внимательнее, будто на его лице и правда можно было разом прочитать всех будущих Лейхотов, на много поколений вперед. Но следующая мысль мигом согнала с меня веселье. Если здесь был Лейхот… значит, здесь все это время были и другие. Беркли — мамина линия. Кэмероны, Адли, Блэки, Клируотеры. Коллов, конечно, не было… бабушка приехала из другого племени. Но остальные… остальные ведь были здесь всегда. Предки тех, кто мне дорог. Выходит, мои близкие все это время были рядом, а я просто не замечала. И Атеары тоже. — Возвращайся домой, Джилл! — Нокс, меня в ближайшее время выдадут замуж, если я не уеду. Ты и сам это знаешь. Мне такого счастья не надо. И вообще, если уж на то пошло, жениться без любви — неправильно. Нокс неловко повел плечом. Кажется, он и сам этого не одобрял, но спорить со старшими вслух еще не научился. — Да, но… не надо уезжать. Может, они хотят как лучше? — Все беды мира начинаются с этой фразы. Послушай… Я хочу лучшего будущего. И у племени тоже будет лучшее будущее, Нокс. Правда-правда. Но нельзя просто сидеть сложа руки и ждать. Его надо ковать своими руками. Понимаешь? — Откуда ты знаешь? — неуверенно спросил он. Я усмехнулась. — Поверь мне на слово. Уж поверь, что ваши потомки будут счастливы. Только начало положите вы сами. Развивайте резервацию. Вот ты, например, обязательно этим займись. Нокс смотрел на меня так долго, что океан у берега успел дважды шумно вдохнуть и выдохнуть. Потом он опустил взгляд на мой узел, снова поднял глаза и сдался. — Если я тебя отпущу, — тихо сказал он, — тебя потом могут не принять назад. Я негромко рассмеялась. — Да куда вы денетесь? От меня так просто не избавишься. Нокс меня отпустил, а я, уходя, никак не могла вспомнить, обняла ли его на прощание и попрощалась ли вообще. Я прекрасно помнила, как скрипнула под сапогом ледяная корочка, когда я вышла на дорогу, а вот этого — нет. Все мысли занял путь. Ночь выдалась длинной. Я шла вдоль дороги с ощущением, что любое шевеление среди деревьев таит в себе опасность. К полудню я пешком добралась до Порт-Анджелеса, усталая и голодная. Зашла в небольшую закусочную у вокзала, где за пятнадцать центов мне достались миска густой рыбной похлебки, ломоть хлеба и кофе. Этот кофе, кажется, сварили еще до Великой депрессии и с тех пор только подогревали. Я съела все до последней крошки и наконец почувствовала себя человеком. На вокзале мне объяснили, что до Сиэтла ходит междугородний автобус. Я купила билет за два доллара и десять центов. Дребезжащий салон был набит людьми под завязку. По пути старик в шляпе громко и сердито переворачивал каждую страницу газеты, словно война началась лично против него. Он цокал языком, вздыхал и бормотал вслух: — Все к этому и шло. Я заметила, что тревожными взглядами на него реагировали только женщины с детьми. Остальные не обращали внимания. Наверное, о войне думали лишь те, у кого были семьи. Я сидела у окна, смотрела на мокрую дорогу, редкие дома и серые полосы воды между деревьями. За шесть лет мне не удавалось выбраться куда-то дальше Форкса, поэтому поездка в Сиэтл казалась мне кругосветным путешествием. Большой Сиэтл встретил меня, как и ожидалось, совсем другим. Он еще не перепрыгнул через собственную голову и был гораздо ниже ростом. Сиэтл сорок первого года пах углем, сырой древесиной и машинным маслом. Порт, который кормил весь город, со всех сторон гудел кораблями. Вместо высоких небоскребов Сиэтл поднимался холмами, пестрел вывесками и старыми зданиями. Я вышла из автобуса и почти сразу поймала себя на смешном, но радостном чувстве: я в городе от силы пару минут, а уже стала сама себе хозяйкой. Улочки были мне знакомы и в то же время совершенно чужими. Люди на них двигались как будто медленнее. Они плыли мимо лавок размеренно, не торопясь. Никто никуда не спешил, потому что идти было особо некуда, покупать нечего, лишних денег не водилось, да и ничто не влекло за пределы штата Вашингтон. У остановки я дождалась городского автобуса, опустила в кассу десять центов и поехала в деловую часть города. Контора, где покупали и продавали акции, размещалась на втором этаже старого здания. Внутри было тихо и безлюдно. Мужчина за стойкой поднял на меня удивленный взгляд. — Чем могу помочь, мисс? — Продать бумаги. Акции, — сказала я. Он попросил показать их, удивившись еще сильнее, и позвал коллегу. Они листали мои акции и переглядывались. Когда первое удивление прошло, мне выдали талон и отправили в кассу. Кассир отсчитал деньги большой пачкой, и у меня пересохло во рту. Там было шестнадцать пятисотдолларовых купюр, четыре сотни, одна пятидесятка и тридцать восемь центов мелочью. В этой жизни я не держала столько денег даже в своем воображении. В эти годы на такую сумму можно было наконец-то жить, а не выживать. Учитывая, что я была не настолько глупа… как бы ни парировали этому заявлению постоянно любимые дядюшки… я сразу вышла в дамскую комнату, заперлась в кабинке и пересчитала деньги еще раз. Разделила сумму. Для повседневных расходов я оставила в тканевом кошельке 62 доллара и 38 центов, а остальные, почти 9 тысяч, спрятала в декольте своего хлопкового топа. Из конторы я вышла сияющей. Остановившись в небольшом кафе, я попросила у официантки сегодняшнюю газету. На обед я выбрала стейк из настоящей говядины, а не субпродуктов, пюре не из порошка и овощи-гриль. Это был лучший обед. Параллельно я занималась поиском жилья в газете. Нужно было искать ближе к университету. Я знала район по своей другой жизни, но это особо не помогало: половину привычных улиц еще не построили. Выбрав наобум один пансион, я расплатилась за обед и, оставив чаевые, вышла. Как добраться, я спросила в соседней табачной лавке. Продавщица, не отрываясь от вязания, велела мне ехать к холмам. Там и находился выбранный мной пансион. Автобус довез меня меньше чем за полчаса. Пансион окружали клены и забор. Хозяйка показала мне свободную комнату на втором этаже. В комнате были кровать и стул, на тумбе стояли таз и кувшин, на стене висела пара крючков для одежды, а из окна виднелся кусок крыши. Комната стоила пятьдесят центов в сутки, если платить вперед. Неделя обходилась дешевле, и я сразу отдала три доллара. — Душ и туалет в конце коридора, — внезапно огорошила меня хозяйка. — Кухней можно пользоваться до восьми, а электричества нет. Я мысленно взвыла от досады. Ладно. Пока нужно просто где-то бросить кости. Получив ключ от своей комнаты, у двери напротив я столкнулась с соседями: женщиной лет пятидесяти и ее взрослым сыном, высоким, сутулым и чрезвычайно тихим. Женщина первой улыбнулась мне так широко, словно мы уже делили не коридор, а семейную тайну. — Здравствуй! Я миссис Хенли, а это мой Артур. — Джилл, — к собственному удивлению, представилась я без запинки. Артур кивнул и поудобнее перехватил один из чемоданов. Руки у него были красные, обветренные, рабочие. Миссис Хенли тут же сочла нужным сообщить мне, что они приехали искать лучшей жизни. В городе для Артура, с его золотыми руками, наверняка найдется работа, а сама она поехала с ним, потому что мужчины, как ты знаешь, Джилл, ужасно беспомощны. — За ними нужен глаз да глаз! Артур слушал покорно и молча, будто давно смирился с тем, что его биографию всегда будет рассказывать мать. Я только кивала и думала, что такой уровень любви здоровым не назовешь. Хотя, может быть, они и правда были друг для друга единственной защитой от мира. Вот если бы мне сейчас встретилась мама, я бы и сама спряталась под ее юбку, и пусть она говорит за меня. Что угодно. Пусть мама просто будет рядом… — Если тебе понадобятся иголка, кипятильник или совет, обращайся, — сказала миссис Хенли. — Я всегда говорю: в большом городе сосед почти родственник. — Надеюсь, не самый близкий, — хмыкнула я. А миссис Хенли прям рассмеялась и этим сразу стала мне чуть симпатичнее. В комнате я бросила узел с вещами на кровать, потом пошла в общий душ. Вода там была либо слишком горячей, либо слишком холодной — середины она не признавала. Я отмыла с себя дорожную пыль и усталость, а потом перепрятала деньги. Четыре тысячи долларов засунула за подкладку длинной юбки: осторожно распорола шов шпилькой и пригладила ткань. Еще четыре тысячи спрятала в матрас, тоже под боковой шов. Сгущался вечер. В комнате без электричества это ощущалось почти как угроза. Темнота постепенно занимала все углы. Внизу зажгли керосиновую лампу, и ее свет доходил до моего окна. Я сидела на кровати, слушала чужие шаги за стеной, скрип труб, кашель миссис Хенли. Спала я плохо. Вернее, почти не спала. Бессоннице, как и жизни в целом, я поддавалась. Так и не поняв ранним утром, приходил ко мне сон или нет, я поднялась. Умылась над тазом, почистила зубы нитью. Сегодня я собиралась съездить в свой университет. В будущем, по крайней мере, он точно был моим. Из пансиона я вышла после девяти, одетая в лучшее из того, что у меня имелось: темно-синее шерстяное платье и коричневое пальто с потемневшим меховым воротником. Я добавила фетровую шляпку, низко надвинула ее на лоб, начистила ботинки до блеска и натянула перчатки. В целом выглядела я вполне прилично. Добравшись до университета на автобусе, я бросила взгляд на огромное, многоэтажное здание и невольно задержала дыхание. Хоть что-то… хоть что-то осталось прежним. По крайней мере внешне университет совсем не изменился. В приемной меня встретила секретарша, упражнявшаяся в вежливом недоверии ко всему живому. Я назвала себя и сказала, что хочу узнать о поступлении на отделение психологии начиная с весеннего семестра. Глаза на меня она подняла не сразу, а когда все-таки подняла, я буквально почувствовала весь спектр ее эмоций. Меня оценивали, взвешивали, мысленно извлекали наружу все мои изъяны и придирчиво их рассматривали. — На психологию? — переспросила она таким тоном, словно я потребовала у них ключи от библиотеки. — Именно так. — Вам нужно поговорить с регистратором, — сухо сказала она. — Комната двести шестая. В комнате двести шестой я попала к мистеру Диксону. Он пригласил меня сесть и выслушал куда внимательнее, чем секретарша. — Должен заметить, что прием в середине года затруднителен. — Затруднителен или невозможен? Он вежливо улыбнулся. — Вопрос требует рассмотрения с учетом множества обстоятельств. — Каких именно? — Учебных, административных, общих. Он спросил, окончила ли я хотя бы сколько-нибудь классов, что читала, почему выбрала именно психологию. Я ответила, что не училась вовсе, зато читала много и, смею надеяться, не впустую. Сказала, что меня интересуют не те популярные рассуждения о душе, а экспериментальная психология: тесты, память, травма, внушаемость, поведение человека в экстремальных обстоятельствах. Когда я упомянула Уильяма Джеймса и экспериментальные методы, с которыми успела познакомиться по книгам, мистер Диксон слегка приподнял брови. Потом попробовал перевести разговор на статистику — и тут неожиданно выяснилось, что при виде цифр я не падаю в обморок. Это его не обрадовало. — Ваша подготовка, безусловно, вызывает интерес. Но я бы посоветовал вам обратить внимание на более подходящие направления. Возможно, педагогика. Или социальная работа. — Но я хочу именно психологию. — Что ж, обсудите этот вопрос с другими. И я пошла обсуждать. Как мяч, который никому не хочется ловить, я переходила из комнаты в комнату, и в каждой следующей меня встречали с той же натужной любезностью. В коридорах висели доски объявлений, расписания лекций, фотографии преподавателей — ряды мужских лиц, уверенных в том, что наука и они давно состоят в браке по расчету. — Боюсь, мисс Ковтун, вам будет непросто вписаться, — сказал мне заведующий кафедрой. — Во что именно? — В систему обучения. — И почему? Он ответил не сразу. Я подняла на него глаза и увидела, что у него уже, должно быть, болит рот от вымученных улыбок. — Выберите другое направление. Или займитесь домашним хозяйством. — И почему? — с нажимом повторила я. Он вздохнул и пожал плечами. Повторять вопрос было бессмысленно. Глухота у всех этих людей была в высшей степени избирательной. — Скажите прямо. Если бы сюда вошел молодой белый мужчина, вы бы сказали ему то же самое? — Мисс Ковтун, — его голос сразу похолодел, — следите за тоном. После этих слов все, что до того только искрило, вмиг вспыхнуло пожаром. Я разозлилась по-настоящему и высказала все, что думаю. Меня пытались перебить твердым, наставительным тоном. Я, разумеется, причинила неудобства. Со мной, разумеется, очень не повезло. У меня хватало собственных амбиций, и заткнуть мне рот было не так-то просто. Я уже стояла. Он тоже поднялся. В приемной появился секретарь, а следом какой-то университетский служащий — широкоплечий человек в темном пиджаке. Меня окружили мужчины. Мужчины, мать их, мужчины. Да я была мужественнее любого из них. Я хотя бы берусь за дело, даже когда заранее знаю, что, скорее всего, проиграю, и все равно иду до конца, наперекор всему. Можно сказать, меня буквально выставили. Я спустилась по каменным ступеням, и холодный воздух ударил в лицо так, будто улица решила привести меня в чувство. У края тротуара я остановилась и оглянулась. Университет стоял неподвижно, важно, безупречно. Путь туда был закрыт. По крайней мере, через парадную дверь. Я пошла вниз по улице, не сразу понимая, куда иду. Злость во мне все еще кипела. Но я знала, что что-нибудь придумаю. Не сегодня, так завтра. Не здесь, так в другом месте. Однако прежде, чем снова вступать в бой, мне необходимо было хоть чем-то себя порадовать. На углу я вошла в магазин одежды. Когда за моей спиной звякнул колокольчик, я с наслаждением вдохнула теплый воздух, пахнущий тканью, пудрой и дорогим мылом. Продавщицы, увидев меня, сперва насторожились, но стоило мне показать деньги, как они тотчас рассыпались в любезностях. Я купила зеленое платье из мягкой шерсти, серый костюм с четкой линией плеч, кремовую шелковую блузку, пару хороших чулок, новые перчатки, шляпу с узкими полями и зимнее бежевое пальто. Когда покупки перевязали лентами и вручили мне пакеты, они не показались особенно тяжелыми. Я представляла, как в них лежат все члены приемной комиссии и как я, поднявшись на самый верхний этаж отеля, выбрасываю их из окна. Сумерки опускались быстро. В витринах зажигался свет, трамваи звенели на перекрестках, прохожие спешили, подняв воротники. В пансион я вернулась уже в темноте. Поднялась к себе, поставила пакеты на кровать и села. В комнате было тихо. И под этой тишиной уже шевелилась новая мысль. Университет меня не взял. Прекрасно. Значит, придется устроить так, чтобы он — или кто-нибудь вроде него — однажды не смог сделать вид, будто меня не существует. В следующие два месяца, после Рождества, университет превратился в крепость, которую я пыталась осадить. Я приходила снова и снова, пусть не каждый день — все-таки не хотелось, чтобы меня начали встречать у входа вместе с полицией. Но достаточно часто. Три заявления о приеме я переписала. Четвертое уже звучало так, словно я давно учусь, а проклятая комиссия просто никак не может этого понять. Я предлагала сдать дополнительные экзамены. Предлагала начать с испытательного срока. Предлагала посещать занятия без стипендии и вообще без малейшего для них риска. Я даже, в минуту особенно дурного самообладания, предложила бесплатно работать при кафедре, если уж они так боятся тратить на меня великие средства западной цивилизации. Все было бесполезно. В одном кабинете какая-то университетская дама, заведовавшая, по-видимому, не образованием, а обликом студенток, окинула меня медленным взглядом. При виде брюк ее глаза превратились в две узкие щели. Их не устраивал даже мой гардероб. Возможно, они полагали, что женщина не должна заниматься делами, для которых удобнее носить брюки. И, конечно, их раздражало не только это. Я не смущалась. Не просила снисхождения. Я просто перла, как танк. Слишком активная, слишком самостоятельная, слишком наглая. Я не помещалась в их представления о приличной девушке сорок первого года — и это ужасно им не нравилось. По вечерам я писала письма Стайлзу. Сидела за столом при свете купленной керосиновой лампы, старалась не посадить на бумагу лишнее чернильное пятно и, пока подбирала слова, думала о том, что где-то очень далеко Стайлз спит прямо в шинели, стоит в карауле, мерзнет, воюет за страну, которой до нас, по большому счету, не было никакого дела. В обратном адресе значились не улица и не дом, а номер его части. О многом писать было нельзя, а о самом важном невозможно. Письма читали прежде, чем они доходили до адресата. Поэтому между просьбами остаться в живых и вернуться ко мне я писала Стайлзу о погоде, о городе, о тупых преподавателях; хвасталась новой одеждой и тем, что от хорошего питания прибавила в весе. Три раза в неделю я шла на главпочтамт с очередным письмом, опускала его в железную щель и знала: если ответ от Стайлза и придет, то не скоро. А может, не придет вовсе. Однажды вечером, после особенно бесполезной схватки с университетом, я накупила продуктов к ужину. На общей кухне первым делом опустошила полку со специями. Любая дрянь, если как следует засыпать ее приправами, начинает притворяться едой. Я как раз втирала паприку в куриную грудку, когда за спиной услышала смешок миссис Хенли. Обернувшись, я улыбнулась ей и поздоровалась. Она мне нравилась. В ней была та уверенность хорошо пожившей женщины, которая давно знает цену всему на свете. Мужчинам, например. У миссис Хенли ухажеры менялись с завидной регулярностью. Она предпочитала тех, что помоложе. Даже свой сын нравился ей куда больше, когда был помладше. — Джилл, как день? — спросила она, доставая из буфета бутылку виски и три разномастных стакана. Третий, по-видимому, предназначался ее сыну Артуру, который появился на кухне тише воды ниже травы. — День отвратительный, — буркнула я, неохотно отвлекаясь от готовки. — Тебе надо расслабиться, — заявила миссис Хенли. — До весеннего семестра еще есть время. — Если я вообще поступлю. — Мы тебя понимаем. Но отдыхать тоже надо. — Я не умею отдыхать, — вздохнула я. — Все умеют, если правильно налить, — возразила она и плеснула мне виски. — Давай, глотни. Я взяла стакан, покрутила его в пальцах и отпила. Виски приятно обжег горло, опустился в желудок теплым огнем и немного распустил тугой узел у меня внутри. Я подсела к столу, рядом с Артуром. Ему тоже налили, но он, судя по виду, побаивался даже прикоснуться к своему стакану. К курице я больше не вернулась. Миссис Хенли накормила меня собственной жареной говядиной и вареной картошкой. Пока я ела, кожей чувствуя короткие, смущенные взгляды Артура, миссис Хенли закурила папиросу и посмотрела на меня поверх дыма. — Тебе не помешает сменить обстановку, дитя мое. Я нахмурилась и подняла на нее глаза. Артур осторожно вступил в разговор: — У меня есть одна хорошая идея. Мы обе повернулись к нему, и он тут же стал похож на школьника, которого неожиданно вызвали к доске. — Ну? — поторопила я. — Не отдых, конечно, — поспешно заговорил Артур. — Но да, смена обстановки. И еще заплатят. В следующий рейс на пассажирско-почтовом судне, где я раньше работал, можно податься. Оно пойдет через Панамский канал, а дальше до Лиссабона. Это не круиз, конечно… Война все-таки. Но каких-то пассажиров наберут, если с бумагами все в порядке, а работа там найдется разная. Миссис Хенли стукнула ногтем по стакану. — Я бы и сама отправилась, но здоровье уже не то. А ты, Джилл, всю Европу, конечно, не увидишь, но хоть какие-то ее куски да. Я не ответила сразу. Смотрела на облупленную дверцу буфета, на Артура, который старательно делал вид, будто совсем не ждет моего ответа, и думала, что, должно быть, именно в такие минуты можно позволить обстоятельствам управлять твоей жизнью. Впервые за долгое время они предлагали мне не стену, а трап. — Хорошо, — сказала я. — Куда идти, Арти? — Утром точно скажу, — ответил он. — Тебе придется пройти что-то вроде собеседования. Утром я уже шла по набережной к конторе судоходной компании. День выдался серый, мокрый; краны стояли у причалов, как доисторические птицы. Мужчины в бушлатах таскали ящики, перекрикивая ветер. На мне был серый костюм с прямыми плечами, кремовая блузка и новая шляпа. Всем своим видом я изображала человека серьезного и крайне ответственного, готового в ту же секунду поднять с пола даже чужую оброненную бумажку. С таким лицом обычно либо принимают на работу, либо выдают доступ к секретным документам. Иногда — и то и другое. Войдя в контору, я поздоровалась с клерком за высоким столом. Он смотрел на меня поверх очков и слушал так, словно заранее был уверен, что ничего хорошего я не скажу. — Мне нужна работа на судне. Клерк не изменился в лице. Видимо, экономил эмоции на случай настоящего бедствия. — Вам не сюда, мисс. Подайтесь в гостиницу или в столовую при доках. — Нет, мне нужно место в рейсе. — На судне? В феврале? — Вы же плаваете в феврале. — Мужчины, — произнес он. — Слава Богу, — я закатила глаза. — Что это продлится недолго. Клерк отложил перо. Я присела на стул, всем видом показывая, что покидать контору не собираюсь. — Послушайте, мисс… Как вас там? — Я Джилл. — Так вот, Джилл, в палубную команду женщин не берут. В машинную — тем более, а на камбузе мест нет. В службу салона, если и бывают вакансии, то не с улицы и не вот так. — Замечательно, — я широко улыбнулась. — Раз вы уже перечислили все, что мне нельзя, теперь давайте перечислим все, что мне можно. — Можно, мисс, не задерживать работу. Я не двинулась. — Я умею работать руками, — сказала я и, вглядевшись в его хмурое лицо, с усмешкой добавила: — И еще умею держать язык за зубами. — Вот это вызывает у меня некоторые сомнения, — хмыкнул он. — А у вас нет возможности это проверить, пока вы не дадите мне работу. За соседним столом другой клерк громко хохотнул. Ему явно не хватало возраста, чтобы сделаться таким же непреклонным, как его коллега. — А если тебя укачает, ласточка, на первом же выходе? — язвительно спросил он. — Тебя потом на буксир пересаживать? — Нет, я сама справлюсь, — я обернулась к нему, закинув руку на спинку стула. Он покачал головой, усмехаясь, а первый клерк, напротив, сделался еще серьезнее. — Нет, мисс. Ответ — нет. Я только повторила, что мне нужна работа. Между строк он должен был услышать главное: я никуда не уйду. Чуть погодя дверь внутреннего кабинета открылась. Оттуда вышел человек в темном кителе, с лицом, тронутым морщинами от океанского ветра. — Что тут у вас, Притчард? — спросил он. — Немцы уже добрались? — Хуже, сэр, это непреклонная женщина. — Непреклонная? Судя по всему, это был капитан. Он остановился рядом со столом и задержал на мне взгляд. Оглядел с головы до сапог — не нахально, а оценивающе, словно прикидывал груз и решал, стоит ли его принимать. — И что именно вы хотите делать на судне, мисс?.. — Джилл. Работать. Сэр?.. — Я капитан Граймс. — он взял у соседнего стола стул и сел напротив, слегка подавшись вперед. — И что вы умеете? — Я быстро учусь, не страдаю от морской болезни и умею работать руками. Капитан снова посмотрел на меня, и в глазах у него плясало уже не скрываемое любопытство. — В феврале, дочка, океан суров. Подъем затемно, работы невпроворот. И, судя по твоим кожаным сапогам, жалованье тебя может разочаровать. — Меня куда сильнее разочаровывает берег, — парировала я, пожав плечами. Я держалась уверенно ровно до той минуты, пока капитан не посмотрел на меня чуть дольше обычного. Потом он перевел взгляд на первого клерка, и тот заранее нахмурился. — Уилксу не помешает лишняя пара рук в салоне и по каютам. Пусть поработает до первого порта или до первой собственной капитуляции. — Смотря что наступит раньше, — фыркнул второй клерк, но тут же, поймав быстрый взгляд капитана, комически вскинул руки. — Виноват, сэр. Не сдержался. — Ну что, дочка, — капитан снова посмотрел на меня, — поднимаешь парус? Я не сразу ответила. Мне показалось, что он не предлагает мне работу, а бросает перчатку. Вызов. И я так и не решила, что из этого нравится мне больше. — Поднимаю, сэр! — Оформляйте ее временной стюардессой, — сказал капитан, обращаясь к первому клерку. На лице Притчарда застыло такое выражение вселенской благодарности, что мне почти захотелось перед ним извиниться. — Но, капитан, в списках… — В списках, Притчард, всегда тесно. На борту просторнее. Судно Dunmara, дочка. Выход в первых числах февраля. Я бы посоветовал тебе обзавестись теплыми чулками и здравым смыслом. Последнее важнее. — С чулками я справлюсь, — сказала я. — Здравый смысл постараюсь не забыть. Уголки губ капитана дрогнули. — Любопытно будет посмотреть, что из этого выйдет. В начале февраля меня и впрямь оформили на Dunmara. В бумагах я значилась временной стюардессой — название звучало куда благороднее, чем выглядела сама работа, но в те дни я не придиралась к формулировкам. Судно было грузовое, с несколькими пассажирскими каютами и офицерским салоном. Не слишком новое, не особенно красивое, зато надежное. Такие корабли не стараются понравиться; они просто уходят в океан и возвращаются. В 1942 году этого уже было более чем достаточно. Поселили меня в крошечной каюте на шлюпочной палубе, рядом с буфетной и через переборку от пустой пассажирской каюты. Узкая койка, металлический умывальник, крючок для пальто, ящик для белья и круглый иллюминатор со шторкой затемнения. Войдя, я первым делом заметила на койке спасательный жилет с брезентовыми завязками. Это был, пожалуй, самый прямолинейный способ сказать добро пожаловать. Выдали мне темно-синюю шерстяную юбку, две простые блузки, пару белых фартуков, толстый серый кардиган с чужой, уже отпоротой меткой, а для палубы грубые рабочие брюки из синего дриля, слишком широкие в поясе. Еще непромокаемый плащ, который когда-то, вероятно, принадлежал человеку на два размера больше меня, и резиновые сапоги. Все это пахло дегтярным мылом и прежней жизнью других людей. Мой распорядок объяснил старший стюард, мистер Уилкс. Высокий, как складной нож, с безупречным пробором и голосом, которым можно было бы резать хлеб. — Подъем в половине шестого. К шести должен быть подан завтрак офицерам, потом уборка кают и мытье посуды. Затем обед. К вечеру сервировка, ужин и снова уборка. Постельное белье менять раз в три дня. Вопросы? — Один, — удрученно хмыкнула я. — Когда именно мне полагается пожалеть о своем решении? — После первого шторма, мисс. Хотя, признаться, я надеюсь, что мы обойдемся без него. В первый рабочий день Уилкс постучал в мою дверь в пять двадцать пять, и стук у него был точь-в-точь как голос: точный, безжалостный и не допускающий переговоров. Я вылезла из койки в ледяную темноту, натянула шерстяные чулки, блузку, юбку и кардиган, кое-как пригладила волосы и уже через десять минут стояла в буфетной с подносом в руках. Камбуз встретил меня жаром, паром и поваром Макриди, рыжим шотландцем с предплечьями мясника и глазами добродушного скептика. — Так ты и есть наша городская из конторы? — спросил он, не отрываясь от сковороды. — Смотри, птичка, на камбузе городские манеры долго не живут. — Я ими не страдаю, — парировала я. — И руки у меня на месте. — Руки мы еще проверим, — в тон отозвался Макриди. — Поглядим, останутся ли они у тебя к концу рейса. Он понравился мне немедленно, хотя я и не сразу поняла почему. К шести сорока я уже знала, где лежат приборы, где хранится запас скатертей и как именно мистер Уилкс любит, чтобы стояли чашки. Когда я поставила молочник не с той стороны, он произнес с ледяной отчетливостью: — Если вы будете сервировать стол по вдохновению, у нас начнется анархия. — Хорошо, не буду вдохновляться, — съязвила я и переставила молочник. Потом пошли каюты. Постели, умывальники, полотенца, кувшины, щетка, тряпка, список белья. Очень скоро я поняла, что чистота на судне — совсем не то же самое, что чистота на берегу. Дома чисто, когда не видно пыли. На корабле чисто, когда все лежит там, где должно лежать, даже если палуба вдруг решит уйти у вас из-под ног. Чуть позже, когда я несла на камбуз корзину с хлебом, один из матросов, уэльсец по имени Эванс, кивнул на мои рабочие брюки, надетые поверх чулок. — Неженственный вид, мисс. — Да ну? В вечернем платье я бы смущала вас меньше? Эванс заметно скукожился, молча забрал у меня корзину и отошел. Больше мы почти не разговаривали. К полудню у меня ныли ноги, пальцы пахли мылом и луком, а волосы упрямо выбивались из шпилек, словно сами рвались на волю. Но когда Dunmara наконец отдала швартовы и низкий гул машины прошел по корпусу, я почувствовала такую ясную радость, что усталость на минуту сделалась чем-то вроде украшения. Отходили мы без всякой торжественности. Ни оркестра, ни белых платков на пирсе. Только буксиры, команды, скрип канатов, хлопанье тяжелой воды о борт и берег, который медленно, сдержанно отступал, как человек, не любящий прощаний. На судне проверили затемнение, велели держать спасательный жилет наготове и показали мне место у шлюпки на случай тревоги. Капитан Граймс увидел меня уже после полудня, когда я возвращалась из буфетной с подносом чашек. Он стоял у двери рулевой рубки, заложив руки за спину, и смотрел вперед так спокойно, будто океан был для него давно прочитанной книгой. — Ну что, дочка, — сказал он, когда я поравнялась с ним. — Еще не жалеешь? Поднос был тяжелый, но отвечать я могла и с тяжестью в руках. — Я слишком занята, капитан. На сожаления времени нет. Он коротко рассмеялся. — Уилкс сказал, что ты не уронила ни одной чашки. — День еще не кончился. Граймс чуть заметно ухмыльнулся и пошел дальше. Я смотрела ему вслед и все еще не могла понять, что именно он сделал тогда в конторе: взял меня на слабо или и вправду поверил в меня. Возможно, и то и другое. К вечеру работа начала меркнуть по краям. Я убрала салон после ужина, вытерла последние чашки, развесила фартук, натянула кардиган поверх блузки и вышла на палубу. День уходил в стальной, густой холод. Вокруг лежал февральский океан, суровый, с тяжелым дыханием и складками, как на старом шинеле. Dunmara шла ровно, с дрожью в металле; под ногами чувствовалась работа этой большой машины. За кормой тянулась бледная, быстро темнеющая борозда. Ветер был соленый и злой. Он забирался под воротник, щипал уши и шею. Где-то позади еще угадывалась земля, а впереди не было ничего, кроме сумерек, воды и огромной темной неизвестности, в которую теперь входила и я сама. Над головой, в тонком разрыве облаков, проступили первые тусклые звезды. Я оперлась ладонями о холодный леер. Руки гудели от работы, ноги дрожали, и все же я стояла совершенно довольная. Миссис Хенли и Артур были правы: мне и вправду нужна была смена обстановки. Вот только я не рассчитала одного. Не все можно оставить на берегу. Может, это не я владею памятью. Может, память владеет мной. Я на миг прикрыла глаза, и мне почудилось, будто мои воспоминания попрыгали в океан и, плещась в черной воде, зовут меня голосами родных. Папа всегда любил океан. Мама тоже. Братья, сестры, дедушка с бабушкой — все мы его любили. Да и вообще вся стая. Мы были частью океана, потому что с самого рождения жили с ним бок о бок. Я открыла глаза и подняла их к ночному небу. Облака, медленно плывшие над головой, были похожи на комья мокрой ваты. Ветер окреп, и я плотнее запахнула кардиган. По правде говоря, согреть меня могли только он да каюта. И все же ничто не согревало меня лучше, чем руки Квила. Через несколько дней я перестала вздрагивать, что в мутном зеркальце над умывальником на меня смотрело не мое лицо. Помню, просыпаешься в резервации затемно, босыми ногами нащупываешь холодный пол, подходишь к умывальнику — и видишь Джилл. Ее брови, ее рот, ее острый подбородок, ее волосы, которые я так и не научилась укладывать прилично. На корабле я перестала от этого вздрагивать. Что ни говори, а достижение это было отдельное. Главное изнутри я по-прежнему оставалась собой. И Dunmara тоже перестала смотреть на меня как на досадное нововведение. Уилкс, конечно, все еще мог одним поднятием брови выразить неодобрение по поводу неправильно сложенных салфеток, но теперь хотя бы допускал, что я существую не исключительно затем, чтобы портить ему сервировку. Макриди начал подсовывать мне лишние пудинги, а Эванс научил играть в карты по-корабельному. Очень скоро выяснилось, что играю я лучше, чем ему бы хотелось. — Да ты попросту жульничаешь, — с укором сказал Эванс, когда я в третий раз сняла банк в копеечной партии. — Это не жульничество, — ответила я. — Это талант. — Это катастрофа, — пробормотал Макриди, глядя на свои карты так, словно они предали его лично. — Нет, катастрофа, — сухо заметил Уилкс, проходя мимо с чайником, — это когда вы превращаете столовую команды в притон. — Если это притон, мистер Уилкс, — отозвалась я, перебирая карты, — то на редкость чистый. Впрочем, что тут удивительного. Это же я старалась. Все зафыркали, как непослушные лошади, и я успела заметить мелькнувшие улыбки. Приближался полдник. Мы сидели в тесной офицерской столовой, где воздух был густо замешан на чае, табачном дыме и общем раздражении из-за каких-то новых портовых распоряжений. Второй помощник ворчал на списки, старший механик на задержки, а Уилкс, кажется, просто по призванию. — Еще немного, — мрачно говорил механик, разламывая хлеб так, будто это шея бюрократа, — и нам велят держать свободную каюту на случай, если какому-нибудь важному лицу вздумается плыть с комфортом. — Высокие лица, — заметил второй помощник, — всегда хотят плыть с комфортом и за счет чужих коек. К тому времени игра уже закончилась. Я как раз ставила на стол чайник и не удержалась: — Да если даже президент захочет плыть на борту, пусть покупает билет, как все остальные. Эванс захохотал и тут же подавился бисквитом. Макриди принялся колотить его ладонью по спине. Третий помощник фыркнул в кружку, а Уилкс пробурчал: — Мисс! Таким тоном, будто я только что явилась на ковер в грязных сапогах. Капитан Граймс, сидевший у иллюминатора с чашкой чая, невозмутимо вступил в разговор: — В чем-то соглашусь. Если уж Рузвельт вздумает воспользоваться моим судном, пусть хотя бы не рассчитывает на скидку. От этих слов смех пошел по столовой волнами. Даже Уилкс, до последнего державший оборону, позволил уголкам губ совершить предательство. Дни складывались один в другой. На рассвете океан был железным, днем тускло-зеленым, а к вечеру темнел до такой плотности, что в него, казалось, можно было вбить гвоздь. Мы жили по часам, подносам, вахтам. Моменты, когда можно было зарубиться в картишки или просто взять и ничего не делать, становились поистине роскошными. Но по ночам, пока ветер проходил по палубам, как строгий инспектор, мне снова становилось грустно. Холодно. Одиноко. Многие, наверное, не поймут, насколько им повезло провести жизнь со своей второй половинкой, пока не придется провести ее без нее. Когда мы начали подходить к берегам Италии, воздух изменился раньше воды. Даже тьма стала южной, более теплой. В первую ночь у итальянских берегов я опять не пошла спать сразу, а судно опять шло без лишних огней, под низким, беззвездным небом. Вдали угадывалась серебристость прибоя. Металл леера щипал холодом пальцы, и я куталась в свой кардиган под плащом. Вдруг я услышала странный звук. Сначала — совсем тихий, не громче, чем если бы где-то сорвалась цепь или резко качнулся незакрепленный крюк. Я повернула голову, но вокруг были лишь тени, вентиляционные колпаки, черная громада шлюпки на шлюпбалке. Я уже решила, что мне показалось, когда откуда-то из глубины корабля донесся еще один звук. Такой же. Я зашевелилась, отходя от леера, а звуки только нарастали, догоняя меня, как брошенные в затылок камни. Похоже, на корабль кто-то пробрался. Пираты?.. Разум подсказывал, что надо разбудить кого-нибудь. Тело же сообщило, что с места оно сойдет не сразу, потому что уже занято куда более срочным делом: пытается превратиться в ледяную скульптуру. Я чувствовала себя настолько незащищенной, что мне хотелось прибить к полу вообще все, что было на корабле. Палуба вдруг показалась мне слишком большой, полной предметов, за которыми нельзя спрятаться от того, чего ты еще даже толком не видишь. На другом конце палубы сначала я увидела тень. Она приближалась. Сперва обозначились плечи и руки, спокойно опущенные вдоль тела. Это был один человек. Высокий человек. И вскоре я увидела его лицо. Глаза в темноте горели не светом, а отсутствием всего человеческого. Я узнала его. Меня будто ударило в память. Это был Деметрий Вольтури. Знакомый из будущего, внезапно вышедший на палубу грузового судна в сорок втором, неспешно приближался ко мне. И, как я могла догадаться, не для разговора. В груди у меня был миллион воплей. Если бы они вырвались, то пробили бы небо. Я окаменела, вцепившись в мокрый леер так, что пальцы заболели. Деметрий продолжал идти неторопливо. Конечно. Куда мне было деваться? Мысль о бегстве пришла и умерла мгновенно. Обогнать вампира может только мысль, и даже они двигались у меня с затруднениями. Деметрий был все ближе. Я попробовала вздохнуть и не смогла. Я открыла рот, чтобы позвать хоть кого-нибудь, но вместо этого начала заикаться. Мое заикание было предупреждением. Его посылало тело, сообщая, что я вот-вот словлю о-о-обморок. — Д-д… Он был уже совсем близко. Теперь я видела его мраморную кожу с холодным отливом. Взгляд, в котором не было никакой злобы, но было достаточно решимости. И голода. Я смогла отступить на шаг и уперлась спиной в переборку. Деметрий остановился в нескольких шагах от меня. Чуть склонив голову, он сказал: — Поздно. И все. Он сообщил мне о стольких вещах таким малым количеством букв. А потом сделал ко мне еще шаг. Мой разум наконец перестал хаотично метаться и подкинул полезную мысль. Самолет. В самолете Деметрий ясно дал понять, что знал меня и, скорее всего, знал очень хорошо. Черт возьми, он знал меня настолько хорошо, что, рискуя собственной безопасностью, спас мне жизнь. И Деметрий сказал, что мы еще встретимся. И вот теперь он стоял передо мной на затемненной палубе Dunmara, а я, вместо того чтобы умирать от ужаса, как полагается приличной жертве, увидела в этой сцене не конец, а петлю. Безжалостную петлю времени, в которую меня продели, даже не спросив разрешения. Если Деметрий убьет меня этой ночью, никакого самолета не будет. Значит, я не случайно оказалась в жизни Джилл. И не случайно — в портале, ведущем в прошлое моей резервации. Все это было не набором несчастий, а строгим маршрутом. И я никогда не могла бы выбрать, идти мне по нему или нет. Все это уже было, и все это уже должно было быть. Я смотрела на Деметрия, и страх, еще минуту назад державший меня за горло, растворился, оставив после себя растерянность таких размеров, что в ней уже не помещалась обычная паника. Выходит, мне не только не суждено умереть от этого существа прямо сейчас, но еще и предстоит каким-то образом… наладить с ним отношения. Если Деметрий потом спасет меня, значит, между нами должно возникнуть хоть что-то, кроме вполне естественного желания одной стороны не быть съеденной. Мы должны найти общий язык. Или хотя бы общую причину не убивать друг друга. Иначе не будет самолета. Иначе не будет портала. Теперь я смотрела на Деметрия уже не как жертва на палача, а как на чудовищно важный документ. А он, в ответ, посмотрел на меня с недоумением. Девушка, загнанная ночью в угол корабельной палубы существом, которое только что, по всей вероятности, кого-то убило, должна вести себя определенным образом. Это несложный жанр. В нем предусмотрены дрожь, бегство, слезы, молитвы, скверная координация движений и, при удаче, слабый обморок. А я стояла и переставала его бояться у него на глазах. Судя по выражению его лица, такой поворот ему не нравился. Я чувствовала, как бешено колотится сердце. Деметрий чуть сощурился. В его взгляде ясно читалось замешательство. По-хорошему, мне следовало бы использовать это мгновение мудро, но, поскольку я никогда ничего не делала по-хорошему, я просто открыла рот. — Привет, красавчик. Меня зовут Рори, а тебя? Ты в какой каюте проживаешь? — Ты… — произнес Деметрий, и в его голосе появилось изумление. — Ты в своем уме? — Так ты не проживаешь? — я с притворным удивлением хлопнула ресницами. — Зайцем путешествуешь? Ну ладно… Я никому не скажу, а ты не убивай меня, пожалуйста. Как тебя зовут? Я — Рори, помнишь? Повторить погромче? Деметрий уставился на меня так, будто я не заговорила, а внезапно отрастила вторую голову, и обе сразу начали хамить. На палубе мы с ним стояли как два плохо совместимых вида безумия. Деметрий чуть склонил голову набок. Обычно так делают, когда полностью владеют ситуацией или когда ситуация начинает им дерзить. Судя по его лицу, я успешно обеспечивала второе. — Ты действительно решила со мной поговорить? — Я поздоровалась и представилась. — Ты очень смелая для человека в твоем положении, — его красные глаза опасно блеснули. — Или очень безумная. — Мне все подходит. Сам выбирай, что тебе больше нравится. А вообще, в какой-то момент я так устала бояться, что теперь мой организм в опасных ситуациях сам переходит на сарказм. Это моя защитная реакция. Деметрий промолчал и сделал ко мне еще шаг. Я отступила, и в поясницу тут же впились перила. Я только притворялась такой бесстрашной — на деле же не могла толком восстановить дыхание. Я чувствовала себя альпинисткой, у которой почти у вершины Эвереста закончился кислород в баллоне. Но отступать дальше было уже некуда, а впадать в панику слишком скучно. Поэтому я просто уперлась ладонью в перила, одним движением подтянулась и боком запрыгнула на них. Деметрий замер. Он смотрел на меня как на кролика, который не бросился наутек, а уселся поудобнее и предложил обсудить погоду. — Слезь, — потребовал он. — Я не собираюсь вылавливать тебя в океане, если ты сорвешься. — Почему? Ты не умеешь плавать? — Брыкливая, — процедил он. — Слезь. Меня будто ударило током. Это прозвище я уже слышала — в самолете. Значит… значит, это его любимое имя для меня. — А то что? — поинтересовалась я, балансируя на перилах. Деметрий медленно выдохнул, даже терпеливо. — Давай нормально познакомимся? — защебетала я. — Ты откуда будешь? Из Италии, наверное? А я из резервации квилетов. Это на северо-западе штата Вашингтон. Вот, решила изменить свою жизнь, посмотреть мир, попросилась на корабль, а тут пришел ты и решил меня убить. — Ты пытаешься разжалобить меня? — хмыкнул Деметрий, скрещивая руки на груди. — Вообще-то да, — честно призналась я. — Но я и правда не против с тобой пообщаться. — Пообщаться? — елейно переспросил он. — Хорошо. Давай пообщаемся. Какую смерть ты предпочитаешь — быструю или медленную? — Даже не знаю, — я сглотнула ком в горле, но страху воли не дала. — Смотря к чему ты сам привык. А ты, по-моему, не из тех, кто выбрасывает почем зря интересных собеседников. — У тебя нет права рассуждать о моих привычках, — высокомерно заметил Деметрий. И это меня мгновенно разозлило. — Да? То есть тебе убивать можно, а мне комментировать нельзя? — Впервые вижу человека, который пытается умереть, доводя меня до раздражения, — отчеканил он. — Ну ты хотя бы представься, — вздохнула я. — Чтобы я знала, в кого потом харкнуть с облака из чувства мести. Деметрий закатил глаза. Это был самый человеческий жест из всех, что я у него видела. — Деметрий. — Мне не нравится, — рискнула пошутить я. — Буду звать тебя Шоном. — А ты Рори, так? — Да, — кивнула я. — И ты, Рори, совсем не хочешь жить? Я уставилась на него с искренним недоумением и всплеснула руками. — И это ты говорил, что я не в своем уме? Как это — не хочу? Еще как хочу. Не видно, что ли? Что мне еще сделать, чтобы ты передумал меня убивать? Деметрий ответил мне очень тяжелым молчанием. — Слушай, — я свесила одну ногу к океану, не слезая с перил, просто чтобы еще сильнее испортить ему вечер. — Меня в резервации даже бездомные собаки обходили стороной, хотя при мне они покусали несколько человек. Знаешь почему? Потому что знали, что я ядовитая, как жаба. Ты лучше не искушай судьбу. Деметрий поднял глаза к небу и тяжело вздохнул. С таким выражением лица люди обычно вежливо интересуются у высших сил, за какие именно грехи им сегодня досталась я. А потом, к моему искреннему потрясению, он чуть шевельнул пальцами, будто приглашая продолжать этот балаган. — Продолжай, — произнес он. — Любопытно, что еще ты скажешь. — Хочешь шутку? — Слезь с перил. — Слушай, короче… — Девушка, — Деметрий резко приблизился почти вплотную. Мне пришлось вцепиться пальцами в металл. Его голос стал тише. — Избавься от ветра в своей голове. Ветер в голове попутным не бывает. Я сползла с перил обратно на палубу, вскинула к нему голову и всем своим невеликим ростом постаралась убедить, что я его не боюсь. Но у всякого терпения есть край. Даже у бессмертного. Взгляд Деметрия стал ледяным, будто его накрыли стеклом. Вот это, поняла я, уже и правда может быть мой конец. А я даже чипсы здесь попробовать не успела. Пока я не испугалась, что больше их никогда не попробую, я вообще-то не слишком чипсы и любила. Наверное, это как с дыханием. Никто не любит дышать. Но попробуй не дыши… Стоя в каких-то жалких секундах от клыков Деметрия на своей шее, я поняла: дальше либо правда, либо труп. Если я сейчас не выложу на стол единственную карту, которую мне всучило будущее, меня просто сотрут из него. И тогда я вспомнила историю, которую он однажды сам мне рассказал. — На празднике Диониса ты вышел на помост со свитком и собирался читать стихи, — сказала я. Вскинутая рука Деметрия замерла. Я заметила это раньше, чем осознала, что он вообще больше не двигается. — Тебе было шестнадцать. Ты считал себя поэтом. Хотел впечатлить весь город. А потом от волнения раскрыл свиток — и не понял ни одного слова. Будто забыл родной язык. Стоял, вцепившись в пергамент, а в голове было пусто. Люди сначала молчали. Потом кто-то засмеялся. А потом уже хохотала вся агора. И какой-то старик крикнул тебе, чтобы ты, прежде чем выступать, попрактиковался в красноречии. Когда я закончила, Деметрий ничего не ответил. Шок заполнил радужки его красных глаз. Тишина рухнула между нами так тяжело, что я почти услышала, как палуба под ногами принимает на себя ее вес. Он даже слегка отшатнулся. Если бы мрамор мог испытать потрясение, он выглядел бы именно так. Я буквально слышала, как у него в голове воет сирена: «Как. Она. Может. Это. Знать?..» — Где ты этого понабралась? — спустя долгое время глухо спросил Деметрий. — Не знаю. Обыщи. — Откуда ты это знаешь? — громче повторил он. Не рявкнул. Не прошипел. Хуже — спросил. А в следующую секунду его взгляд полыхнул уже настоящей угрозой. — Шпионишь? Кто послал тебя? — Никто! — Лжешь. — Да нет же! Его пальцы больно сомкнулись на моем предплечье. — Кто ты такая? — выдохнул он мне прямо в лицо. — Я бы рассказал это только самому близкому человеку. Вот оно. Оно! — Тогда слушай очень внимательно! Я не просто из племени квилетов. Я шаманка! Деметрий прищурился так резко, будто это слово было оскорблением. — Шаманка, — повторил он с убийственным недоверием. — Да. И я из будущего. — Невероятно. — И мы с тобой будем очень близкими людьми. Вот тут на лице Деметрия появилось выражение, которого я у него еще не видела. Потрясение. — Ты безумна, — сказал он. — Ну а как, по-твоему, я еще могу знать твою историю? Деметрий молчал. Я видела, как он пытается сложить все это во что-то рациональное — и не может. Шпионаж не объяснял историю с Элладой. Ложь не объясняла моей уверенности. А правда выглядела слишком дикой даже для мира, где мертвые ходили по палубам и беседовали с девушками перед тем, как их убить. — Я знаю тебя, Деметрий, — сказала я тише. — А дальше мы узнаем друг друга еще лучше. Ты не убьешь меня ни сегодня, ни вообще. Его пальцы медленно разжались. — Самоуверенно… В этот самый миг слева прорезался звук. Сигнал с берега. Я дернулась и повернула голову. У причала, чуть поодаль, мелькнули фонари. Узкие лучи заметались по воде, по борту, по снастям. Кто-то все-таки успел подать сигнал о помощи, и теперь береговая охрана — или кто у них тут был вместо нее в этом времени — очень не вовремя решила проявить профессиональный интерес. Деметрий тоже услышал. Конечно, услышал. Раньше меня. Он медленно перевел взгляд туда, потом обратно на меня. Теперь в нем не было прежних эмоций — только холодная, собранная оценка. Он смотрел на меня как на проблему. Причем интригующую. Свет фонарей скользнул по влажному металлу, не дотянулся до нас и ушел в сторону. Где-то раздались команды. На палубе ниже кто-то закричал. Деметрий смотрел на меня долго. Так долго, что я почти перестала слышать все остальное. Потом я выпрямилась и пригрозила ему: — Мы еще встретимся. На миг мне показалось, что сейчас он ответит чем-нибудь язвительным. Или убийственным. Но нет. Он улыбнулся и исчез, стоило мне моргнуть. Я осталась у перил одна, с колотящимся сердцем. С берега орали, по палубе бегали, где-то хлопнула дверь. Я медленно вдохнула соленый воздух. К утру корабль уже не плыл — отступал. Как выяснилось, это два совершенно разных состояния. Плывущий корабль шумит работой, руганью, цепями. Отступающий звучит иначе. Тише. Будто сам понимает, что везет назад не груз, а оборванную жизнь. Ричарда Келли нашли у кормового трапа. Я не видела его мертвым, но мне хватило лиц тех, кто видел. На этих лицах был не обычный корабельный ужас, а человеческий. Больше всего всех потрясло, что Ричард был обескровлен. Никто не понимал, как такое вообще возможно. О случившемся решили молчать до самого порта. Все время нашего возвращения капитан Граймс держался, казалось, крепче всех. За день до прибытия в Сиэтл я нашла его в офицерской столовой. Он сидел за столом и пустым взглядом смотрел в кружку. Капитан стал похож на человека, которому за один день прибавили десяток лет. Я тихонько постучала по косяку двери. — Можно? — Входи, дочка. — Я подумала, — тихо сказала я, подходя к столу, — что ваш чай не удался. — Хороший чай. — Капитан, это кипяток, который просто постоял рядом с листом. Я без спроса взяла чайник, нашла жестянку с нормальной заваркой и, порывшись в буфете, отыскала кусок хлеба, масла и банку варенья. — Не надо со мной возиться, — устало сказал капитан. — Молодой я еще, мне всего семьдесят три. — Я уже начала, капитан. Сейчас еще и готовить начну. Я налила ему чай и принялась обжаривать хлеб на маленькой плите. Потом щедро намазала его маслом и вареньем. Капитан смотрел на мои старания и молчал. Молчал так долго, что я уже решила: ну все, сейчас скажет спасибо, выставит меня и останется со своим горем наедине, как и положено мужчинам его возраста и воспитания. Но он взял кружку с моим чаем обеими руками и вдруг сказал: — Я знал Ричарда восемнадцать лет. Я грустно вздохнула. Я с радостью стала для капитана человеком, при котором можно вслух произнести такую тяжелую фразу. — Мы еще под парусом ходили, — продолжил он. — Он тогда был тощий, злой, вечно спорил и лазал куда не велено. Я думал, из него выйдет либо хороший моряк, либо отличный покойник. Он помешал чай. — Я венчался — Рич был свидетелем. Моего старшего на руках держал, когда тот родился. Когда у него жена умерла, я неделю вытаскивал его из бутылки. А теперь мне надо сойти на берег и сказать его сестре, что я привез его домой не живым. Я смотрела на стол, на хлеб с вареньем, на кружку капитана — куда угодно, только не на него. Потому что внутри уже начинало тяжело, неприятно подниматься чувство вины. Может, я могла заметить Деметрия раньше. Могла бы… но что дальше? Убедить древнего хищника никого не убивать? Прочесть ему лекцию о ценности человеческой жизни? — Мне жаль, капитан, — искренне сказала я. — Не смей брать это на себя. Я вздрогнула. — О чем вы? — У тебя на лице написано, — сказал капитан. — Думаешь, могла что-то сделать, заметить, остановить, черт знает что еще. Не могла. Когда смерть решает войти, она не спрашивает у девчонки с камбуза разрешения. Я криво усмехнулась. — Ну да. Я всего лишь девчонка. — Не цепляйся к словам, дочка. Капитан отставил кружку и устало провел ладонью по лицу. — Я взял тебя на борт не из жалости. Просто ты работаешь, думаешь и не хнычешь, когда тяжело. У меня тут не церковь и не клуб для болтунов. У меня корабль. — Спасибо, — тепло улыбнулась я и опустила глаза. Не хотелось, чтобы он увидел, как в них предательски защипало. Будь капитан Граймс чуть более саркастичным, он бы слишком сильно напоминал мне дедушку. — Ешьте, — сказала я, стараясь отвлечься, и подвинула к нему тарелку с хлебом и вареньем. — Иначе я съем ваш тост сама. Он послушно взял его. — Джилл. — М-м? — Не зря я взял тебя на борт. Этой фразы мне хватило с избытком. Действительно, не зря. Можно сказать, капитан спас мое будущее. Когда мы вошли в Вашингтон, все было тихо. Ни журналистов, ни лишних вопросов. Происшествие замяли на ходу, грузовые ведомости подшили, нужные слова сказали нужным людям, и судно пришвартовалось так, будто просто вернулось чуть раньше срока. Март выдался безжизненный, серый. Он висел над Сиэтлом, как дурное настроение. Я сошла на берег с вещами и быстро попрощалась. Если бы задержалась еще хоть на минуту, то непременно подскочила бы к капитану и крепко его обняла. Потом поехала в пансион. Перед рейсом я заплатила за комнату вперед на полгода, так что крыша над головой не собиралась предавать меня в ближайшее время. У почтового ящичка я остановилась. Писем было два. При виде первого внутри у меня вспыхнул праздничный салют. «Я жив». Стайлз написал это в самом начале, и после этих двух слов я читала все остальное с широкой, совершенно счастливой улыбкой. У Стайлза были холод, бессонница, куча новых фамилий в знакомых, пара потерянных сапог и две спасенные жизни на счету. Я прижала письмо к груди и закрыла глаза. А потом увидела второе. Плотный конверт с печатью университета. Вот ведь удивительная особенность человеческой жизни: радость у нас всегда помещается на половине листа, а неприятности приходят на официальном бланке. Я поднялась к себе в комнату, сняла пальто, села на кровать и вскрыла конверт. Университет не подвел. Комиссия, сообщали мне, с сожалением вынуждена отказать в дальнейшем рассмотрении моей кандидатуры. Ввиду ограниченного числа мест, особенностей программы и «практических соображений, связанных с возможностями профессионального применения», университет не считает целесообразным принимать женщин на данный курс. Отдельной строкой, как вишенка на пироге из чужого высокомерия, шло замечание, что при моих «обстоятельствах проживания и рода занятий» мне, возможно, следовало бы выбрать более подходящее направление подготовки. На общую кухню я пришла с вставшей дыбом злостью. Миссис Хенли сидела у окна с вязаньем, а рядом с ней притаился Артур. Раньше, чем они успели поздравить меня с возвращением из первого рейса, прозвучали их почти одинаковые вопросы: — Что случилось, Джилл? — Джилл, ты в порядке? Миссис Хенли немедленно отложила вязание. — Вот это, — сказала я и вручила ей письмо. Она надела очки, пробежала глазами текст и уже к середине приобрела багровый оттенок, который шел ей лучше любой помады. — Ах вот как! Артур, до этого заглядывавший в письмо через ее плечо, неловко включился в разговор: — Может быть… может, это не потому… — Арти, если ты сейчас произнесешь фразу «не все они такие», я тебя не убью только из уважения к твоей матери. Он побледнел так, будто я уже это сделала. Миссис Хенли шлепнула письмо себе на колени. — «При ваших обстоятельствах проживания»! Это что еще за хамство? Ты работаешь, платишь за комнату вперед, не таскаешь в дом контрабандистов и не играешь на корнете по ночам. Какие им еще нужны обстоятельства? Я начала ходить по комнате. В такие минуты сидеть невозможно — злости нужны ноги, иначе ей тесно. В этом времени женщине надо быть вдвое умнее, чтобы ей разрешили в три раза меньше. Здорово, правда? Миссис Хенли сняла очки и спросила: — Что будешь делать? Я открыла рот, чтобы сказать «не знаю», и вдруг поняла, что вру. Позже, уже в своей комнате, я перечитала письмо Стайлза еще раз. Потом университетское. Потом снова Стайлза. В тишину вмешивался скрип труб, а за стеной миссис Хенли отчитывала Артура за то, что он опять поставил ботинки посреди комнаты. Я села за стол, положила перед собой оба письма и поняла, что день выдался удивительно насыщенный. А дальше у меня окончательно созрел замысел. В будущем для него наверняка нашлось бы несколько неприятных формулировок, каждая — со своим номером статьи и особенным выражением лица у прокурора. Это меня, разумеется, не остановило. Если уж эпоха решила воспитывать меня пинками, я имела полное право ответить ей взаимностью. Началось все, как ни странно, с клея. Миссис Хенли нашла мне хороший. Потом бумагу и старые простыни, на которых удобно было писать крупные лозунги. Артур, бледный, как одна из этих простыней, пытался не участвовать. Но у него не вышло: я предложила ему добровольно внять моему настоятельному требованию и попросить свою девушку-библиотекаршу узнать расписание благотворительного университетского вечера. Эта информация быстро оказалась у меня на руках. Перед самым вечером я съездила в резервацию и, подкараулив Нокса у ручья, передала ему деньги с проданных акций. — Сохрани их, — сказала я сразу, пока он еще пытался понять, действительно ли я стою перед ним, а не являюсь ему в горячечном бреду. — Если вдруг что, передашь их Стай… Элиасу, когда он вернется с войны. Пожалуйста, Нокс, не подведи меня. Ты уж лучше меня не подводи. Нокс взял деньги и клятвенно пообещал, что спрячет их так надежно, что потом, чего доброго, и сам не найдет. Остаток дня я провела с ним. Мы докатили на грузовой тележке до Форкса, я накормила его в закусочной вкусным обедом, и немного рассказала о своей жизни. Через неделю состоялся университетский благотворительный вечер. Со сцены собирались говорить о будущем страны, подготовке специалистов и долге перед нацией. Я проникла внутрь через черный ход. Когда президент университета поднялся к трибуне, а почтенные господа уже начали складывать на лицах выражение торжественной значительности, сверху пошел бумажный дождь. Это были копии моих отказов. На занавесе, аккуратно развернутом именно там, где публика ожидала увидеть герб и девиз, проступили слова, выведенные так крупно, что даже самые близорукие благотворители не могли сделать вид, будто ничего не заметили. Когда я выскочила на сцену в самых что ни на есть брюках, кое-кто, наверное, решил, что это часть программы. Или очередная студенческая выходка. До них дошло не сразу, что это не развлечение, а скандал. Пинком оттеснив президента университета от микрофона, я заняла его место, театрально откашлялась и начала вслух читать подлинник письма из комиссии. — Университет, который так любит рассуждать о национальном будущем, считает половину собственного населения непригодной для умственной деятельности, — заключила я. Из зала поднялся разноголосый гул. С одной стороны возмущение, с другой аплодисменты. Несколько молодых голосов поддержали меня сразу. Один профессор, с лицом человека, которого только что огрели по голове справочником, попытался меня перебить, но его освистали. Фотографы, присланные снимать милый благотворительный вечер, защелкали камерами с такой прытью, словно собирались на мне обеспечить себе безбедную старость. К полуночи весь город уже знал, что какая-то девица сорвала университетский вечер и вывернула на всеобщее обозрение внутреннюю кухню приемной комиссии. К утру некоторые газеты успели превратить меня почти в местную достопримечательность. Одна вечерняя написала, что это был «смелый протест против устаревшего академического предубеждения». Другая сообщила, что «молодая женщина редкой отваги поставила попечителей перед неудобной правдой». Третья, самая жадная до эффектных формулировок, вышла с заголовком, от которого миссис Хенли чуть не поперхнулась утренним чаем, а я вслед за ней: «Слабый пол против сильного». По версии одной газеты я была тайной студенткой-радикалкой. По другой — отвергнутой невестой одного из преподавателей, что оскорбляло меня особенно сильно, потому что уж лучше бы мне приписали терроризм, чем такого жениха. Одобрительный шум держался ровно до тех пор, пока попечители не вспомнили, что в мире существует полиция, а полиция — что в мире существует дурацкий порядок. Сначала уволили молодую секретаршу из приемной комиссии. Она ничего мне не передавала, не помогала и не участвовала. Просто почему-то оказалась самой удобной жертвой. Когда я узнала, что ее выставили, мне стало муторно. Великолепно. Я выступила во имя справедливости, и этим поступком случайно увеличила количество зла в мире. Арестовали меня на восьмой день. Репутация героини непоправимо пострадала, и пришлось переквалифицироваться в преступницу. За мной пришли двое полицейских, очень вежливых и очень официальных. Миссис Хенли встала между мной и дверью так решительно, что я на секунду испугалась не за себя, а за них. Меня отвезли в городскую тюрьму, в женское отделение. Разрешалось отправлять несколько писем в неделю. Я писала Стайлзу, писала капитану Граймсу, хотя поначалу и сама не знала, как объяснить человеку, что мне, даже оставаясь на суше, удалось попасть в шторм посерьезнее морского. Стайлзу я сообщила новый адрес для писем, и его ответ пришел быстрее, чем можно было ожидать от войны. Начинался он просто: «Господи, Рори!» Дальше шло несколько строк, в которых он, оставаясь на удивление приличным человеком, умудрился одновременно назвать меня безрассудной, невозможной, бессовестно храброй и совершенно невыносимой. Я перечитала письмо семь раз и за весь тот тюремный месяц улыбалась ему почти так же, как ответу капитана Граймса. Тот писал, что уже наслышан о моем поступке и, скажем так, примерно этого от меня и ожидал. Кто-то же должен. Дедушка… сказал бы мне то же самое. До суда тянулось вязкое, липкое время. От скуки я читала все, что удавалось добыть. Спорила с надзирательницами. Спала отвратительно. Смотрела в маленькое зарешеченное окно так часто, словно однажды оно могло устать от моего упрямства и распахнуться само. Наконец начался суд. Судья был похож на сонную старую акулу, а рядом с ним строчила его личная рыба-лоцман. Прокурор оказался человеком суровым, собранным и явно оскорбленным самим фактом моего существования. Назначенный мне адвокат с первой минуты смотрел на меня с опаской. Мне предлагали смягчить тон. Выразить раскаяние. Сослаться на душевное потрясение. На женскую впечатлительность — если уж совсем унизиться. Намекнуть, что я действовала под влиянием обиды, а не убеждения. Я, разумеется, отказалась. Заседаний было много. На каждом с особенным удовольствием перечисляли все, что я незаконно совершила ради того, чтобы университету стало неловко при свете дня. В какой-то момент прокурор, совершенно упоенный собственной нравственной интонацией, спросил: — Мисс Ковтун, неужели вы и впрямь полагаете, что общественный порядок должен подстраиваться под ваше личное неудовольствие? Я посмотрела на него и подумала, что общественный порядок в его лице страдает прежде всего от слишком хорошего воротника и катастрофического недостатка воображения. — Мне трудно жить там, господин прокурор, где все против шерсти и где всем против шерсти я. В зале кто-то фыркнул. Кто-то зашептался. Судья поднял на меня тяжелые глаза. — Вы не раскаиваетесь? — спросил он. — Раскаиваюсь в плохом выборе инструментов, — ответила я. — Но не в том, что проблема существует. — Вы нарушили закон. — Да. — Сознательно. — Да. — И, по-вашему, это оправданно? — Это справедливо. Мой адвокат тихо застонал, а прокурор, напротив, просиял так, будто я собственноручно вручила ему подарок. Приговор оказался прост. Мне дали шесть лет в государственном женском исправительном доме, где, господи боже, занимались перевоспитанием. Исправительный дом назывался Хартвелл и стоял в стороне от города, среди голых полей, продуваемых ветром. Несколько корпусов, дорожки между ними, огород, прачечная, кухня, коровник. Самое важное и самое помпезное место, разумеется, занимала церковная часовня. По утрам — подъем, молитва, завтрак, работа. По вечерам — чтение, проверка, тишина. Меня сперва определили в прачечную, затем в швейную комнату, дальше в кухню. По-видимому, администрация пыталась найти такое ремесло, которое сможет сломить мой нрав быстрее, чем я их терпение. С моим характером там вообще мало кто жаждал дружбы. Некоторые остерегались меня даже из-за роста. Как говорил один садовник, мой гнев совершенно непропорционален моим размерам. Я познакомилась с Оливией. Тонкая темноволосая худышка сидела за подделку чеков — по крайней мере, так говорили. Сама Оливия утверждала, что ее подставили, и говорила это с таким спокойствием, что я сразу решила: либо она невиновна, либо из нее вышел бы превосходный дипломат. В первый же вечер нас посадили за длинный стол чистить яблоки, и я сказала: — Оливия, я провела с тобой больше часа, так что теперь ты моя лучшая подруга. Мы с Оливией сошлись почти мгновенно. С остальными девушками я разговаривала лишь изредка. Мы с ними не могли друг другу наскучить уже потому, что никогда по-настоящему друг друга не слушали. Оливия рассказывала мне про Новый Орлеан, откуда когда-то перебралась в Сиэтл. Я рассказывала ей о корабле, капитане Граймсе, войне, Стайлзе и о том, каково это — разозлиться на университет до степени уголовного проступка. Мы перебивали друг друга, спорили о книгах, дружно презирали местную кашу. Однажды за прачечной Оливия вытащила из-за пояса юбки папиросу. Мы выкурили ее на двоих: она решила начать курить, а я продолжить. Оливия уморительно кашляла, а я смеялась до слез. Нас чуть не поймали, но, к счастью, у матрон был отвратительный нюх. Часовня в Хартвелле была особым, отдельным видом наказания. Стоило мне войти в это душное помещение, как над головой начинали плыть, словно дым, волны органной музыки. На скамьях рядами сидели женщины в одинаковых платьях и с одинаково выпрямленными спинами. Эти несчастные ждали указаний насчет того, что именно должны чувствовать. Я смотрела на матрон, на пастора, на сестер милосердия с лицами, отполированными до нравственного блеска, и всякий раз думала одно и то же: в их руках Библия была опаснее, чем бутылка пива в руках алкоголика. В Хартвелле было много разных женщин. Воровки, проститутки, беглянки, несчастные, просто суки. Сломанные. Беспомощные. Одни сделали что-то ужасное, с другими сделали что-то ужасное. Всех сваливали в одну корзину, и ко всем относились одинаково скверно. Некоторых я запомнила особенно. Сэнди, например, работала со мной на кухне пару недель. Рыжеватая, веснушчатая, совсем еще девчонка. Некоторые ради денег готовы на что угодно — особенно если загнаны в отчаяние. Сэнди была из таких. Расстояние между отчаявшейся Сэнди и убийцей составляло тридцать долларов. За эти тридцать долларов она согласилась подсыпать порошок в бутылку пожилой тетке своего сожителя. Тетка выжила, сожитель исчез, а Сэнди попала в Хартвелл и теперь чистила картошку. Первые недели я злилась почти непрерывно. Когда мне становилось особенно скверно, я во время уборки часовни пела. Когда я пела, матронам становилось дурно, а когда дурно становилось матронам, мне делалось значительно лучше. Чаще всего я выбирала нецензурные частушки. За это меня несколько раз лишали прогулки, однажды перевели на самую скучную работу, а одна из матрон заявила, что мой дух нуждается в укрощении. Я ответила, что мой дух нуждается в табаке, хорошем адвокате и близких. Она сказала, что я хамка. Стайлзу я тоже продолжала писать. Подробно объяснила, куда теперь следует слать письма, в какие дни их выдают и почему в нашей переписке нам обоим лучше не упражняться в остроумии на тему правосудия. И все время напоминала: деньги оставлены у Нокса. Если война закончится раньше, чем меня выпустят, Стайлз должен будет поехать в резервацию и забрать их. К шестому месяцу этого перевоспитания я уже знала, у какой матроны перед дождем начинает ныть спина, какая из коров — просто сучья падаль и где в огороде лучше всего прятать украденные папиросы. В ноябре ветер ходил между корпусами Хартвелла, как безликий надсмотрщик. Иногда по вечерам Оливия перебиралась на мою койку и лежала, глядя в потолок. — Если мы когда-нибудь отсюда выйдем, — сказала она однажды, — я первым делом выпью настоящий кофе. — И я. Хочу лавандовый раф. — Впервые о таком слышу. — Да, понимаю. Понимаю… Она повернула ко мне голову. — Какой он на вкус? — Очень вкусный, — горько вздохнула я и прикрыла глаза. — Папа впервые купил мне именно такой кофе еще в детстве. С тех пор я не пробовала ничего вкуснее. — Лаванда же горькая, — слегка нахмурилась Оливия. — Ты не понимаешь, — сказала я, отворачиваясь к стене. — Это был кофе из рук моего папы. Поэтому он был самым вкусным. Оливия оставила меня в тишине, а я чувствовала, как ее ладонь осторожно гладит меня по спине. Я ощущала себя одинокой. Очень уставшей. Иногда дурой, но чаще правой. Это придавало мне сил. Оливия мне очень нравилась. Очень. В ней временами проступала Бекка. И, совсем как Бекка, стоило с Оливией случиться чему-то дурному, она запиралась в себе на все замки. Сперва я думала, что у нее просто тяжелая полоса. В Хартвелле тяжелые полосы случались у всех, но с Оливией было что-то другое. Она почти перестала есть. Матроны отдирали ее от кровати за локоть, как плохо натянутую простыню. Она шла работать и часто плакала над тазом или над шитьем. Когда до Оливии начали докапываться всерьез, я влезла сразу. Квадратная матрона Пирс, с бычьей шеей, втащила ее в швейную комнату и велела перестать разыгрывать болезненность. Она толкнула бледную Оливию на стул, а я толкнула ее в ответ. Только уже на пол. В итоге Оливия получила лишнюю смену, а я трое суток наказания в чулане за прачечной. Когда я в следующий раз увидела ее, она невольно отшатнулась и призналась, что боится новых неприятностей — и для себя, и для меня. Я поняла, что если продолжу защищать ее привычным способом, то есть зубами наружу и локтями вперед, то только сделаю хуже. Однажды, снова сидя в наказательном чулане, я глядела в стену и думала, думала, думала, что еще могу сделать. В чулане было тесно и холодно. Сюда специально сваливали все ненужное: старые корзины, обломки швабр, ящики с мылом. В углу стояла узкая койка, под потолком темнело крошечное окно с серым стеклом. Чудовищно мерзкое место, думала я. Надо отсюда выбираться. Именно эта мысль и привела меня обратно к духам. После стольких лет покоя мои шаманские силы отзывались неохотно. Я будто пыталась открыть дверь, которую когда-то распахивала без усилия, но теперь замок заедал, а руки дрожали. И все же в конце концов мне удалось войти в мир духов — и там неприятно выяснилось, что он пуст. Во всяком случае, пуст для меня. Я была слишком обессилена и не могла разглядеть всего, что лежало за гранью. А там было многое. Много душ, знакомых и незнакомых. Пока что они скрывались за тонкой перегородкой, и мне оставалось только чувствовать их присутствие. Я вернулась в мир живых вся в поту, с трясущимися руками и головной болью. Следующие дни я только и делала, что снова и снова возвращалась туда. Ночами, лежа на койке, заново училась видеть не только содранные костяшки, но и боль под ними — темный тугой узел, съежившуюся злость тела. Багряную ауру собственной души. Я начала возвращаться к своему исцелению. Через неделю я решилась испытать его снова. Ночью в Хартвелле тишина была не тишиной, а системой надзора. Скрип половиц доносил. Свет из-под двери доносил. Даже чужой кашель состоял на службе у администрации. Я подождала, пока все окончательно уляжется и матрона в дальнем конце коридора начнет похрапывать. Потом подошла к койке Оливии. Она лежала лицом к стене и не спала. Я присела рядом и тихо сказала: — Тсс. Не вздумай вскочить. Она дернулась, повернула ко мне лицо, и даже в темноте я увидела, до чего она измучена. — Джилл?.. — Тише. Дай руку. — Зачем? — Если скажу, что для колдовства, ты станешь нервничать меньше или больше? Оливия тихо фыркнула и протянула мне руку. Я сжала ее запястье, сперва чувствуя только холодную тонкую кожу. Потом, когда мне удалось собрать себя в точку, аура Оливии нехотя подпустила меня ближе. Перед глазами начал проступать рисунок напряжения, провалов, тусклых пятен, незаживающих мест. У Оливии все было скверно. Очень скверно. Ее аура выглядела так, будто кто-то неделями топтался по ней в тяжелых сапогах. В груди темнела тугая серая вмятина, словно след от удара, а в горле застрял плотный ком страха. — Господи, — шепнула я. — Что? — мгновенно напряглась она. — Ничего хорошего. Молчи. Я потянулась глубже. Я входила в чужую боль, как в ледяную реку, пытаясь повернуть течение и не утонуть. Собирала тёмные нити, вытягивала их осторожно, по одной, как занозы из мяса. Часть растворялась, а другая неизбежно шла через меня. Горло у меня самой сжало. В груди поднялась тоска, от которой хотелось выть. На секунду мне почудилось, будто пахнуло церковной пылью и воском. Когда всё закончилось, я сидела мокрая, как после лихорадки, а Оливия смотрела на меня так, будто я только что сняла с потолка луну и попросила не шуметь. Она дышала ровнее. Лицо её стало не счастливым — до счастья там было далеко — но хотя бы живым, а не придавленным. — Ты что, волшебница? — шепнула она. — Я… Я не помню, когда в последний раз так хорошо себя чувствовала! — Вот и славно, — хрипнула я. — А теперь рассказывай. — Что?.. — Беды свои рассказывай, Оливия. Я уже в них вляпалась, так что тебе нет смысла тихушничать. Оливия молчала долго. Я уже решила, что не скажет. Потом у неё дрогнул рот, и слова пошли вместе со слезами. — Кто-кто? — уточнила я. — Отец Беллами? Оливия всхлипнула и кивнула. — Не перестаёт домогаться? — Я сказала матроне Брукс, — шептала Оливия, глядя в одеяло. — Она ответила, что у меня нечистое воображение. Потом он узнал, что я сказала. И… Она не договорила. Не было нужды. Я сидела очень прямо и чувствовала, как во мне медленно, тщательно выпрямляется ярость. Встаёт во весь рост и начинает подыскивать себе инструменты. — К другим тоже лезет? — спросила я. Оливия едва заметно кивнула. — Никто не хочет говорить. Он очень пугает. Я погладила её по костяшкам пальцев. — Я с ним справлюсь. — Нет… Нет, не смей! — Оливия, если бы я прислушивалась к этому слову от всех, кто мне его говорил, меня бы здесь никогда не было. Следующие несколько дней ушли на подготовку. Я поговорила с теми, кого Беллами тоже успел коснуться своей святой мерзостью. Сэнди расплакалась ещё до вопроса. Мэй, тихая чернокожая из прачечной, сначала просто посмотрела на меня так, будто решала, можно ли доверить мне кусок собственной раны, а потом сказала: — Да, постоянно. Также я воспользовалась тем, что в Хартвелле меня давно считали опасной, но предсказуемой. Это вообще любимая ошибка администрации: если человек однажды бунтовал открыто, его потом перестают подозревать в способности думать. Беллами хранил при себе маленькие записки — вызовы, наставления, приглашения на дополнительную беседу после службы. Две такие записки были у Оливии. Одну, от Сэнди, я выпросила шантажом, утешением и обещанием, что, если всё сорвётся, я всё равно устрою кому-нибудь ад. Ещё кое-что нашлось в ризнице, в ящике его стола, между молитвенником и коробкой с ладаном. Еще снова поздоровалась с простынями. Прачечная Хартвелла, конечно, не догадывалась, что обслуживает уже вторую мою миссию против несправедливости. На старой белой простыне, пользуясь синькой и сажей, я вывела слова крупно и отчётливо: «ИЗВРАЩЕНЕЦ БЕЛЛАМИ, УБЕРИ РУКИ ОТ ДЕВУШЕК!» Мне хотелось написать что-нибудь ещё погрубее, но я решила сохранить воспитание. Всё-таки эта простыня будет в часовне. Оставалось дождаться дня. Беллами выбрал себе воскресенье. Он читал проповедь о чистоте, покорности и внутреннем смирении. Голос его плыл. Матроны сидели серьёзные. Девушки в серых платьях глядели вниз. Оливия была бледна, как свечной огарок. Я сидела на хорах. Когда Беллами произнёс: — Истинно исправленная душа учится доверию. Я решила, что с меня достаточно. Дёрнула шнур. Колокол рванулся в воздух так, будто сам всю жизнь ждал именно этого момента. Оглушительный звон ударил по часовне. Матроны подскочили, а Беллами оборвал проповедь на полуслове и поднял голову. И в ту же секунду вниз развернулась простыня. Повисло гробовое молчание. — А теперь, — я выскочила с ворохом записок от всех девушек в руках, — почитаем, что здесь. «Останься после службы», «Приди в ризницу одна», «Некоторые грехи требуют особого руководства»… — Что за безобразие?! — рявкнула матрона Брукс. — А ты не слышишь, карга старая? — в тон отозвалась я, взмахнув записками. — Безобразие творите вы! Часовня зашумела. Сэнди поднялась. Потом Мэй. Это было самое важное: не я. Они. — Это его записка, — сказала Оливия. Голос у неё дрожал, но не ломался. — Мне. — И мне, — сказала Сэнди, не глядя ни на кого. Беллами шагнул вперёд, расправляя плечи. — Эти девушки лгут. Они смущены, больны, впечатлительны. Одна из них известна своей склонностью к… Я не дала ему закончить. Подскочила к нему с полным отсутствием тормозов. Вмиг начальница Хартвелла, миссис Лоуренс, встала так резко, что её стул опрокинулся. — Джилл! Ещё шаг, ещё слово, ещё одна выходка — и я клянусь, тебя переведут в обычную тюрьму, и ты получишь ещё полвека срока! Я остановилась и взглянула на неё округлёнными глазами. Совершенно искренне, полная радости, выкрикнула: — Да я только за! Всё что угодно, только не ваша ебатория, прости меня, Господи! На всякий случай, чтобы Лоуренс уж точно не смогла отказаться от своих слов, я довела свой план до конца. Шагнув к Беллами, я схватила его за длинную шёлковую шаль и толкнула. Беллами потерял равновесие, ахнул, взмахнул руками и сел прямо в купель. Вода плеснула во все стороны. — Сиди, гондон! — Немедленно прекрати! — завопила миссис Лоуренс. — Ты мне нормальную тюрьму обещала! Не могу прекратить! Смотрите внимательно! — крикнула я, перекрывая общий гул. — Вот ваш духовный наставник, который домогается девушек и говорит, что их слово ничего не стоит! Есть записки, есть свидетельницы, и теперь попытайтесь назвать это всё недоразумением! Беллами начал кричать про клевету. Миссис Лоуренс побелела. Матрона Брукс смотрела на него так, как будто внезапно заподозрила, что мораль можно гладить не с той стороны. Кто-то из сбежавшихся велел послать за попечителем. Кто-то за шерифом. Один из дворовых негромко, но очень выразительно сказал: — Ясно. Меня схватили через минуту. Слишком поздно. Шум уже прозвучал. Теперь его нельзя было выстирать вместе с простынёй. Меня увели, конечно. По дороге я успела увидеть только одно. Оливия больше не смотрела в пол. Этого было достаточно, чтобы я не жалела вообще ни о чём. Потом были допросы, угрозы, разъярённый шериф, бумажная волокита и административный припадок длиной в два дня. Мне сообщили, что я устроила мятеж, публичное оскорбление духовного лица, нападение, подстрекательство и, вероятно, ещё пару преступлений, потому что это очень на меня похоже. Я сказала, что, если они постараются, то, может быть, впишут мне ещё и колдовство для полноты характера. Беллами не попал на крест, к моему сожалению, но его убрали сразу. Сначала до выяснения обстоятельств, а потом уже без возврата. По крайней мере, когда меня везли со двора к повозке, я не видела ни его, ни его воротничка. Перед переводом в обычную тюрьму мне дали минуту с Оливией. Нас оставили у хозяйственного сарая под присмотром надзирательницы, которая стояла поодаль и делала вид, будто совсем нас не слышит. Оливия бросилась в мои объятия. — Джилл… Господи, Джилл… — Ну-ну, — я закатила глаза. — Расслабься, меня переводят в обычную тюрьму, а не на тот свет. И я, так-то, весьма этому довольна. Она всхлипнула и вцепилась мне в рукав. — Слушай меня внимательно, Оливия, — я заговорила серьёзно. — Ты теперь не молчи. Поняла? У тебя есть голос. Он дрожит, да. Ну и что? У многих голос дрожит, но говорить-то надо. Оливия кивала сквозь слёзы. Она издала какой-то жалкий хмык и вытерла глаза ладонью. — А мы ещё увидимся? — Мы ещё встретимся. Из моих уст это, вероятно, звучало как обещание, предупреждение и начало неприятностей. Оливия снова расплакалась и обняла меня крепче. Я отстранила её ровно настолько, чтобы видеть её лицо. — Живи, — сказала я. — Вот прямо назло всем. Надзирательница кашлянула своим казённым кашлем. Пора. Я пошла к повозке, не оборачиваясь почти до самого конца. А потом всё-таки обернулась. Оливия стояла посреди двора, заплаканная. Но уже не казалась сломанной. Типичная Бекка, подумала я с болью. Бекка… Я оказалась в другой тюрьме. Здесь не спасали душу, а запирали тело. Срок мне назначили в двадцать пять лет. Первые месяцы я просто приучала себя к новому звуку жизни. У каждой тюрьмы он свой. Эта жила не молитвенным звоном, как Хартвелл, а железом: скрежетом ключей, лязгом засовов, скрипом коек, тяжёлым шагом в коридоре, после которого всегда на секунду замирает разговор. Тут женщины дрались, плакали, торговались, воровали друг у друга табак и берегли письма под матрасами. Я в этой системе прижилась быстро. Меня пустили в библиотеку. Был нужен более-менее образованный человек, способный случайно не утащить книги на растопку. Маленькая тюремная библиотека была жалкая, пыльная, но прекрасная. Я читала всё: историю, медицину, ботанику, старые учебники по анатомии, романы, где страдали красивые идиоты, географию, сборники проповедей. Потом взялась за языки. Я брала вообще всё, что не касалось боли, памяти, нервов. По ночам я снова выходила в мир духов. Как прежде: через головную боль, ломоту, злость и унизительное ощущение, будто пытаешься разжечь костёр мокрыми спичками. Я ходила туда всё увереннее. Я возвращала силу медленно. Это даже забавляло. Люди, которые меня сюда отправили, рассчитывали, что тюрьма сделает меня слабой, но я только крепла. Исцелением тоже занималась. Сначала я лечила себя: травмы, нервы, бессонницу, внутреннюю дрожь. И пришли другие. Сокамерница с приступами паники. Женщина из соседнего блока, которую по ночам рвало кошмарами. Старуха с ломотой в суставах, будто кости у неё были набиты гвоздями. Девчонка с мигренями после удара головой. Я приносила им облегчение. Иногда настолько, что они начинали спать, а не проваливаться в измождение. Тюрьма дала мне титул. — Волшебница! — говорили они. Сначала в шутку, потом без шутки. Среди заключённых клички быстро прилипают. Ко мне шли за советом. Хотели, чтобы волшебница Джилл положила ладонь на висок и заставила головную боль убраться вон. Приходили с чужими бедами, своими ранами, вопросами. Даже надзирательницы через год перестали смотреть на это как на блажь. Одна привела ко мне свою сестру. Другая хрипло спросила, не могу ли я что-нибудь сделать с её бессонницей. — Разумеется. А вы разрешите мне посещать библиотеку на час дольше. Она согласилась и начала спать. После этого мои отношения с дисциплинарной системой заметно улучшились. Со Стайлзом мы писали друг другу письма. Война закончилась, и он вернулся живым. Я не сказала ему, в какой именно тюрьме сижу. Ясно представляя, как он приедет, встанет по ту сторону стекла с грустным лицом и начнёт меня утешать, я скрежетала зубами и думала: ни за что. Стайлз вернулся в резервацию и зажил там, как пишет, хорошо, так что пусть там и остаётся. Близких я вспоминала часто. Но со временем память перестала быть ножом, который всё время проворачивают. Она осталась болью, да, но уже такой, с которой можно ходить, работать, даже иногда смеяться. У меня появились цели. Дожить. Выйти. Снова устроить себе жизнь. Помогать. Учиться. Я знала, что смогу. Правда, была одна вещь, с которой я не могла ничего сделать. Одиночество. Когда гас свет, оно ложилось рядом со мной. Тянулось холодом по спине. Напоминало телу, каково это — помнить не только удары, но и ласку. Без Квила ночи продолжали быть отвратительными. Мне не хватало его жара, любви… Даже его взглядов не хватало. С этим я так и не смирилась. Наверное, и не должна была. К четвёртому году заключения я уже знала тюрьму так, как моряки знают дурной берег. У меня было место в библиотеке, вес в блоке, определённый авторитет, три постоянные просительницы с мигренями, и одна почти подруга с ножом под подушкой. В общем, всё начинало напоминать жизнь. А потом однажды ночью моя жизнь пришла за мной сама. Я проснулась от того, что кто-то трепал меня за щёку. Открыв глаза, я увидела Деметрия. — Меня никто не предупреждал, что, если ты подпортишь кому-то жизнь, потом придётся убить всех, кто придёт за твоей. Я лежала, не двигаясь, и смотрела на него снизу вверх. Я моргнула несколько раз. — Если это сон, — спросонья пробурчала я, — то, надеюсь, не кошмар. Деметрий лишь тихо цокнул. Я медленно присела, а он не исчез. Продолжал склоняться к моей койке так близко, что я ясно ощущала разницу температур между нами. От Деметрия не шло человеческого тепла. Рядом с ним воздух словно покрывался мелкой ледяной стружкой. И несмотря на это, мне, на удивление, казалось, что я не в камере, а где-то в середине теплого июня. — Значит, ты мне поверил. — я позволила себе улыбку. — Значит, Рори. Или ты Джилл? — Я Аврора, если ты любишь точность. — Хорошо, Аврора. Аврора… Деметрий наклонился еще ближе, и я, прежде чем как-то отреагировать, почувствовала его холодные пальцы на своей щеке. Он слегка потрепал меня за щеку. Точно так же он меня и разбудил. По моему телу, утомленному одиночеством, вмиг пробежала приятная дрожь. Сотни мурашек выступили на коже, интересуясь, что произошло. Большой палец Деметрия скользнул по линии моей скулы. Я прикрыла глаза и невольно старалась запомнить это первое за много лет прикосновение. Когда Деметрий выпрямился, он сказал: — Мы уходим. Это было сказано таким тоном, словно вопрос обсуждению не подлежал. Я, впрочем, и не планировала спорить. Я посмотрела на дверь, на узкий коридор тьмы за ней, и перевела взгляд на спящих соседок. Любимица Кэрол, свернувшись на боку, так невинно прижимала ладонь к подбородку, что никто из дневной смены никогда бы в это не поверил. Других соседок я тоже осмотрела. Может быть, я успела к ним как-то привязаться, но здесь я уже сделала все, что могла. Больше с меня брать было нечего. Не мешкая, я поднялась с койки. — Наконец-то. — блаженно потянулась, привстав на цыпочки. — Свобода. Но давай сразу договоримся, что никакой бойни. На лице Деметрия ничего не изменилось, словно он пропустил мои слова мимо ушей или не счел нужным к ним прислушаться. — Ты выведешь меня отсюда тихо и без трупов. — Ты решила мной командовать? — вознегодовал он и огляделся. — Это тюрьма, если что. — Я в курсе, спасибо. Я тут живу. Деметрий смотрел на меня молча. Силой мысли, наверное, он пытался убедить меня не играть в мать Терезу и ждать, пока он сделает все необходимое для моего успешного побега. В ответ я сердито уперла руки в боки, отошла к маленькому окошку и отвернулась от него. Если Деметрий не послушается, то просто выйдет отсюда без меня. Я слишком долго не распоряжалась своей жизнью сама, чтобы снова уступить это право даже бессмертному спасителю. — Я уточню, Рори-Аврора-Джилл. Я вызвался помочь тебе покинуть тюрьму, а ты ставишь мне условия, что я могу делать, а что нет? — Да. А если ты не послушаешься, то уйдешь без меня. — В любом случае ты уйдешь со мной. — Оке-е-й, — раздраженно протянула я. — И тогда ты об этом пожалеешь, Деметрий Вольтури. — Так ты и мою фамилию знаешь. — Я все о тебе знаю, — приврала я. — Я всю твою жизнь контролирую. Я услышала, как Деметрий громко вздохнул. Ему не требовалось дыхание, но он вздохнул. Помолчал еще какое-то время, размышляя, что для него хуже: мой побег на моих условиях или его собственное несчастье. Потом он все-таки произнес: — Хорошо. Без жертв. Я резко обернулась. — Точно? — Если ты сейчас захлопаешь в ладоши, я передумаю. — И уйдешь под аплодисменты? — Брыкливая, — шикнул Деметрий. — Ты меня доведешь. С невинной улыбкой я застегнула на губах невидимую молнию. Но та тут же разошлась от моей широкой улыбки, осветившей всю камеру. Я расправила плечи, одернула казенную одежду и убрала волосы с лица. Другой одежды у меня не было. Права выбирать, как выглядеть — тоже. Из вещей я прихватила только письма Стайлза, достала из-под матраса пачку папирос и спрятала все под пояс штанов. Потом сказала: — Можем идти. Подойдя к койке Кэрол, я поправила ей одеяло. — Спи, — еле слышно шепнула я. — Удачи тебе, как освободишься. Деметрий открыл дверь камеры, пропуская меня первой. Я почувствовала, как щекам становится теплее, а мысли слегка путаются. Передо мной тянулся длинный тусклый коридор с редкими лампами, похожими на усталые луны. Из дальних камер доносились сопение, храп, бормотание во сне. Деметрий шел впереди меня. Человеческая система охраны была для него досадной, но вполне решаемой задачей. Я поравнялась с ним и ехидно спросила: — А я губы успею накрасить? Деметрий бросил на меня короткий взгляд, в котором было столько молчаливого «зачем я в это ввязался», что я едва не рассмеялась вслух. Мы шли бесшумно. То есть я шла, а Деметрий двигался плавнее собственной тени. Дважды он останавливал меня едва заметным движением руки, и через секунду на перекрестке коридоров проплывал чей-то фонарь. Один раз навстречу вышла сонная надзирательница. Я успела подумать, что вот теперь начнется то, что мне не понравится, но Деметрий лишь посмотрел на нее. Женщина моргнула, нахмурилась, замерла. Словно забыла, куда собиралась, и медленно пошла обратно. — Ух ты, — прошептала я, когда она скрылась. — Ты умеешь пудрить людям мозги? Это твой дар? — Я умею ими манипулировать. Неплохо, правда? — Да, — согласилась я и тут же кое-что припомнила. — Теперь понятно, почему ты просил не сравнивать тебя с Джаспером Хейлом. У вас похожий дар. — Джаспер Хейл? — Деметрий так быстро оказался напротив меня, что я от неожиданности пошатнулась. Он удержал меня за плечо. — А ты знакома с семейством Калленов? — Можно сказать, что они часть моей семьи, — быстро проговорила я. Обогнув его, я махнула рукой, чтобы он не стоял на месте. — Все потом, Дэм, потом. Сперва выведи меня отсюда. Теперь-он-Дэм ничего не сказал, только посмотрел на меня так, будто мысленно открыл список вопросов и с неудовольствием обнаружил, что тот стал длиннее. В последний момент я решила не желать ему приятного чтения. Чем дальше мы уходили от моей камеры, тем легче мне становилось. Словно железный обруч, который я годами таскала на себе не снимая, начал ржаветь и расходиться. Мне уже чудились не стены вокруг, а воздух снаружи. — Знаешь, если бы я была оборотнем, то сначала намотала бы тысячи километров, чтобы насладиться свободой. — Ты еще и об оборотнях знаешь? Дэм не сбавил шагу и даже не изменился в лице. Только его взгляд говорил, что число моих тайн начинает действовать ему на нервы. Меня это, разумеется, позабавило. — Мне извиниться за чрезмерную насыщенность своей биографии, Дэм? — Боже, — он закатил глаза. — Брыкливая. Ты совсем меня не боишься? — Не-ет. Наконец-то мы вышли во двор. Над нами нависало черное небо с редкими просветами звезд. Они казались проколами в ткани мира. У внешней стены я остановилась, только чтобы вдохнуть. И дышала глубоко, снова и снова, не в силах остановиться. — Аврора? — Я дышу, не мешай. В следующий момент Дэм решил, что мои отношения с атмосферой можно продолжить в дороге. Он чуть склонился к земле, и я спорить не стала. Подошла, положила руки ему на плечи и, чувствуя себя одновременно нелепо и совершенно естественно, запрыгнула ему на спину. Он поднялся. Я обхватила его крепче, чувствуя под ладонями силу и холод. Ночь летела нам навстречу, деревья по обочинам сливались в темные полосы, а ветер трепал мои волосы. Я прижалась щекой и улыбкой к плечу Дэма. Он вынес меня к пустому шоссе, где была припаркована машина. Едва он остановился, я соскользнула на землю и, не тратя времени на церемонии, распахнула заднюю дверцу и нырнула на сиденье. Когда Дэм подошел, я уже удобно устроилась. Он задержался у двери и спросил: — Ты совсем меня не боишься? — Это ты должен меня бояться. Он закрыл дверцу, в очередной раз закатив глаза, и сел впереди. — И все же… нет? Я посмотрела на его руки, лежавшие на руле так спокойно, будто он не только что вытащил меня из тюрьмы, а просто заехал за мной после ужина. — Нет, — сказала я. Он не обернулся, но мне казалось, что он слушает очень внимательно. — Может быть, — продолжила я тихо, — я вообще больше ничего не боюсь. Самое страшное в моей жизни уже случилось. Я осталась совсем одна. Слова прозвучали не жалобой. Как факт. — Наверное, поэтому я с тобой. На это он тоже не ответил. Машина мягко тронулась с места. Тюрьма осталась позади, растворяясь в темноте. На меня навалилась усталость. Свобода оказалась не только опьяняющей, но и очень усыпляющей. Я свернулась на заднем сиденье, подтянула к себе ноги и закрыла глаза. Мне было все равно, куда именно Дэм меня везет. Главное — прочь. Он вез меня, уже дремавшую, по окутанной мраком дороге. Он был моим защитником в этой ночи от всего, что могло притаиться за бегущей кромкой света автомобильных фар. Проснулась я не в машине. Это было первое, что я поняла, еще толком не открыв глаза. Кровать подо мной была такой мягкой, что сначала я всерьез решила: умерла. Я открыла глаза и аккуратно присела. Белые, хрустящие, белоснежные простыни ластились к моему телу и пахли дорогим мылом. Я неторопливо огляделась. Похоже на отельный номер — старомодный и очень приличный. Я только успела об этом подумать, как дверь между гостиной и спальней открылась. Появился Дэм, будто почувствовал, что я больше не сплю. Не останавливаясь и не сводя с меня взгляда, он прошел к большому окну. Застыл перед ним, скрестив руки за спиной. Напряжение окружало его, как личное силовое поле. И что случилось? Теперь он жалел, что спас меня, или просто встал не с той ноги? Я уже открыла рот, готовясь задавать вопросы, как в дверь постучали. Дэм даже головы не повернул. — Войдите. В комнату вошел молодой сотрудник с лицом, ясно докладывающим, что он предпочел бы сервировать завтрак тигру, чем явиться сюда. Он подкатил к моей кровати маленький сервировочный столик на колесиках. — Завтрак, сэр, — а переведя взгляд на меня, мгновенно сделался еще обходительнее: — Мисс. Пока он сервировал столик, мне так и хотелось проверить, не спрятана ли под подушкой корона. Белоснежная скатерть и сверкающие приборы выстраивались рядом с завтраком. Я жадно вдыхала запах горячего кофе в серебристом кофейнике, рассматривала баночки с джемом, масло, теплые булочки и ломтики ветчины. Яичница лежала на тарелке облачком, с блестящими желтками. Это был только первый поднос. Под крышкой второго оказались жареные грибы, тушеный картофель и копченая форель. Миска со свежими ягодами, отдельная тарелочка с печеньем и маленькими пирожными. К кофе прилагались чайник с чаем и высокий стакан апельсинового сока. Работник бережно накрыл мои колени салфеткой и сразу отступил. — Что-нибудь еще, сэр? — Нет, — послышалось от Дэма. Он ответил спокойно. Даже вежливо. Но работник все равно кивнул и немедленно исчез. Когда дверь за ним закрылась, я перевела взгляд к окну. За стеклом тянулись темные хвойные склоны. Вдали виднелся горный гребень, почти растворившийся в облаках, а внизу лежало озеро — с самым идеальным северо-западным блеском. Несомненно, мы были в штате Вашингтон. В Юте, где находилась моя тюрьма, отказывалась расти даже крапива и, кажется, никогда не шли дожди. Когда работник ушел, в комнате остались только Дэм, я и мои бесчисленные вопросы. — Мы в Вашингтоне, так? — Да. Дэм продолжал стоять у окна, уперев ладонь в подоконник. Он чуть повернул голову, и я уловила в этой ледяной статуе мельчайшие трещинки каких-то эмоций — то, что у обычных людей называлось мимикой. — Мы в отеле, — любезно и вполне ожидаемо добавил он. — Сколько я спала? — Чуть больше суток. — Ничего не случилось, пока я спала? — Ничего такого, с чем бы я не справился. Это было сказано так самоуверенно и так в его духе, что я одобрительно хмыкнула. Дэм снова замолчал. Раз уж он пока изображал из себя шкаф с секретами, я решила позавтракать. И, господи, это был восхитительный завтрак. Яичница почти таяла на языке. Солоноватая форель с дымком вынуждала меня щуриться от удовольствия и жевать медленно, с наслаждением. Кофе был вкусным, чай был вкусным, а апельсиновый сок так вообще потрясающим. Его словно выжали из рассвета. Когда желудок успокоился, мысли полезли в голову одна за другой. Что дальше? В резервацию мне нельзя. Это даже не обсуждается. Меня там узнают быстрее, чем я успею сказать, что просто проходила мимо. И не только узнают — за мной могут прийти. Можно ли связаться со Стайлзом? С миссис Хенли, капитаном Граймсом, Артуром? Написать им или не писать? Оливия освободилась еще около года назад. Как она там? В порядке ли? Я подцепила печенье, задумчиво глядя в тарелку. Потом подняла глаза и вздрогнула так, что оно выскользнуло у меня из пальцев. — Господи! Ты можешь передвигаться как нормальный человек? Дэм, бесшумно подсевший ко мне на кровать, лишь лениво посмотрел на упавшее печенье. Поднял его и поднес к моим губам. Я зависла. Это было… неожиданно. И почему-то ужасно мило. До того уровня, когда хочется начать хихикать. Я откусила печенье и действительно хихикнула. — Спасибо. — Расскажи мне все, — произнес Дэм абсолютно серьезно. — С самого начала. Я проглотила последний кусочек печенья и слизнула крошку с губ. — Да, надо бы. Рассказ будет длинным. — Начинай. И, ожидаемо, длинный рассказ занял много времени. Сложно уместить в короткий промежуток всю свою жизнь: резервацию, шаманство, оборотней, вампиров, Вольтури. Начала я с того, что, как и говорила Дэму на корабле, родилась в Ла-Пуш, на земле квилетов. Моим папой… папой был один из оборотней, Эмбри Колл. А мама… мама, Вайлет Беркли, была шаманкой. Шаманство от нее я подцепила еще в утробе, как младшая сестренка — Пэгги… А мой брат, Финн… — Рори, — перебил меня Дэм в тот момент, когда в моей речи слезы начали звучать громче слов. — Давай самое основное. — Да, давай, — я шмыгнула носом и опустила голову. — У нас с Вольтури не было никакой симпатии, Дэм. Визитами мы не обменивались, рождественские открытки друг другу не слали. Вольтури решили, что меня, мою маму и сестру — шаманок — можно не вежливо пригласить к себе, а просто присвоить. Нас пытались заполучить разными способами, и в какой-то момент мы с мамой решили на время улететь. А потом Вольтури пришли к стае с войной, и те объединились с Калленами. Дальше я начала рассказывать уже конкретно о Дэме. — Аро похитил меня и отправил на частном самолете в Италию. Тебя, какого-то тупого громилу и еще одного прихвостня он приставил ко мне охраной. Ты избавился от них, Дэм, и спас меня. Без тебя я бы не смогла попасть в мир духов, а мне очень нужно было туда попасть. — Мне сложно в это поверить. А… свою историю я действительно сам тебе рассказал? — Ну конечно. Пойми, — я смотрела ему в глаза. — До того самолета ты уже прожил целую жизнь, зная меня. А для нас обоих она сейчас только начинается. Деметрий ни разу меня не перебил. Сидел, чуть подавшись вперед, упершись локтями в колени, и смотрел так пристально, что в какой-то момент мне начало казаться: соври я хоть в одном слове — он сразу это поймет. Но я не врала. Мне нечем было. — Вот… примерно так. Я вздохнула, взяла с тарелки еще одно печенье и в который уже раз добавила: — Ты спас меня. Уже однажды. И теперь снова. Но я не знаю, что будет дальше. Вообще не знаю. Я знаю только то, что уже рассказала тебе. Дэм по-прежнему не двигался. — Поэтому… — я чуть склонила голову. — Что предлагаешь? С чего начнем?.. Какой у тебя любимый цвет? О, чудо… Запишите дату, время и положение звезд: он только что улыбнулся, причем совершенно искренне. Черный оказался его любимым цветом. — Слушай, — допив сок, я задумчиво крутила в руке пустой стакан. — Ты вообще мне веришь? Дэм молчал три пропущенных удара моего сердца. — Верю. Но… — Верят без «но», — сердито отрезала я. Он тихо усмехнулся и покачал головой. Тепло, мелькнувшее в его алых глазах, которые напугали бы любого нормального человека, но только только не меня — коснулось меня почти как ласковая ладонь. — Я тебе нравлюсь, получается, — уверенно заявила я, откидываясь на мягкие подушки. — Как это ты меня так быстро расколола? — он закатил глаза. Ох, эти глаза. Не сомневаюсь: однажды они так закатятся и уже не вернутся обратно. — Шум после твоего побега быстро не утихнет. Тон у Дэма был непередаваемо ровный. Словно он рассказывал прогноз погоды: завтра облачно, послезавтра дождь, а мою физиономию, скорее всего, еще не один год будут вспоминать. Я заметно поникла, а он смотрел на меня без жалости. Спасибо ему за это. — Ты уже успела стать слишком заметной. Исчезнуть в своей резервации точно не получится. — Совсем? Он сурово кивнул. Ла-Пуш отпал — и как вариант, и как фантазия. — У тебя два разумных пути. Ты можешь скрыться в другом штате, как можно дальше от Вашингтона и Юты. Либо согласиться на мой вариант. — И что ты предлагаешь? — Я тоже предлагаю сменить обстановку. Поедем в Италию. Я округлила глаза. В Италию? Он что, предлагал мне сменить обстановку прямо в родовом гнезде Вольтури? Я так и спросила, а в ответ получила ехидное: — Я не нахожусь у них круглосуточно на побегушках. Могу уйти, когда захочу, и вернуться, когда захочу. — А сейчас ты, значит?.. — Ушел. В Италии у меня есть безопасное место, а вне резервации тебя вряд ли где-нибудь ждут. Это прозвучало грубовато, конечно, но вполне могло быть правдой. Я опустила глаза в чашку с кофе. На темной поверхности дрогнуло не мое лицо. Этому лицу… где-то в середине августа, если верить словам Джо-Джо, исполнится двадцать девять лет. Тело Джилл встретило меня совсем юной, семнадцатилетней девчонкой, оставленной родителям на недовольство племени. Кто знает, кстати, где сейчас ее душа и какие у нее были планы на жизнь. Были ли вообще? Ей бы понравилась Италия? — Хочу перед отъездом написать письмо своему другу в резервации. Стайлзу. Это возможно? — Более чем, — отозвался Деметрий. — Продумаю. — Смотри-ка, прошло всего пару секунд, — я комично взглянула на свои невидимые часы на запястье, — и ты, наверное, уже все продумал. Деметрий одобрительно хмыкнул. — Тогда мне нужны бумага, конверт и чудо, чтобы письмо не привело за мной копов. — Чудо оставь мне, брыкливая. К вечеру у меня уже был комплект новой одежды. И документы на новое имя, к которому я привыкну точно так же, как к гипсу. Никогда, то есть. Оно звучало еще хуже, чем нынешнее. — Амелия Рид? — на мое недовольство Дэм беспечно пожал плечами. — И что тебе не нравится? Красивое, мелодичное имя. — Надеюсь, у этого имени хотя бы будет нормальная судьба. — Это уже от тебя зависит, — открыто потешался он. Мы уехали из гостиницы после заката. Арендованная Дэмом машина катилась по мокрой дороге. Мой Вашингтон, мой дом-дом, снова удалялся от меня сырой и бесконечно зеленый. Письмо Стайлзу я писала уже в маленьком почтовом отделении на окраине незнакомого городка в Орегоне, куда мы заехали на рассвете. Дэм оставил меня за узким столиком у окна. Я смотрела в пустой лист. В голове крутился миллион слов, а рука не знала, какое из них вывести первым. Мне хотелось сказать Стайлзу так много, но в итоге пришлось выбрать самое банальное: я жива, не ищи меня, и я напишу снова, когда будет можно. До восточного побережья мы добирались поездом. Дни превратились в ритм колес, дым станций и бесконечную смену пейзажей. Страна листала свои страницы. Хвойные леса уступали место равнинам, равнины — городам с кирпичными спинами домов, черными от сажи вокзалами и толпами людей. В поездах всегда есть что-то и от исповеди, и от бегства. Ты сидишь рядом с незнакомцами, ешь сэндвичи, слушаешь обрывки чужих жизней и едешь туда, где еще ничего не произошло, но обязательно произойдет. У нас были отдельные купе. Дэм относился к любому неудобству как к личному оскорблению. Все время нося солнцезащитные очки, он веселил меня до чертиков. По поезду он двигался как король по собственному дворцу. Никто не задерживал на нем взгляд слишком долго. Порой мне казалось, что сам мир расступается перед ним из древнего инстинкта: это хищник, не мешай. На второй день пути я потребовала: — Дай руку. — Зачем? — со вселенским терпением уточнил он. — Руку, — повторила я. — Одну. Я хочу посмотреть твою ауру. В голову лезть не собираюсь, мне и своей хватает. — Это необходимо? — Ты таскаешь в себе кучу напряжения. Он долго смотрел на меня, но все-таки протянул руку. Я, честно говоря, ожидала большего сопротивления. Как минимум драматической паузы длиной в полжизни. Но нет — вот она, его холодная ладонь. Я обхватила его пальцы своими и закрыла глаза. Аура у Дэма была не такой, как у людей. Люди обычно светятся проще. Их цвета, даже самые сложные, все равно были земными. Мед, трава, ржавчина, осеннее золото, мутная синь, усталый розовый, тревожный серый. У Дэма она была цвета густого темного вина, гранатового оттенка. И в глубине этого бокала отражался огонь. Тянулись нити бронзы, железа, тусклого золота. От Дэма чувствовалась сильная усталость. Я думаю, что он очень долго жил и уже перестал ждать, что кто-то спросит его, как он. Он говорил понемногу, верил понемногу и всегда оставлял себе запасной выход. А если уж вписывал кого-то в свою жизнь, то вписывал целиком. Я провела пальцами чуть выше его запястья, мягко расправляя те места, где аура была перетянута, словно жгутами. Работа шла медленно. Душа Дэма не сопротивлялась мне открыто, но и доверчивой не была. — Ну? — не выдержав, спросил он. Я открыла глаза. — Ты все время собран так, будто вот-вот готов выйти на войну. Дэм нахмурился, явно не понимая такого сравнения. Или, может, готовился к войне со мной. Я вздохнула, отпуская его руку. Аура Дэма была похожа на крепость, в которой живут только караульные и ни одного жильца. — Но цвет красивый, — с улыбкой добавила я, — если тебя это утешит. — Раз от тебя не так много комплиментов, — он тоже слегка улыбнулся, — буду держаться за каждый. С того дня я работала с его аурой еще. Снова добиться, чтобы он дал мне руку, оказалось до смешного трудно. Дэм умел быть рядом, но вел себя так, словно проникнуть внутрь него можно только с официального разрешения. Мы добрались до Нью-Йорка. Задержавшись лишь на несколько часов, сели на корабль. Трансатлантический путь вышел длинным, чуть больше пары недель. Снова оказавшись на корабле, я наслаждалась каждым днем. Еще меня поражало, как Дэм вписался в общество людей. Человеческая манера держаться сидела на нем без единой складочки. Его можно было принять за аристократа, уставшего от штатов, или за мужчину с темным прошлым, которого лучше не трогать. А однажды ночью я проснулась и поняла, что его нет. Каюта была полна корабельной тишины. Не знаю почему, но меня сразу встревожило его отсутствие. Ужасно взволновало. Я села, набросила халат и ждала. Вернулся Дэм под утро. Просто открыл дверь и вошел, словно никуда не уходил. Но его глаза стали ярче. Краснее. — Не спрашивай. — Я и не собиралась. Это была неправда. Очень даже собиралась. Но вопрос у меня был не о нем. С ним-то все было как раз понятно. Меня тревожили те, кого он встретил по дороге к этим глазам. Но бояться его я не начала. Наверное, должна была. Наверное, любая благоразумная женщина на моем месте устроила бы внутреннюю панику и на всякий случай перестала бы садиться к нему ближе, чем на длину хорошего копья. А я вместо этого просто долго смотрела в иллюминатор на серую полоску рассвета и думала, что чудовища, которых мы знаем, иногда оказываются надежнее людей, от которых принято ждать добра по умолчанию. Италия встретила нас светом. После американской сырости, северной хвои, портовой стали и океанского олова она показалась мне очень уютной. Несмотря на то что по Италии война прошлась в грубых сапогах, страна пахла не пеплом, а жизнью. Она жила, наверное, всем назло. Пахла лимонной кожурой, цеплялась за волосы, сохла бельем между окнами, окутывала стены виноградными лозами. От порта мы поехали дальше поездом, а потом машиной. Дорога уходила в холмы. Они перекатывались друг в друга мягкими спинами, как огромные сонные звери, покрытые серебром оливковых рощ. Между ними тянулись виноградники. Вверх уходили кипарисы, тонкие и темные. Каменные дома сидели на склонах, как старики, довольные прожитой жизнью. Когда мы наконец свернули с большой дороги, я увидела деревню. — Borgo, — поправил Дэм, услышав это оскорбительное слово. — У нас borgo, а не деревня. — Насколько я знаю, ты вообще-то родился в Греции, — буркнула я. Он буркнул в ответ: — Больше пятисот лет я прожил в Италии, так что не опозорь ее за один день своей «деревней». — Тут есть какой-нибудь ресторан, где я могу поесть макароны или пиццу с ананасами? — Брыкливая, — сердито сказал Дэм и качнул кулаком в воздухе, так что я расхохоталась. — Не доводи до греха. Борго состояло из нескольких улиц, домиков с каменными стенами медового цвета и терракотовыми крышами. Мы прошли крошечную площадь с колодцем, церковь с высокой колокольней. Главными жителями здесь, кажется, были кошки. По дороге нам встретилось очень много кошек, а другие обитатели, если они вообще существовали, никак не нарушали застоявшуюся тишину этого места. Дом Деметрия стоял чуть в стороне от центра, на краю склона. Небольшой, каменный. С зелеными ставнями и крышей, по которой солнце ходило с особенным удовольствием. Перед домом росла скрученная серебристая олива. Вдоль стены тянулась виноградная лоза, и тонкие тени листьев дрожали на штукатурке. Внутри было прохладно. Чисто. Экскурсию мне провели на словах. — Дом принадлежит мне. Соседей не будет. Я стояла посреди гостиной, держа в руке перчатки. — Здесь безопасно, — сказал Дэм, подходя к камину и не сводя с меня глаз. Он показал кухню, кладовую, спальни, дорожку к борго. Объяснил, где рынок, где остальные магазины, где аптека. Рассказал, как добираться до городка: пешком по оливковой дороге около сорока минут, на автобусе — быстрее, хотя автобус, судя по его тону, был существом сомнительного расписания. — Вечером здесь спокойно, — сказал Дэм. — Но после темноты лучше не ходить далеко одной. — Там опасно? — Там темно. Потом Дэм вынул из своего кожаного портфеля папку с бумагами. — Это твои новые документы. Я открыла ее. На меня черными буквами смотрело еще одно новое имя. Надо признать, оно понравилось мне больше прежнего — Елена Армас. Но все равно мне хотелось снова стать просто Рори. Авророй. Не только для Дэма, но и для всех остальных. — Елена, значит. Из соседней комнаты Дэм принес книги и положил рядом. Учебник итальянского, грамматику и разговорник. Еще одну книгу — детскую, с короткими текстами и картинками. От нее я немедленно почувствовала себя оскорбленной, а потом признала, что, вероятно, именно она окажется полезнее всего. — «Мой первый итальянский»? — Тебе не помешает выучить его хоть как-то. — Ты бы еще азбуку принес. — Найдешь чем заняться одной. Я вздрогнула, услышав эти слова. — Ты уходишь? — На время. Я смотрела на него, и во мне, наверное, должно было проснуться старое доброе одиночество. Но ничего подобного не случилось. Я просто смотрела на Дэма и знала, что он вернется. — Денег достаточно. Если понадобится больше, возьмешь в ящике стола. Соседей не избегай, но и не сближайся слишком быстро. Если кто-то спросит, ты американка, восстанавливаешься после войны и после потери семьи. Это объяснит многое и избавит от лишних вопросов. Я кивала, внимательно слушая. Дэм придумал для меня трагическую историю — и, надо признать, очень умно. В чужие трагедии люди обычно лезут с куда меньшим любопытством. — Учись, брыкливая. Это прозвучало вместо прощания, и я фыркнула. — А попрощаться по-человечески не хочешь? — Я не человек. — Боже, — я снова фыркнула. — Как же я этого не заметила? Дэм отвесил мне в дверях саркастический поклон и ушел. А я осталась одна посреди чужой страны, под чужим именем, с учебником итальянского на столе и жизнью, которая снова, без всякого предупреждения, взяла крутой поворот. Я взяла учебник, открыла на первой странице и вслух прочитала первое слово, которое сумела разобрать: — Casa. Дом. Ну что ж… действительно, новый язык мне не помешает. В тюрьме я овладела испанским. Теперь, видимо, пришел черед итальянского. И новых писем. «Стайлз, я в порядке. Все еще в Италии. Дэм ушел на время и, как выяснилось, у него весьма своеобразные отношения со временем. У него свои бессмертные часы, по которым полгода — это и есть «на время». Бог знает, чем он занят. Я уже жду не дождусь, когда он наконец появится в дверях со своей невозможной физиономией, и я смогу как следует на него наорать. А пока я одна, живу в борго. Это деревня, если по-простому. Красивое место. Людей мало, так что все друг о друге знают слишком много. Иногда мне кажется, я даже чихнуть не могу, чтобы об этом тут же не узнали соседи и кошки. Учу итальянский. После тюрьмы и испанского у меня, похоже, открылся какой-то скрытый талант к языкам. Надеюсь, третьим у меня не окажется, не знаю, китайский, опять в бегах через полмира. Пока я уже могу говорить на простые темы и довольно неплохо понимаю на слух. Даже больше, чем хотелось бы. С некоторыми местными я уже общаюсь почти без мучений. У меня тут образовался целый круг вынужденной социализации. Одна соседка решила приглядывать за мной, бедной и несчастной, а хозяин хлебной лавки каждый раз дает мне лишний багет и круассан. Так что, если меня не убьют враги. Я все еще исцеляю, но очень осторожно. Это все-таки Европа — не помню, когда именно они тут перестали жечь «ведьм» на кострах. У меня есть пара пожилых женщин, которым я помогаю. Они не проболтаются. Одна боится собственной тени, а другая вообще почти не разговаривает. Так что в этом смысле все отлично. Я ни с кем не встречаюсь. Пару раз мне дарили цветы, но я передарила их старушкам. С тех пор не дарят. Близкими друзьями тоже не обзавелась. Мне хватает людей в голове, даже когда рядом никого нет. В целом у меня вроде бы все нормально. Даже правда нормально. А ты как? Как жизнь в резервации? Свою вторую жизнь ты еще не пустил под откос, как первую? Пиши все, Стайлз. Даже ерунду. Я не знаю, когда смогу отправить тебе это письмо, но очень надеюсь, что раньше, чем уеду отсюда. Было бы неловко покинуть Италию, а потом прислать тебе письмо о том, как у меня тут халявные багеты, старушки и отвергнутые ухажеры. И да, если Дэм вдруг объявится раньше, чем я успею еще раз на него разозлиться, я, возможно, даже не убью его сразу. Но это не точно. Пиши, Стайлз.

Проблема международного уровня,

Аврора».

Дни шли. Я продолжала учить итальянский, исцелять, вдыхать свежий воздух и понемногу врастать в это место. А однажды вечером еще и умудрилась заблудиться. В крошечном, почти карманном борго заблудиться можно было только при наличии какого-то выдающегося таланта. Не знаю, сколько еще новых талантов откроется во мне с годами. Я решила срезать дорогу домой через заросший проход между каменными стенами и виноградной лозой. Это решение, как выяснилось, было не из лучших. Через пару минут я уже совершенно не понимала, куда именно должна выйти дальше. Я остановилась, огляделась и выругалась в пространство: — Дьявол, помоги мне! — Это ж насколько надо заблудиться, чтобы положиться на дьявола в поисках дороги? Я чуть не выпрыгнула из своих туфель. Рука тут же метнулась к сердцу, ноги резко развернули меня на голос. Вот он… Живой, невозмутимый Вольтури. Недовольство накрыло меня таким плотным жаром, что я даже перестала чувствовать октябрьский холод. Пока Дэм стоял столбом, я бомбардировала его нецензурными выражениями, используя их в качестве глаголов, существительных, наречий и знаков препинания. С невозмутимым спокойствием он всё это выслушивал или, возможно, просто прослушивал. Уже выдохшись и глядя на его реакцию, я почувствовала, как моя злость рассыпается. Ну, если подумать… Он мне ничего не обещал. Не говорил, на какое именно время уходит. Это я, как последняя дура, попыталась подогнать бессмертное существо под человеческие представления о приличии. Очень самонадеянно с моей стороны было решить, что Дэм, например… как… как Квил… никогда не исчезнет так надолго. Я замолчала. Дэм развернулся, не сомневаясь, что я пойду за ним, и я пошла. Что мне ещё оставалось? До дома мы дошли молча. В прихожей он вдруг остановился, и я тоже. Пространства там и без того было немного, а с его неподвижной фигурой стало ещё меньше. Дэм не давал мне пройти, хотя, казалось, сам этого не замечал. Я посмотрела ему в глаза. И увидела, что они были не такими, как прежде. Краснота не исчезла совсем, но словно ушла вглубь, истончилась, уступив место другому оттенку — тёплому, с золотым отливом. Золото начало проступать в глазах Дэма. Теперь я смотрела без всякого стеснения. Подалась ближе, руками коснулась его плеч, обтянутых чёрной рубашкой. Поднялась на носках, став ещё ближе, и тогда он тяжело вздохнул. Этот звук полоснул тишину, и Дэм мгновенно исчез. Я округлила глаза. Моё сердце от такой его реакции вполне могло заменить собой колокол в башне. Только спустя час, наверное, за бокалом просекко до меня дошло, что это было. Я подошла к нему слишком близко. Мой запах, кровь под кожей — это триггернуло его инстинкт хищника. Но золото… Золото в его глазах было. У Калленов оно было чистым, почти янтарным, потому что они питались кровью животных. Я слишком хорошо помнила этот неестественно мирный цвет. И если у Дэма глаза изменились именно так, пусть не полностью — значит, он тоже решил попробовать жить на этой диете. Поразительно… Я ожидала чего угодно, кроме этого. Но разговора между нами не случилось. Ни в тот вечер, ни на следующий. Снова потянулись дни. Тихая, мирная жизнь, в которой теперь присутствовал Дэм. Сосед, вот кем он был. Почти не показывался на глаза, но неизменно ощущался где-то поблизости. Я знала, когда он дома, а когда отсутствует. Чувствовала. Сам дом мне подсказывал: он здесь, пусть и не подходит. Ну и не надо. Не надо… Я сразу научилась не задавать никаких вопросов, потому что Дэм всё равно не стал бы на них отвечать. Потом я поняла, что и не хочу ничего знать. И не знала. Иногда, впрочем, всё же спрашивала, но он отмалчивался. Мы были совершенно чужими людьми, знакомыми лишь в пределах борго. Нам удалось создать собственный мир, определить его правила и провести между нами черту. Это нас объединяло. Мы оба делили мир на свой собственный и весь остальной. Пролетело Рождество — никто не впустил его в дом. Последний праздничный дух у меня остался в другой жизни. В борго пришли холода. Ночами ветер ходил по переулкам, и ставни вечно вздрагивали. Вечерами я начала разводить огонь в камине. И однажды вечером всё изменилось. Я сидела на полу у камина, завернувшись в плед почти до подбородка. На диване лежала раскрытая книга — старое издание «Обручённые» (I promessi sposi) с пожелтевшими страницами. Я читала медленно и вслух. Пока огонь в камине потрескивал, снаружи ветер водил пальцами по ставням или барабанил в них кулаком. Настроение у него менялось регулярно. Я читала, останавливаясь, разбирая слова по слогам и смыслу. Дэма я почувствовала прежде, чем услышала. Это было странно, как всегда бывало с ним. Никакого шума он не издал. Я продолжила читать, делая вид, будто не знаю, что он стоит у меня за спиной. Дочитала несколько фраз до конца. Видимо, не выдержав моего чудовищного акцента, Дэм наклонился ко мне со спины. Его голова почти невесомо легла мне на плечо. Я замерла не потому, что испугалась. Совсем нет. Просто все внутри внезапно стало слишком чувствительным: шерсть пледа на коже, тепло огня у лица, тяжесть книги в руках, собственное дыхание и это старое, невозможное ощущение чужого присутствия так близко, когда между мной и кем-то другим не оставалось лишнего расстояния. Дэм слушал. Еще несколько слов я произнесла вслух, уже совсем тихо, и тогда его голос раздался у самого моего уха. Низкий, спокойный, мягкий. Он поправил одно слово. Начал поправлять остальные, и я, вздохнув, протянула книгу назад, не поворачивая головы. — Читай сам. Мне так будет проще запомнить. Да и вообще… Пусть почитает мне, а я послушаю. Дэм взял книгу не сразу. Сначала его пальцы коснулись края страницы, слегка соприкоснувшись с моими. Итальянский в его голосе звучал иначе, чем у местных. Чище, медленнее, глубже. Язык, проходя через Дэма, терял бытовое тараторство и становился бархатным. Я слушала и действительно понимала больше, чем поняла бы сама, читая глазами. Сидела, завернувшись в плед, чувствуя у плеча его близость, за спиной — его грудь, где не билось сердце. Передо мной тихо трещали поленья в камине. Мне было очень тепло. Тепло лежало на моих плечах тяжелее пледа и мягче огня. После того вечера у камина Дэм стал приходить чаще. Иногда вечером, когда я читала. Иногда утром, когда варила кофе. Но чаще всего он просто садился рядом и молчал. Я возобновила работу над его аурой. Душу, как сломанную кость, нельзя вправить одним точным движением. У меня уходило много времени. Душа Дэма была упрямой, мнительной. За сотни лет она пропиталась усталостью, яростью, пустотой; век дисциплины и привычка к внутреннему одиночеству стали частью ее осанки. Я клала ладони Дэму на виски или на шею, проводила пальцами вдоль линии плеч, по спине — просто чтобы снять напряжение, которого он сам в себе уже не замечал. Иногда он сидел неподвижно, прикрыв глаза. Иногда смотрел на меня уже не кровавым, но еще и не совсем золотым взглядом. Красный цвет отступал медленно и неохотно, словно тоже имел на него право. Но все же отступал. И когда однажды в полуденном свете я увидела, что во взгляде Дэма впервые больше золота, чем тьмы, я захотела радостно улыбнуться. Разумеется, не улыбнулась. Я была взрослой женщиной, а не дурочкой. Дэм становился терпеливее к мелочам, к людям, к времени. Учился не смотреть на жизнь сверху вниз с утомленным презрением, которым бессмертные обычно прикрывают смертельную скуку. Хотя это у него получалось с трудом. Владея неограниченными возможностями, Дэм быстро понял, какой этот мир маленький и скучный. Я в тот вечер расчесывала шерсть старому соседскому псу, которого хозяева клятвенно уверяли, что он вот-вот умрет, а пес моими стараниями теперь собирался жить еще не меньше шести лет. — Мир не скучный, — парировала я. — Ты просто смотришь не туда. — Сомневаюсь, что остались направления, в которые я еще не смотрел. — Ну, на море ты ездил, например? Или в кино ходил? Сейчас нет привычных кинотеатров, конечно, но кино под открытым небом уже показывают. Дэм тогда посмотрел на меня так, будто не понял, на каком языке я говорю. Вот поэтому мир и был для него скучным. Не умел Дэм этим миром пользоваться. Я начала хорошо его понимать. Я много проводила с ним времени, отчего даже худо-бедно научилась читать его мысли. Дэм начал рассказывать о себе. Пока фрагментами, но и их было достаточно. Часто он говорил о своей матери. Сухо, равнодушно, но рассказывал. Удивительно. Вообще я считаю, что женщина не может родить ребенка и продолжать думать только о себе. Но мать Дэма могла, и еще как. Я не задавала ему слишком много вопросов, а он не требовал рассказов в ответ. Знал, что о себе я говорить не желаю. Видя мои раны, Дэм не лез туда из любопытства. Когда он стал достаточно спокоен, чтобы доверять самому себе не только в доме, но и в мире вообще, мы начали выходить вместе. Сначала ненадолго, под вечер, чтобы никто не увидел, насколько сильно на солнце он похож на ходячий бриллиант. Мы ходили по тихим улочкам борго, когда ставни уже закрывались, а хозяйки вытряхивали крошки со скатертей наружу. Потом начали заходить дальше: на площадь за хлебом и сыром, на рынок в соседнее борго, на холмы, откуда виноградники тянулись до самого горизонта, как терпеливое зеленое войско; на вокзале были, чтобы сесть в поезд. Мы доезжали до разных городов, гуляли и возвращались обратно. Дэм учился быть человеком так же, как когда-то учился быть чудовищем. Он сидел со мной в кафе под полосатым тентом, а я пила лавандовый раф. Я нашла в Италии лавандовый раф… Еще мы ездили к озеру. Бывали в старых термах, окутанных паром, стоявшим над водой густыми столбами. Мы гуляли среди кипарисов, спускались к маленьким каменным часовням, подолгу сидели у дороги. Я ела персики руками, липкими от сока, а он, как правило, лениво подбрасывал один на раскрытой ладони. Дэм притягивал меня. Мне даже начало нравиться его молчание. Нравились чувства, которые он пробуждал во мне. Он все больше мне нравился. Продолжал, к слову, называть меня брыкливой. Не постоянно — только когда я особенно старалась. — Не подходи так близко к обрыву. — Я не у обрыва, а возле него. — Брыкливая, отойди! Мы любили поспорить, а вдвойне любили спорить о штатах. Когда речь заходила о моем возвращении, сама эта идея Дэму категорически не нравилась. Он говорил, что это рискованно. У закона длинная память и, пусть прошло почти семь лет, я — потому что это я — в любой момент могу его разозлить. В Италии мне спокойно, а я все никак не пойму, что спокойствие нужно ценить. Что я заработаю себе новый срок. Можно подумать, это ему когда-то дали срок, ведь он все говорил, говорил об этом и перестать говорить не мог. Как-то раз я на этого попугая от души и с разбегу разозлилась. — Мы поссорились? — прокомментировал он мое молчание к концу дня. — Почему я всегда узнаю об этом последним? Я не выдержала и, увы, последовавшим смехом сама себе испортила тщательно собранное раздражение. В тот же год мы с Дэмом поехали к морю. Сидели на деревянном настиле, слушая, как волны катятся по гальке. Я ела виноград, купленный у дороги, и уснула на шезлонге, завернувшись в его пиджак. Проснулась от того, что ветер стал холоднее. Дэм сидел на песке у моих ног и смотрел на море. Море отвечало ему: смотри сколько хочешь, сынок — живые люди всегда на меня смотрят. Я спустилась к Дэму, не говоря ни слова, и села рядом. Наши плечи соприкоснулись. Ни один из нас не отодвинулся. А потом была ночь в дороге и кино под открытым небом на окраине Милана. Такие кинотеатры тогда как раз начали входить в моду. Экран был натянут посреди темноты, а другие зрители еще не догадывались, что кино под открытым небом придумали для того, чтобы они в своих машинах теряли над собой контроль. Но дошло до них быстро. Я заметила, как за стеклами соседнего автомобиля парочка уже энергично подтверждала мою теорию практикой. — Меня сейчас стошнит от их муси-пуси. — Брыкливая, — хмыкнул Дэм, закидывая руку на открытое окно. — Ты удивительно цинична для человека, который любит мелодрамы. — Ну а что еще смотреть, — в тон отозвалась я, — если «Гарри Поттера» еще долго не будут показывать? Фильм был посредственный. Черно-белый. Какая-то длинная история о мужчине, женщине, войне и неизбежности всех возможных страданий. Я не особенно следила за сюжетом. Слишком остро чувствовала тесное пространство машины, темноту, прохладный ночной воздух, входивший через открытое окно, и неподвижность Дэма рядом со мной. В какой-то момент я повернула голову и увидела, что он смотрит не на экран. На меня. Я положила ладонь на его руку. Он перевернул кисть и медленно, очень осторожно переплел свои пальцы с моими. Я глядела на серебристый экран сквозь ресницы и не отпускала его руку ни на секунду. Дэм тоже, кажется, не собирался проверять, что будет, если отпустить мою. Так продолжалось до самого конца фильма, которого я, разумеется, почти не запомнила. Сюжет в тот вечер проиграл с позорным счетом. Впрочем, прошлая жизнь все равно догоняла меня без всякого предупреждения. Достаточно было увидеть на улице какую-нибудь семью — папу, несущего уснувшую девочку на руках, маму с сыном, совсем маленьких брата и сестру, которые дергали друг друга за рукава и шумели так, словно им за это платили… И все. Внутри сразу начиналось землетрясение. Но так тихо, что снаружи никто бы и не заметил. О Квиле и речи не было. Я была совершенно уверена, что у меня больше никогда не будет другого мужчины, ведь этого мужчины больше нет. В дни, когда я гасла, Дэм не пытался меня развлекать. Утешать, прости господи, тоже. Он лишь находился поблизости, и этого было достаточно. Когда мне было трудно держать себя в руках, я держалась за него. Как за поручень в автобусе; если отпущу, то полечу лбом в стекло. Моя жизнь в борго разрасталась, как дикий виноград, цепко и во все стороны. О моем исцелении сначала заговорили шепотом, но вскоре объявили чудом, как в тюрьме. Слава богу, мода на костры для сжигания тех, кто умеет творить чудеса, уже прошла. Ко мне бесстрашно поехали из соседних борго, из городков, даже из других регионов. Чаще всего везли стариков, которым доктора давно велели готовиться к худшему, но они, конечно, предпочитали готовиться к лучшему. Я помогала чем могла. Продлевала всем жизнь или делала ее легче — насколько это вообще возможно. Меня даже начали звать на роды, и уже там, помимо своего доброго, как оказалось, сердца, я начала показывать и острые зубы. Если было необходимо, вместе с исцелением я пользовалась и специальными настоями, облегчавшими женщинам боль. Я посылала к черту каждого, кто считал обезболивание при родах неправильным — мол, рожать детей в муках предписано свыше. Пусть сначала сами попробуют, а потом поговорим о высших замыслах. Помнится, когда-то мне хотелось поступить в университет. Ох, эта трогательная, смешная, юношеская убежденность, что хорошая жизнь начинается только после образования. Ни в том прошлом, ни в прежнем будущем ни один университет не научил бы меня так, как научили чужие страдания, просьбы о помощи, первые вдохи новорожденных, собственные ошибки, страх и необходимость действовать все равно. Только мою страсть к новым жизням Дэм не разделял. Меня всегда поражало, как логично могла звучать из его уст любая идиотская мысль. Например, однажды, после особенно тяжелых родов одной женщины, он совершенно серьезно сказал: — Люди продолжают размножаться потому, что природа милосердно стирает им часть воспоминаний. — Не все считают страдания достаточной причиной отказаться от счастья. Он хотел было что-то бросить в ответ, даже вдохнул для этого, но так и не сказал ни слова. Только посмотрел на меня завороженно и утих. Шли месяцы. Годы. Не идеальные, конечно. Я бы насторожилась, если бы они вдруг стали идеальными. Они были живыми. Первое письмо, написанное Стайлзу, Дэм смог отправить лишь спустя пять лет. До этого у полицейских были слишком длинные руки и слишком длинные носы. Ответ пришел не сразу, но пришел. У Стайлза было все хорошо: он был женат и, кажется, вполне счастлив. А жена его, похоже, действительно любила. Денег с проданных много лет назад акций ему все еще хватало. Его Мариса также вышла замуж за хорошие деньги, так что совершенно не нуждалась ни в какой карьере. Эти годы я прожила хорошо. Но следующие стало страшно встречать — стоило мне задержать взгляд на своем отражении. Ну, здравствуйте, морщины. — Опять пожар, — с предчувствием объявился в гостиной Дэм, держа в руках утреннюю газету. — Из-за чего зависла с таким недовольным лицом? — Морщины. — я отвернулась. Зеркало могло бы и польстить, но нет. Оно смотрело на меня с убийственной правдивостью. — В следующем месяце мне исполнится сорок. Сорок! — И что? — Дэм невозмутимо читал газету. — А то, что я уже старая? — А я какой, по-твоему? Древний? — Ну перестань, ты же понимаешь, о чем я. — Да ладно тебе, брыкливая. Стоит ли так переживать из-за того, что Земля совершила еще один оборот вокруг Солнца? Относись к этому проще. Я недовольно бурчала себе под нос и вернулась к зеркалу. Ладно, не мое лицо, но жить-то с ним приходилось мне. Я даже выучила наизусть, как у Джилл морщится нос, стоит разозлиться. Волосы, которые когда-то были у нее короткими, я отрастила до лопаток, превратив в черные волнистые пряди. — Рори, ты шикарно выглядишь. — Это ты из вежливости говоришь. — О господи, — непередаваемый тон, которым он это произнес, невольно заставил меня улыбнуться. — Я врать не умею. — Не нужно отрицать очевидное, Дэм, — я продолжала придирчиво рассматривать себя. — Вот, морщинки под глазами стали глубже, видишь? — О господи, — только и повторил он. — Я буду любить тебя любой. И, кажется, сам он не заметил, сколько нежности оказалось в его голосе. Или заметил, но уже не смог забрать слова назад. Все движение во мне вмиг остановилось. Вот опять… Не помню, когда это началось. У меня с Дэмом все шло нормально, пока он не решил, что влюблен в меня. С этого момента и начались проблемы. — Я люблю тебя, — повторил Дэм. — Не надо меня любить, — напомнила я. Лицо у него дернулось, будто я не ответила, а влепила пощечину. Хотя, возможно, для него это было примерно одно и то же. — Ты думаешь, я могу это выключить? — Нет, но… — я оборвалась и после паузы тихо спросила: — Совсем? — Именно, — выдохнул он. — Я пытался, правда, но не могу. Аврора… Я ничего не могу с собой поделать. Я смотрела на него и чувствовала, как все внутри трясется. — Я негодовала из-за своих морщин. Ты выбрал очень неудобный момент для откровенности. — Да у нас с тобой все такие моменты неудобные. Дэм подошел вплотную. Я не успела ни отступить, ни придумать колкость поинтереснее. Он обнял меня, притянул к своей груди, ладонями на поясницу. Я уткнулась лбом ему в плечо. Со стороны мы, можно смело заявить, выглядели ровесниками. Спасибо хорошим индейским генам. Спасибо мне, типичной мне, что даже сейчас, в объятиях бесконечно влюбленного в меня тысячелетнего вампира, я размышляла о том, как удачно мы оба сохранились. Дэм чуть отстранился, убрал пальцами волосы с моего лица и коснулся моих губ поцелуем. Такие у нас уже были, и не раз. Мы это проходили. Губы, дыхание, вспышки тепла. Большего не было. Во мне все упиралось в блокпост. Как бы ни были ласковы руки этого несравненного Деметрия Вольтури, мое тело всякий раз напрягалось и отталкивало его. Губы еще соглашались да и то не всегда. Он хотел любить меня иначе, а мне нечем было ему ответить. Когда Дэм отстранился, я не сразу открыла глаза. — Ты запрещаешь мне тебя любить так, будто это приказ, который можно выполнить. — Было бы славно. — Мне тоже многое было бы славно. К счастью, он решил сменить тему. — Где ты пропадала? В своем мире духов — не ночь, как обычно, а почти четыре дня. — Я не пропадала, — тихо отозвалась я. — Я разбиралась. — В чем? — Сейчас… когда моя душа более-менее успокоилась, я постоянно пытаюсь понять, что делать дальше. Что еще приведет нас туда, куда должно. К самолету. Тучи набежали на лицо Дэма. — Ты уже прожужжала мне этим самолетом все уши. Я знаю все: день, час, что мне говорить и как себя вести. Все я знаю, Аврора, — его голос стал глуше. — Как и то, что в какой-то момент мне придется вернуться к Вольтури. От его слов мне стало муторно. Так же, как в первый раз, когда я их услышала и осознала. Дэм так долго учился быть человеком, а потом так быстро снова станет чудовищем. Пусть не по собственной воле, а ради меня… Лучше бы по собственной. — Дэм… — Что? — В самолете я, кстати, буду совсем другой девчонкой. Думаешь, это я сейчас брыкливая? Ты прежней меня не видел. Молю, крепись. — Справлюсь, — без улыбки ответил он. Мне тоже стало не смешно. — Да… Справишься. С той, прежней, мной — справишься. А меня, нынешнюю… ты должен отпустить. Я увидела, что от этих слов он даже слегка качнулся, словно споткнулся на ровном месте. — То есть как? Сейчас? До пирса, с твоим этим оборотнем… и самолета еще больше полувека. Я смотрела на него и понимала: дальше будет только хуже. Еще немного и либо он уже не отпустит меня, либо я сама никуда не уйду. И это пугало меня даже сильнее. — Я не исчезаю в никуда. Я думаю о том, чтобы вернуться в штаты. — У тебя есть план? — Более-менее. — Это не ответ. — Мой статус беглянки уже ничего не значит. Столько времени прошло. Впереди Вьетнам, как я тебе говорила. Все силы будут направлены туда. Мир будет слишком занят, чтобы гоняться за призраками прошлого. Дэм смотрел на меня очень выразительно. Видимо, отделаться полуправдой не выйдет. Его пальцы сомкнулись на моей руке мягко, но уверенно. Он сел на диван, утягивая меня за собой. Я устроилась у него на коленях, подумав, как предусмотрительно это было с его стороны. Сидя у Дэма на коленях, мне было заметно сложнее планировать побег. Я вздохнула и следом подумала: а мне вообще так уж хочется вставать? — В общем, — начала я, бездумно теребя пуговицу на его серой рубашке, — я писала письма одному старому знакомому. Помнишь, я рассказывала о нем? Капитан Граймс. — Помню. — Он перестал мне отвечать, — я сделала небольшую паузу, потратив ее на грустные вздохи. — Уверена, что он умер. Он был уже очень немолод, жаловался на здоровье. А я хочу снова взойти на борт. Я буквально чувствовала, как в нем собирается такая сильная смесь грусти, недовольства и тревоги, что самой становилось трудно дышать. В золотые глаза смотреть, в принципе, было невыносимо. Деметрий был замечательный. Правда. Но если он действительно меня любит, то даст мне сейчас то, что мне нужно, не ставя никаких условий. — Мы еще встретимся, — сказала я, потому что уходить на такой ноте не собиралась. — Или… ты можешь поехать вместе со мной. Не прошло и минуты, как Дэм, выслушав меня, снял меня со своих колен и сам поднялся. Он поспешил к выходу из гостиной. — Дэм?.. Он бросил через плечо, не останавливаясь: — Все написано в твоих глазах. Мое сердце сжалось и ухнуло вниз. Дэм застыл, повернув голову вполоборота. И тогда, кажется, даже в самых неожиданных местах у меня объявился пульс. — Но, к слову, твои глаза так же отчетливо говорят, что я тебе не безразличен. Очень неловко, когда тебя выдают собственные глаза. Еще более неловко, что он был прав. Дэм стоял неподвижно еще секунду, другую. Потом вернулся ко мне вспышкой, на своей вампирской скорости. Я вздрогнула, качнувшись назад. Его руки удержали меня ровно. Холод твердой кожи полоснул по пояснице, не прикрытой хлопковым топом. В моей голове сразу вспыхнула очень старая шутка, как рекламная пауза. Хочешь не хочешь, а все равно вылезет. — Знаешь, в чем разница между вампиром и оборотнем? С одним нужен вентилятор, а с другим обогреватель. Золотые глаза Дэма потемнели, а пальцы на моей талии замерли. Через миг он убрал руки и опустил их по швам. Я съежилась. Забавно, что Квила здесь не было, но тесно стало именно из-за него. Я осторожно подняла на Дэма взгляд. Его губы были поджаты, а зубами, возможно, он сдерживал все лишние эмоции, не выпуская их наружу. Он вышел из гостиной, слегка сгорбившись. Никогда прежде я не видела, чтобы он ходил так. Увы… Я не могу до конца полюбить одного, когда мои губы отвечают ему, а сердце другому. Дэм не умел нормально прощаться. Я тоже. К пристани Генуа, пропахнувшей солью и мазутом, он привез меня ранним утром. При мне были добротный синий чемодан, звенящий латунными застежками, кожаная сумка через плечо с документами на имя Елены Армас и деньги, аккуратно сложенные по конвертам. Часть на дорогу, часть на проживание, часть на непредвиденное, а самая крупная часть была из разряда «не спорь со мной, брыкливая». — Если передумаешь, — Дэм смотрел не на меня, а на корабль, — у тебя еще есть время вернуться. — Я знаю. Я коснулась пальцами его подбородка и поцеловала. Услышала: — Пиши. — Буду. — И ври поменьше. Когда я поднялась по трапу и обернулась, Дэм стоял внизу. Легкий бриз играл с полами его длинного темного пальто. Среди докеров, чемоданов и криков персонала он был как венецианский фестиваль, разыгранный среди деревенщин. Уже расположившись в своей каюте, я поняла, что не буду по нему тосковать. Не всерьез. Я возвращаюсь в Штаты, и, когда там будет восходить солнце, каждый раз буду ловить себя на мысли, что Дэм со мной. Я проводила на палубе много времени, наблюдая, как волны шли одна за другой. Дышат, синеют, вспыхивают брызгами белой пены и вновь успокаиваются. Я все время стояла у лееров, ловя ветер лицом. Под ногами гудело железо. Вокруг шумели другие пассажиры. В штаты я, как говорила, возвращаюсь Еленой Армас. Имени Джилл Ковтун я пока не касалась. Вдруг все-таки рано, и какие-то старые тени могли обернуться на это имя. Да и какая разница, какое имя носить, если все они не мои? В Нью-Йорке я сошла на берег. Америка встретила меня высотой, шумом, вымытым небом и громким гулом. До Сиэтла я долго ехала поездом. Страна развернулась передо мной во всю длину, бросая под колеса то знойное марево Аризоны, то леденящие стужи Вайоминга. В Сиэтл я прибыла серым, влажным утром. Задержалась, не спеша покидать перрон. Я дала ногам полностью прочувствовать вес родной земли, после чего заказала такси до отеля, приглянувшегося мне в утренней газете. Конверты Дэма мне были не столь необходимы, в борго я не бедствовала. Сначала мне некоторые за исцеление платили охотнее, чем признавали его, а больше всего денег несли за самодельную косметику. Я научилась варить ее в резервации и доварила до полной финансовой независимости. Так что в отель я въехала без угрызений. Оставив чемодан в просторном, чистом номере, я передохнула около часа, а дальше собралась на обед. До кафе в соседнем квартале я добралась за пять минут по ледяным ноябрьским корочкам на асфальте, отобедала супом из моллюсков и жареным сыром. В это время штат Вашингтон вновь не определился, в адекватном ли он настроении или нет, потому за окном кружили не хлопья снега, а по крыше барабанил мелкий и противный дождь. На следующий день я решила выйти на миссис Хенли. В холле отеля лежал телефонный справочник, толстый, но, как оказалось, бесполезный для меня. Я не знала имени миссис Хенли. Умора, конечно, но да, я никогда его не спрашивала. Эта женщина была для меня как природное явление. Мне было бы неинтересно, какие еще названия есть у тайфуна, например. Когда я раздумывала о миссис Хенли, мне на ум пришел ее сын. Точно, Артур. В справочнике был только один «Артур Хенли». Он проживал в тихом районе Сиэтла к северу от центра. — Артур. — Здравствуй. Это Джилл. Помнишь меня, сосед? На том конце провода наступила такая тишина, что я уже успела представить, как он медленно кладет трубку, решив, что с прошлым не стоит общаться. Но потом вместо него зазвучал голос миссис Хенли: — Артур, кто там? Почему ты молчишь, как будто это налоговая? Я засмеялась прежде, чем успела себя остановить. — Миссис Хенли, — сказала я громче. — Это я, Джилл. Трубка вмиг перешла к ней, и на меня обрушился поток слов, всхлипов, вопросов, упреков и симпатии. И самое громкое: — Господи Боже, живая! Живая! Я говорила Артуру, что ты еще объявишься, а он твердил, что нельзя так верить, и вообще был прав, но как же я рада, что в этот раз прав оказался не он! Меня позвали в гости немедленно. Их район и правда был тихий, спокойный, с домами, которые стояли на своих участках с достоинством, словно всю жизнь исправно платили налоги. Мокрые кусты гортензий глядели из садиков круглыми, уже поблекшими головами. Миссис Хенли встретила меня на пороге и, увидев, сначала прижала ладони ко рту. Она совсем постарела. Теперь ее лицо уже не покрывали сеточки морщин — оно лишь слегка проглядывало сквозь них. Но глаза по-прежнему были ясными, еще молодыми. Глубокая старость миссис Хенли служила новой рамой для прежнего портрета. — Господи, детка, — сказала она, отстранившись после объятий, чтобы посмотреть на меня еще раз. — Ты в порядке. — Как видите, — ответила я. — Вижу! Я же не ослепла, слава небесам. Артур, не стой столбом, поздоровайся с человеком. Артур подошел, тоже уже не молодой. — Я рад, что ты в порядке, — сказал он. — Арти, ты сегодня что-то разговорился. Держи себя в руках, — добродушно подтрунивая, я стукнула его кулаком по плечу. Он насупился, а миссис Хенли продолжала сиять. За обедом я рассказывала о себе ровно столько, сколько можно было рассказать. Много лет в Италии привели меня к новой жизни, в которой больше не было тюремных страхов. Я работала, жила тихо и в целом никому не мешала. Рядом со мной всегда был хороший человек, каждое утро приносящий солнце к моим ногам. Ни слова о шаманстве сверх допустимого я не проронила. Я просто — доктор. О себе миссис Хенли тоже рассказывала. Муж ее, как я помнила, давно умер. Были болезни, были экономии, были переезды поскромнее, чем хотелось, и счета побольше, чем нравилось. Артур работал, помогал, никуда особенно не девался. Он так и не выбрался из-под материнской юбки. Сейчас с деньгами у них снова было туго. Счета платить нечем. Миссис Хенли была расстроена и взволнована этим фактом. Что делать, она ума не представляла. Новый молодой муж ей бы не помог; худой, как щепка, и в декабре совсем бы не грел кровать. Обед у нас вышел прекрасным. Жаркое, хлеб, горошек, яблочный пирог. Когда мы перешли в гостиную, я наконец сделала то, ради чего, помимо всего прочего, и приехала. Достала из сумки конверт и положила его на столик у лампы. — Это вам, — сказала я. Миссис Хенли тут же нахмурилась. — Нет. — Да. — Нет. — Миссис Хенли, — сказала я мягко, — за ваши обеды, за ваши письма, на которые я не могла ответить, за вашу доброту и за все остальное вы возьмете эти деньги. — Джилл, так это было не за деньги! — кажется, она оскорбилась, и я поспешила объяснить: — Я знаю. Потому и даю не за это. Артур посмотрел на конверт так, будто тот мог укусить. Миссис Хенли так, будто уже мысленно спорила с ним на кухне. — Ты опять исчезнешь? — спросила она вдруг совсем другим голосом. Я не стала врать. Врать ей мне было особенно гадко. — Возможно. — Ну что ж, — грустно-грустно вздохнула она. — Хотя бы теперь я буду знать, что ты жива. Если сможешь, навести нас еще. — Если смогу, навещу. Уходя, я сообразила, что так и не спросила, как ее зовут. Дальше мой путь, казалось бы, вел прямиком в резервацию. Но я не поехала — вовремя одумалась. Маленькие места тем и опасны: там любой забытый чужак уже событие. Если мое прошлое где-то еще не до конца умерло, в Ла-Пуш мне достаточно было бы выйти из машины, чтобы стать поводом для слухов. Поэтому я выбрала Форкс. Городок, как и прежде, удобно устроился среди мокрых лесов. Дороги блестели от влаги, еловые ветви тяжело свисали над обочинами, а воздух, помимо дерева и зелени, теперь пах еще и машинным маслом от прибывших сюда машин. Я приехала одним днем, заняла местечко поудобнее в единственном кафе и стала ждать. Квилеты постоянно бывали в Форксе. В тот же день я увидела Стайлза на противоположной стороне улицы, рядом с пикапом, кузов которого был набит мешками с мукой и канистрами. Пока он выгружал туда что-то еще и еще, я рассматривала его. Стайлзу в этом теле было уже лет пятьдесят. Чуть меньше, может, чуть больше. С мужскими лицами трудно разбираться. На них возраст сидит то трагедией, то заслугой. Я вышла из кафе раньше, чем он успел сесть в машину, и окликнула громко: — Стайлз! И тотчас поймала на себе его взгляд. Стайлз смотрел на меня так, словно мое лицо, в которое он вглядывался широко раскрытыми глазами, было водой, а он умирал от жажды. Он бросился ко мне через дорогу. Я увидела в его глазах все сразу: неверие, голод, облегчение, боль, радость, стыд за давнее, благодарность за настоящее. Глаза у него были все те же. Он обнял меня так крепко, что я на миг перестала чувствовать плечи. Я тоже вцепилась в него. Нормально ли, что, когда-то умирая от одиночества, я простила его старое предательство и снова сделала из него друга? Кто знает. Нормальность вообще скучная мера для тех, кто пережил слишком много ненормального. Это давно перестало иметь значение. Я стала другим человеком. Он — тоже. Стайлз отстранился, все еще держа меня за плечи. — Ты правда здесь? — На твою беду, — хмыкнула я. — Господи. Это правда ты. — Увы, увы. Мы перешли улицу, и я вернулась в кафе уже вместе с ним. Нас окружали красные кабинки, хромированные края столов, на каждом из которых стояли кетчуп и горчица. В последний раз мы вместе обедали в 1941 году и совсем в других условиях. Мы сели у окна. Официантка принесла меню. Наш выбор пал на одинаковый яблочный пирог и черный кофе. Стайлз снял куртку, закатал рукав рубашки. Я увидела у него татуировку: небольшой якорь на внутренней стороне предплечья, который обвивали тонкие ленты букв: «NORTH PACIFIC». — Все-таки набил, — хмыкнула я, вспомнив, как после распределения на флот Стайлз подумывал ее сделать. Он кивнул, улыбаясь. В другой жизни у меня тоже были татуировки. Смысл каждой сводился к одному: показать, что я могу себе это позволить. Втихую от родителей, конечно, но все же могу. О нашей встрече, в сущности, можно рассказать много. После войны Стайлз вернулся не целиком, может быть, но и не по частям. Работой он не пренебрегал. Руками научился делать многое. О его карьерном росте в газетах не написали бы, но на нем держалось благополучие его семьи. С детьми у него и Марисы не заладилось. То ли бесплодие, то ли не судьба. Вряд ли кто-то из них особенно горевал. О Марисе Стайлз говорил так, словно ему до сих пор не верилось в такую удачу. От ее персиковых пирогов всякий раз солнце светило ярче, а ее умом он восхищался — считал следующим звеном эволюции. Некоторые женщины из низов становятся королевами, а наследницы богатых семей запросто превращаются в прислугу. Стайлз был не первым, кто мне это объяснил — первым был отец. Стайлз же просто относился к своей жене так же, как отец относился к моей матери — как к королеве. Мы ели и разговаривали. Не о великом, великое и без нас справится. О вещах, из которых на самом деле и состоит жизнь: кто где живет, как нынче ездят по этим дорогам, у кого что переменилось. Немного погодя я крутила ложку в кружке, размешивая сахар, и спросила: — Как Нокс? — Нокс Лейхот? — Если за эти годы в резервации завелся еще один Нокс, влюбленный в меня до легкого помутнения рассудка, я буду несказанно удивлена. — Жив, здоров, шумит, — усмехнулся Стайлз. — Женился. У него родился сын. Ложка стукнулась о кружку. Сын Нокса? Маленький, шаловливый, обычный ребенок, который пока еще не знает, что вырастет, влюбится и однажды станет отцом дяди Пола? Тот самый, видимо. Резервация уже прокладывала нужные дороги к рождению этой стаи. И дело касалось не только Лейхотов. А в 1960-м, между прочим… Всего-ничего — через год родятся мои бабушка и дедушка. Но пока я сидела в кафе Форкса напротив мужчины, который однажды умер не той смертью, а теперь счастливо жил вторую жизнь, вся эта история оставалась за дверью. Из кафе мы вышли в тишине. Постояли у машины, не торопясь превращать встречу в прощание. — Ты приедешь в Ла-Пуш? — Не сейчас. — Разумно, — вздохнул он. — Если что, я живу в том же доме. Теперь он только мой и Марисы, без соседей. Растет резервация потихоньку, растет. Стайлз смотрел на меня внимательно, а я опустила глаза и сунула руки в карманы пальто. — Мы еще увидимся, да? — Да, — сказала я. — Но не сразу. Сначала я снова взойду на корабль. Потом Стайлз обнял меня еще раз — уже иначе, спокойнее. Я села в такси, и он постучал ладонью по крыше, прежде чем отойти. Форкс таял на мокрых стеклах такси медленно. Дома, вывески, заправка, деревья, витрины. Все расплывалось. Когда-то здесь были старенькие, дребезжащие автобусы. Только выпрыгнув из них, люди начинали чувствовать себя в безопасности. Теперь вот такси. Время, время. В Сиэтле я провела ночь в отеле. Утром съехала рано. Один чемодан, сумка через плечо, шляпка чуть набок — я готова. До порта доехала в тишине. Город только входил во вкус своего неугомонного шума. Нужный проход в порту я могла бы найти вслепую. Первое знакомое лицо, которое мне встретилось, принадлежало мистеру Уилксу. Старый добрый педант и ворчун. Вроде бы он не питал ко мне особой неприязни, но всегда предпочитал любоваться мной на расстоянии. Когда-то Уилкс был старшим стюардом, а теперь носил капитанскую форму. Постаревший. Он поднял глаза, увидел меня и остановился. В руке у него осталась какая-то папка, рот приоткрылся, лицо вытянулось. Я сразу набрала шаг в его сторону, радуясь, что он меня узнал. Мне было бы приятно, если дело в том, что я действительно хорошо сохранилась; и забавно, если в том, что Уилкс меня вовек не забудет. Он даже вскинул руку, пока я шла к нему, словно хотел перекреститься. Видя, что я не собираюсь останавливаться, Уилкс тяжело вздохнул, отвернулся и заговорил в воздух: — Господь всемогущий… Нет, прошу, не сюда. Не сюда. — Мистер Уилкс! — бодро поздоровалась я, остановившись напротив. — Неужели вы еще живы? — Мисс, надеюсь, вы просто зашли поздороваться? — Капитан, простите, я опять не оправдала ваших надежд. Когда я назвала Уилкса так, он словно засиял изнутри. Звание капитана сидело на нем хорошо: темно-синяя форма, жесткий воротник, галуны, потускневшие от соли. Улыбнувшись мне в ответ, он поправил фуражку. Порт гудел вокруг. Краны переставляли ящики, грузчики ругались на разных языках, а чайки оспаривали право последнего слова. За стеклянными дверями терминала пассажиры жались к чемоданам. Уилкс, смирившись, предложил мне пройти с ним в капитанскую каюту. Она была уже не той, что при Граймсе, хотя капитанские каюты на кораблях вообще меняются мало. Меняются только люди внутри. Уилкс налил мне чаю. И себе тоже. Это было почти гостеприимство. О Граймсе я спросила сразу. Уилкс ответил без долгих вступлений: сердце, несколько лет назад. Не у штурвала, а ночью, в собственной каюте. Мы помолчали. Потом он достал из шкафа бутылку виски и два маленьких стакана. Мы выпили за Граймса. Немного. Ему бы не понравилось, если бы по такому случаю кто-то на борту распустился. Я решила, что буду хранить память о капитане Граймсе в сердце всегда. Потом я попросила работу. Dunmara и раньше перевозила не только груз, но и пассажиров, а теперь под них даже переделали часть палубы. Трюмы по-прежнему принимали все, что двигало мир вперед: ящики с машинами, рулоны ткани, почту, консервы, детали для фабрик, фрукты, зерно, автомобили, а порой и клетки с кудахтающим безумием. А над всем этим теперь ехали еще и пассажиры. Такому судну нужны были не только руки. Ему нужны были бумаги. Их стало столько, что ими можно было бы обшить все каюты. Пассажирские списки, грузовые ведомости, таможенные декларации, переписка с агентами, жалобы, квитанции, счета, телеграммы, регистрационные карточки, карантинные формы, ведомости питания, сводки по багажу. На таком корабле человеку с хорошим почерком, знанием языков, памятью и природной склонностью не теряться среди хаоса всегда найдется занятие. То есть мне. — Я умею работать с документами. И знаю три языка. — Убедили, мисс, — удивительно быстро согласился Уилкс. — Оставайтесь. Он взял меня в судовую контору. Ему нужны были люди. Или, подозреваю, он все-таки был рад меня видеть, хотя скорее откусил бы себе язык, чем сформулировал это вслух. О душе Уилкса вообще всегда было трудно судить. Он был справедлив, точен, по-своему надежен и слышал фальшь за милю, но с нежностями у него не сложилось. Насчет доброты Уилкса тоже ничего сказать не могу. У меня никогда не было нужды занимать у него деньги. Когда я впервые поднялась на борт уже в новом качестве, корабль показался мне одновременно знакомым и чужим. Макриди я услышала раньше, чем увидела. Его шотландский акцент по-прежнему был способен пробить переборку, а его кухня примирить человека с жизнью даже посреди Южно-Китайского моря. Он располнел еще больше, поседел и обзавелся складкой под подбородком. Увидев меня, Макриди так рявкнул от восторга, что какой-то молодой стюард выронил поднос. — Ох, сколько лет, Джилл… — добавил он уже спокойнее. Я пожала плечами. Да, я повзрослела. Мне сорок. Ровно столько было моим родителям, когда я видела их в последний раз. Следом мне встретился Эванс, который тоже не покинул корабль. Он почти не изменился. Обнял меня так, будто я вернулась не на судно, а в семью. С ребятами у нас мгновенно восстановились прежние отношения. Макриди в первый же день заявил, что теперь берет меня замуж, раз уж я опять влезла на его, вы только вдумайтесь, корабль. Я ответила, что не надо мне угрожать. Эванс сообщил, что он тоже готов пожертвовать собой ради нашего общего будущего. Я сказала, что один сумасшедший на корабле — уже более чем достаточно. С ними было весело. Очень скоро я снова вжилась в корабельный ритм. Утро начиналось с бумаг, списков, уточнений, пассажирских вопросов и грузовых недоразумений. Потом шли посадка, сверки, недостачи, чьи-то потерянные шляпы, лишние чемоданы и обиды на качество еды. Когда-то один матрос попытался донести последнюю претензию до Макриди, и его немедленно выдворили из столовой стойким посылом на три буквы. Путешествие на корабле состояло вовсе не из романтики, закатов и белых кителей. Зато вечером начиналась та часть жизни, ради которой и стоит служить океану: соленый ветер, темнеющая линия горизонта, редкие огни порта за кормой или вовсе ничего, кроме воды и неба. Я любила и свою прошлую работу, грубую и грязную, но теперь мне было легче. На руках у меня больше не трескалась кожа от щелока. Только оставались точки-укольчики от чернил. Мы ходили много и далеко: Сиэтл, Йокогама, Кобе, Гонконг, Манила, Сингапур, Коломбо, Аден, Порт-Саид, Неаполь, Марсель. Груз менялся, пассажиры беспрерывно, а океан оставался океаном. Писем я писала безжалостно много. Снова вышла на связь с Оливией и порадовалась, что у нее все хорошо. Читала я тоже бесконечно — письма самые разные, гражданские и рабочие. Это был настоящий потоп, так что если кто-то ограничивался одним письмом, я справедливо считала, что он не написал вовсе. Как следует отлынивать от дел я умела только в компании. Одна я, которая ничего не делает, называлась лентяйкой. А если тем же самым занимался, к примеру, Макриди, то у нас на двоих уже получался обеденный перерыв. Мы с ним умели придавать любой паузе вид производственной необходимости. Если в этот момент появлялся Уилкс, как ни странно, обычно проходил мимо. Потом я познакомилась с совсем еще мальчишкой, матросом Карлом. Не человек, а пульверизатор. Он всю меня оплевал, пока рассыпался в улыбках и энергичных приветствиях. Тараторил, краснел, ронял шапку и был убежден, что океан ждет от него великих свершений. Уилкс сперва держал меня на расстоянии. Вежливо, четко, по службе. Все наши разговоры сводились к расписаниям, грузу, пассажирам, портам и отчетам. Он никогда не повышал голос и не позволял себе ни одного лишнего жеста. А если шутил, то так сухо, что шутку приходилось потом отмачивать. А потом случилась неапольская история с симфонией и картошкой. В тот рейс на борт поднялся известный, по его собственному мнению, австрийский композитор. Он вез с собой жену, три чемодана, одну болезненную собачку и массивный футляр с партитурой новой симфонии. Одновременно мы брали в груз семенной картофель для Мальты и несколько ящиков провизии для следующего перехода. Ночью, уже после выхода, случилась мелкая, но неприятная авария: в кладовой у пассажирского отсека лопнула труба. Вода хлынула ровно туда, где лежали несколько ящиков провизии и драгоценный футляр господина композитора. На шум сбежались все. Карл носился кругами, как перепуганная овчарка без пастуха. Макриди ругался во все горло, потому что вода подбиралась к его картофелю. Я стояла по щиколотку в ледяной луже, решая, за что хвататься первым, и в этот самый момент композитор рявкнул, чтобы сперва спасали футляр. На его глазах тонул его несравненный гений. Тогда я, мокрая и очень недовольная, ответила ему: — Вы меня не убедите, сэр, что в вашей гениальной симфонии больше смысла, чем в гениальной картошке. Тогда Уилкс рассмеялся. По-настоящему. Так, что ему пришлось опереться рукой о дверной косяк. Потом Макриди и Эванс таскали ящики, спасали документы и выслушивали стенания композитора. В четыре утра я уже пила с ними и Уилксом на камбузе крепкий чай с виски, пока Макриди проверял, сколько картофеля уцелело. Эта история сдвинула наши отношения с Уилксом с мертвой точки и уже необратимо. До того все у нас было отмерено по линейке. Он, конечно, так и остался ворчуном: старым, въедливым, всей душой преданным дисциплине. Но между нами появилась легкость. Он начал доверять мне не только бумаги, но и решения. Иногда спрашивал мое мнение, а иногда даже с ним соглашался. Годы пошли быстро. Я жила в них с наслаждением. Не догоняла жизнь и не убегала от нее, а просто стояла на ее палубе, пока она шла своим курсом. Я старела вместе с кораблем достойно. Мы оба скрипели больше, чем прежде, но оба все еще прекрасно держались на воде. — Брыкливая, с днем рождения. Я обернулась на его голос. Деметрий сидел на леерах так, как сидят только бессмертные, без всякого уважения к законам равновесия. Одну ногу он свесил в темноту, локоть поставил на колено; лицо его почти скрывала ночь, но золото в глазах сверкало не хуже лунного света. Деметрий часто являлся ко мне в пути так, словно не приходил вовсе, а просто оказывался там, где ему и положено быть. Преданность этого мужчины была трогательной. Все, что у меня осталось от другого, Квила Атеары — горстка воспоминаний и отражение его лица где-то на самом дне памяти. Отражение, тускнеющее с каждым прожитым днем. За спиной Деметрия дышал океан. Корабль шел ровно, а вдали дрожали редкие огни берега. Декабрьская ночь была прозрачной и на редкость теплой. Ветер касался моих висков, перебирал седые пряди. Серебро на моей голове аплодировало прожитым годам. — Неужели уже день рождения? — Да. Ты опять умудрилась дожить. — Меня это радует, — усмехнулась я. Деметрий тоже усмехнулся и подошел ближе. Время, как и прежде, сидело на нем плохо. Оно не могло решить, что с ним делать, и потому, кажется, предпочитало делать вид, будто его не существует. Рядом с ним мои шестьдесят два года ощущались совсем уж доисторическими. Я сжала ладонями прохладные леера. Деметрий протянул руку и убрал мне за ухо выбившуюся прядь. От его прикосновения сердце у меня забилось, как юнга в первый шторм, хаотично-хаотично. Я поймала его пальцы и прижала к щеке. — Ты все еще приходишь. Я радовалась каждой нашей встрече с одной и той же благодарностью, в которой давно уже не осталось ни девичьей жадности, ни страха потери. Только ясная радость: пришел. Опять пришел. Пришел-таки, ну надо же. Деметрий наклонился и коснулся губами моего лба. — С днем рождения, брыкливая, — повторил он уже совсем тихо. И исчез. Через секунду на перилах уже сидела одна только темнота. Я постояла еще немного, глядя туда, где он только что был, потом вздохнула и пошла к себе. На полпути меня перехватил Уилкс. Даже в полумраке было видно, что держится он уже не на силе, а на одной дисциплине. Лицо у него осунулось, скулы выступили резче, кожа натянулась сухо и туго; только взгляд еще цеплялся за мир с прежней капитанской придирчивостью. Он тяжело болел. Если бы нашелся доктор, способный заставить его забыть о болезни, а не помнить о ней каждую минуту, Уилкс распорядился бы немедленно затащить его на борт. Мы шли его последним рейсом — до Сиэтла. — Зайди ко мне, Джилл. В его каюте крепко пахло лекарствами. Окна были завешены сумерками, точно ситцевыми занавесками. На столе стоял стакан виски, и в нем плескалось точно отмеренное количество «Джеймсона» — чересчур много. Уилкс сел не сразу. Сперва стул должен был доказать, что достоин его доверия. Когда он все-таки опустился в него, я увидела, как тяжело далось ему это простое движение. Он сделал пару тяжелых вздохов и посмотрел на меня. Под дряблыми веками ворочались больные глаза. — Вам совсем скверно, капитан? — Несомненно. В Сиэтле я точно сойду, Джилл. Совсем. Слушай меня внимательно. Я не перебивала и молча опустилась на соседний стул. Люди его породы не любят, когда им сочувствуют раньше, чем они закончат распоряжения. — Корабль возьмешь ты. — Джошуа… — Не спорь. Он перевел дыхание. — Ты знаешь судно, людей, океан. У твоего характера чрезвычайно острые зубы. Для капитана это главное. Он чуть прикрыл глаза, потом снова открыл медленно, с усилием. — Именно я? — Помнишь ту историю у Малаккского пролива? — спросил он. Я кивнула. — Это еще одна причина, почему именно ты. В ту ночь я заметила огни неизвестного катера, который шел прямо к нам. Тогда я не смогла бы объяснить, что именно меня насторожило, но беду я учуяла сразу. Какой-то сбой в ритме, внутренний зуд, дурной запах надвигающейся неприятности. Я немедленно связалась с береговой охраной, и они явились как по команде. Этого хватило, чтобы спугнуть пиратов, уже подбиравшихся к нам. — Нюх у тебя собачий, Джилл. И глаз орлиный. Так что побереги, пожалуйста, наш с Граймсом корабль. Твой дух любит приключения, и корабельный, похоже, тоже. Для спокойной жизни это дурная новость, а для капитанского мостика превосходная. Уилкс замолчал. Даже для него пауза вышла слишком длинной. Я не выдержала, подняла сухую ладонь и тихо попросила: — Дайте руку. — Нет, Джилл, — снова отказал Уилкс. Он всегда мне отказывал. Возможно, знал о моей тайной стороне. А может, догадывался, что я попробую удержать его каким угодно способом. Для него это было бы позором. Как бы ни дрожали пальцы, Уилкс не хотел уронить свою репутацию в моей ладони. — Ложитесь и отдыхайте, — сказала я. — Уже командуешь? — Привыкаю. — Привыкай, капитан. Я помогла ему подняться, хотя он сделал вид, будто всего лишь позволяет мне не путаться под ногами. До койки Уилкс дошел медленно, бережно сохраняя остатки упрямого достоинства. Сел, потом лег, не глядя на меня. — Свет погаси на выходе. Я притушила лампу. Лицо Уилкса сразу ушло в тень. На миг мне отчаянно захотелось все-таки взять его за руку, насильно, наперекор, но он бы мне этого не простил. Да и я слишком его уважала. Уже у двери я обернулась. Он закрыл глаза. Или только сделал вид — с Уилксом никогда нельзя было знать наверняка. Я вышла из каюты и остановилась в коридоре, слушая, как под ногами работает корабль. Выходит, теперь мой. Честно говоря, это похоже на мой день рождения. «Стайлз, пишу тебе из каюты, пока все спокойно. До Сиэтла уже рукой подать — если океан, конечно, не передумает и не решит в очередной раз показать нам свой характер. Читал утреннюю газету? Сегодня там писали, что на дворе вот-вот наступит эпоха двухтысячных. Будто 1999-й уже почти кончился. Еще немного — и все начнут говорить о новом тысячелетии так, словно сами его изобрели. Я смотрю на это и думаю: ведь начала я свою жизнь в 1935-м, и если бы тогда кто-нибудь сказал мне, что я доживу до порога двухтысячных, да еще и встречу его на корабле, я бы решила, что этот человек дурак. А вот поди ж ты — жива. Семнадцать чудесных лет я была капитаном. Для моего возраста в ту пору, когда я только за это взялась, затея была рискованная. Но я оказалась живучей. Некоторые смотрели на меня так, словно я по ошибке свернула не в богадельню, а на капитанский мостик. Ничего, все это как-то пережили. Помню, после первого своего выхода я сошла на берег и поняла, что превратилась в наркоманку. Моим наркотиком стала жажда новых приключений. Каждое приключение я планировала так, будто всегда смогу отступить, а вступала в него так, будто отступать уже некуда. Ходили мы много где. Бывало, Тихий океан прикидывался воспитанным, а потом напоминал, что все мы здесь временные. Я видела немало. Встречала людей, которые в первый день казались сущим балластом, а в шторм оказывались лучше половины бывалых. И наоборот, разумеется, тоже. Я всегда встаю гораздо раньше солнца. Как можно валяться в постели, когда вокруг уже все трудится, жужжит, живет? Так и тянет выйти, а не лежать на боку. Макриди бы со мной поспорил. Ленивый был человек, но хороший. Ты бы видел, какие кают-компании теперь иной раз устраивают на пассажирских палубах. Телевизоры лезут на тебя со всех стен. Мне так не нравилось, как они пожирают людей, что со временем я перенесла это чувство и на сами телевизоры. Отвратительные штуки. Сидит живой человек — мог бы смотреть в окно, ругаться, вспоминать, думать, врать, в конце концов, а вместо этого таращится в ящик. Оливии и Артуру я написала почти такое же письмо, только без некоторых подробностей. На могилу миссис Хенли тоже положу письмо. Хотя кто знает, нужно ли оно ей. В мире духов я ни разу не встречала ее душу, но совершенно ясно чувствую, что с ней все в порядке. В мир духов я теперь хожу примерно раз в неделю, обычно в ночь перед выходными. Потом отсыпаюсь до полудня. Душа у духов у меня молодая. Разум-то уже дряхлый, тут ничего не поделаешь. Но хотя бы душа — молода. И, главное, это все еще я. Вроде как я. Ты помнишь, у меня, прежней, были непослушные кудри? Я вот нет, не помню. Не знаю и другого. Есть ли вообще в этой моей второй жизни еще какой-то смысл, кроме встречи с Деметрием. Мне кажется, я уже понемногу начала понимать, что к чему. Хотя, наверное, до конца так ничего и не пойму. Да и кто понимает до конца. Теперь я уже не стою у штурвала. Этот рейс у меня отпускной. Я здесь скорее как старая чайка с правом вмешаться, если кто-нибудь уж совсем начнет глупить. А так сижу спокойно, смотрю, как работают другие. Скоро встанем в Сиэтле. Моя помощница отправит письмо, как только сойдем на берег. Потом меня засунут в отель отдыхать будто я сама не знаю, когда мне отдыхать а потом я поеду в резервацию. Пора уже, Стайлз. Теперь точно можно. Кому я нужна спустя столько лет? Ну, кроме тех, кто все равно от меня не отделается. Так что жди.

Джилл Аврора».

Стайлз читал мое письмо вслух. Теперь ему так было легче, чем глазами. Глаза у него стали уже не те. Он держал листок подальше от себя и читал медленно, с остановками. Иногда сердился на мой почерк, будто это я нарочно затрудняю ему жизнь. — Это что тут? «Пора уже»? — Так я же не вижу. Читай, не придирайся. — А тут что: «вернулась бы» или «вернулась бы уж»? — Да не спорь ты с каждой строчкой. — Я не спорю. Я разбираю. Мариса сидела у окна и штопала что-то мелкое. Носок, кажется. Она всякий раз поднимала голову, когда Стайлз замолкал. — Давай-ка я, — не выдержала Мариса. — Сам, — упрямо ответил Стайлз. И стал читать дальше. Мне было странно слушать собственное письмо. Пока пишешь, все идет из руки как надо; а когда это вслух читает кто-то другой, письмо уже будто не твое. Его словно придумал другой человек и теперь возвращает тебе обратно старческим голосом Стайлза. Я перестала вслушиваться и отпустила взгляд гулять по их дому. Хороший дом. Уютный. Ему бы только ложечку рыбьего жира, чтобы зимой внутри не было так зябко, а в остальном хороший дом. Я такие знаю. Примерно в таком же, кажется, когда-то жила. Какие-то воспоминания у меня остались, но очень смутные. Дотянуться до них не могу. У воспоминаний есть вес и форма, как у зачехленной мебели в темной комнате, а у меня нет фонаря, чтобы их осветить. Стайлз, конечно, ворчал. Но он часто ворчит. Это в нем не от злости, а от самого устройства характера. Сперва я жила у них с Марисой как гостья. Потом понемногу привыкла. По утрам, просыпаясь, я сначала лежала и слушала дом. По звукам всегда можно было понять, кто уже на ногах. У Марисы шаги мягкие, а у Стайлза, наоборот, погромче. Он ставит ногу и ждет, пока пол отчитается, зачем скрипнул. Потом кашляет, открывает шкаф — ищет очки, а они у него, старого дурака, либо уже на носу, либо в кармане. Потом и я вставала, шла на кухню, а там уже свет. На кухне у меня была любимая полочка. На ней стояла моя любимая чашка. Из этой чашки я пила чай с особым наслаждением. Вместимости в ней было ровно столько, сколько утром требуется желудку. Чашка белая, с синей каемкой; ручка у нее сидела чуть криво, но мне от этого она даже больше нравилась. Хорошая чашка. Из других чай был невкусный, а из этой — как раз. Жили мы неторопливо. А куда нам было торопиться? По утрам Мариса тонко резала хлеб, а Стайлз сердился на масло за то, что оно не хотело мазаться. Я грела руки о чашку. Днем обычно писала что-нибудь. Все, что хочу, но понемногу. Голове не нравилось, когда ее начинали гонять, но если уж мысль приходила, я сразу сажала ее на бумагу. А то еще сбежит. Когда я пишу, у меня всегда перед глазами стоит картинка. Я просто списываю ее целиком. Могу заказать голове любую картинку, и они меняются, как кино. Иногда от увиденного аж голова пухнет. Мысли накатывали на меня. Сильные, как прилив, полезные, как прилив, и опасные, как прилив. Как повезет. Когда накатывало, я сидела и походила на человека, которого вода сбила с ног. Мариса это замечала. — Устала? — спрашивала тогда она, не такая уж старая и дряхлая, а скорее как цветочек, который только собирается увянуть. — Голова шумит. — Тогда не пиши. Мариса потом приносила мне плед, ставила рядом тарелку с пирожными и напоминала, что суп еще теплый. Какой именно, она, правда, не всегда помнила. Так мы и жили. Я все чаще сидела, все реже спешила. Сдавать я начала не вчера. Старость не как топор падает. Она подбирается, садится рядом, отнимает понемногу. У всех у нас была старость своя, но все-таки общая. Стайлз не мог сам завязать шнурки. Мариса щурилась на иглу. Я забывала, что хотела сказать, прямо посреди фразы. Никто из нас не делал из этого трагедии. Иногда я сидела у окна и смотрела на улицу. Возвращение в эти места действовало на меня странно. И легко, и тяжело. Все свое и все равно не мое. Деревья те же с виду, а люди другие. Здесь когда-то была моя жизнь. Не вся, конечно. Жизнь никогда не помещается в одном месте. Но кусок ее был здесь, и немалый. Однажды я сказала Марисе, что хочу пройтись. — Недалеко, — сказала она. — Недалеко, — согласилась я. Стайлз посмотрел на меня поверх кружки. — Если устанешь, сядь, — прохрипел он. Я оделась не спеша. Пальто, платок, палка в руку. Дверь открылась туго, как и полагается старой двери. На крыльце я постояла немного, привыкая к воздуху. Когда-то это было мое место. Я говорила? Если нет, то вот так и надо сказать. Не в том смысле, что оно мне принадлежало. Ничего человеку не принадлежит надолго. Но здесь я была дома. Вот эта тропка, по которой я иду, всегда продувалась океанским ветром сильнее других. Я точно знаю, что это именно она. Ноги мои помнили не все как следует, но сердце-то все равно узнавало. Я пошла медленно. Дома стояли и смотрели на меня своими окнами, ну а я на них. Дошла я до магазина, а возле него стояла лавочка. Хорошая лавочка, крепкая. В самый раз, чтобы сесть отдохнуть, что я и сделала. Сперва на минуту, как сама себе сказала, а потом еще на минуту. Так я и просидела с час, наверное. Раз уж сижу, так хорошо посижу. Мимо шли разные квилеты. Все, как на подбор, молодые. Посматривали на меня. Удивлялись, конечно. Сидит какая-то старушка, незнакомая. Те, кто могли бы знать меня, либо давно умерли, либо сами стали такими старыми, что уже не выходят без дела. А молодые все спешили. Им приходилось бежать что есть мочи, только чтобы оставаться на месте, а уж если надо было куда-то передвинуться — так и вовсе бежать вдвое быстрее. Внимание я, конечно, привлекала. Все взгляды тянулись ко мне, как магнитом. Да я бы и сама посмотрела на такую старушку. Если человек сидит с довольным лицом, на него и пальцем могут показать. А мое лицо так и раскроило улыбкой, так что все невидимые пальцы были мои. С хорошей лавочки не хотелось вставать. Небо надо мной было низкое, но доброе. Облака шли себе и шли, похожие на белые подушечки. По доброму небу раскидали подушечки в белоснежных наволочках, а ветер шлепал босыми пятками по осенним лужам. Я отвела взгляд от неба, когда подумала: одна ли я туда смотрю. Оказалось одна. Люди были, конечно, но люди уже забыли, как это, просто сидеть и смотреть на облака. Так вышло, что лавочка эта сделалась мне родней. Бывает ведь так. Сначала присела просто дух перевести, а потом ноги сами стали вести меня сюда снова и снова. День сразу складывался, стоило мне сесть. Я полюбила приходить к магазину и сидеть. Для всех я пока была просто старухой на лавочке. Ну а кто же еще. Сидит себе, улыбается чему-то, смотрит. Потом к этому привыкли. Квилеты быстро замечают, кто тут случайный, а кто уже, так сказать, прирос. Я приросла. Со мной стали здороваться. Кто кивнет, кто рукой махнет. Девчонки, проходя, спросят, не холодно ли мне. Парни иной раз придержат дверь магазина, хотя мне туда и не надо. Женщины посмотрят уже не настороженно, а как на свою, хоть и немного непонятную. Мужчины скажут: — Добрый день, мэм. И идут дальше. И я понемногу со всеми заговорила. Они же все прекрасны. Чудесные девушки, парни, мужчины и женщины. Все эти люди прекрасны. На моей земле нехороших людей не делалось. Я так и говорила, не стесняясь: — Красавица, — скажу девушке с мокрыми волосами и тяжелой сумкой. Она сперва смутится, потом улыбнется. — Ну что вы… — А что я, — отвечу. — Разве я слепая. Парню скажу: — Как хорош! Он отвернется, будто ему неловко, но ведь видно же, что приятно. Женщине скажу, что у нее походка хорошая, уверенная, а это очень важно для женщины, между прочим. Мужчине скажу, что выглядит он надежным, а это важно не меньше. Старухам, если такие мимо проходили, говорила, что держатся они достойно. А у детей уже глаза взрослые. Тут я, конечно, лукавила, зато как им нравилось такое слышать. Так мне особенно полюбилась эта лавочка. Я спешила туда как можно скорее — сама не причешусь, не прихорошусь, толком-то некогда. На обед доковыляю до дома, потом на ужин. А потом опять вернусь, когда солнце зевнет, укрывшись темным облачком. Мариса качала головой, когда я второпях хватала пальто. — Да сядет твоя лавочка без тебя. — Это она без меня сядет, а я без нее не всякий раз усядусь как следует. Стайлз бурчал что-нибудь про то, что у меня завелись дела поважнее дома, но и он уже привык. Иногда я сидела у магазина подолгу, до самых сумерек. Тогда огни в окнах уже перекатывались по мокрому воздуху, по лужам, по капотам машин. Дверь хлопала. Мне нравилось, что вокруг есть жизнь, а я сижу себе да смотрю на нее. И вот однажды, под самый такой вечер, я увидела их. Из переулка, стиснутого домами и завернутого в ночь, показалась семья. Мама, папа, дочка. У папы, если зрение меня не обманывало, были большие голубые глаза, широко раскрытые. Наверное, он всегда глядел на все вокруг, оттого ему и нужен был такой размер. У мамы щеки были красные, как вишни. Высокая, статная мама, но с недовольным лицом. Тяжкий дух окружал ее, как личное силовое поле. С ними была лапочка-дочка, у которой тонкие палочки вместо ног пинали мокрые камешки, и кеды шлепали-шлепали по лужам. Хорошая семья, сначала подумала я, очень хорошая. И вдруг меня будто кто-то тихонько толкнул в грудь. Ну и ну… Так это же вот моя бабушка. И дедушка мой, ходячий сборник саркастических анекдотов. И мама — совсем маленькая мама. Не так уж я, выходит, и стара была в тот час, раз узнала эти лица. Маме было лет десять, может быть. Посмотришь и не подумаешь даже, что из нее вырастет мама. Бабушка, как и полагалось именно этой бабушке, была недовольна всем лицом. Дедушка шел рядом, раскрытыми глазами вбирая сразу и улицу, и магазин, и меня на лавочке. Они глянули на меня косо. А знала-то я их, да только не из этого времени. Только мама улыбнулась мне. Совсем чуть-чуть, мимоходом, детской своей улыбкой — как улыбаются незнакомой старой женщине, если не чувствуют в ней угрозы. Да, это точно была она. Они зашли в магазин, дверь за ними хлопнула, и их как будто проглотило. Я сидела и не знала толком, что чувствую. Семья моя, из прошлой жизни. Были мы семьей, и были близки. Это я помнила не головой даже, а чем-то другим. Но что тут чувствовать? Все это не укладывалось в одно слово. Не было у меня в тот вечер для этого слова. Мне просто хотелось, чтобы они еще раз показались. Вот и все. И я подумала: может, кто-то еще покажется. Придет. Почему нет. Я подожду их на лавочке, очень даже подожду. Я дождалась. Следующими знакомыми из семьи, кого я увидела, были маленькие Джаред и Пол. Это дяди мои. Саркастичные они были всегда. Подтрунивать любили. Любили всей душой меня, но строго. С такими не забалуешь. Тут они были еще мальчишками, лет по одиннадцать где-то. Они любили склоки, бодаться плечами или кулаками помахать, но дружили крепко. Я заметила их еще издали. Так ходят только они: с толчками, рывками, с внезапным бегом, с желанием задеть друг друга, в знак протеста против того, что руки и ноги зачастую даны для покоя. Сколько им там? Одиннадцать, под сорок? И то и другое подходило. Деньком позже, закупившись чипсами и газировкой, дяди чего-то разругались. Джаред схватил рогатку и погнался за Полом. Пол был, конечно, крупнее и чуть-чуть старше, но у Джареда была рогатка. Я аж засмеялась, когда увидела это. Чуть легкие не выплюнула. Пол остановился и обернулся первым. Он меня, видно, не в первый раз замечал. Да и как не заметить. Я торчу на одной и той же лавке, как ворона на столбе. Он остановился, глянул, успокоился и подтолкнул Джареда локтем. — Опять вы, — сказал он мне. — Опять я. — Чего вы тут сидите? — Сижу. — Дома нет, что ли? Пол спросил прямо, но не грубо. — А зачем мне дом, который всегда стоит на месте, если я могу пробить все стены, и везде, куда пойду, будет мой дом? Пол смотрел на меня во все глаза. Улыбнулся, звонко ответил еще не ломаным голосом: — Это вы хорошо сказали. — Могу-могу. С тех пор он стал здороваться со мной первым. Дядя Пол в этом возрасте был на редкость славным малым. Не то чтобы тихим — нет, ни в коем случае. Это сердце у него еще лежало на виду, ничем не прикрытое. Он спрашивал, не холодно ли мне. Приносил из магазина что-нибудь попить или перекусить. Однажды даже сказал, что, если кто меня обидит, он разберется. Я охотно с ним говорила. Очень охотно. Я не имела нужды и считала неправильным противиться столь очаровательному маленькому человеку. Мальчишка-дядя Пол был любопытный, живой, весь наружу. С ним легко было разговаривать. Спросит — и слушает ответ. Потом и Джаред подключился. Он подошел позже. Сначала делал вид, что я ему неинтересна. Встанет неподалеку, камнем в столб кинет, ботинком землю поковыряет, а сам ухо уже к лавочке направил. — А вы чего всем говорите, что они хорошие? — Потому что хорошие. — Все, что ли? — Все, что ли. — А я? — И ты. Джаред фыркнул, будто не поверил, но потом тоже начал подключаться к нашим незамысловатым разговорам с Полом. Порой с ними было шумно и хлопотно. Мальчишки есть мальчишки, хоть будь они тебе потом дядями, хоть кем. Они меня часто не слушали. Эти юнцы, юнцы… Терпения им не доставало. Вот скажу им: не бегайте по самой кромке лужи, поскользнетесь. Через минуту уже бегут. Скажу: не толкайте друг друга в грязь, домой придете мокрые. Конечно, толкнут. Скажу: не кричите так, уши у людей тоже есть. Так они начнут кричать вполголоса, но с таким старанием, что выходит еще хуже. Пол однажды сел рядом со мной на лавочку. Ноги короткие, колени острые, локти все время в движении. Посидел с минуту молча, не выдержал: — А вам не скучно? Я подумала. — Нет, — сказала. — Мне спокойно и хорошо. — А мне бывает скучно, — буркнул Пол, опустил глаза к своим пальцам и принялся с ними играть. — Это ничего, — ответила я. — Из скуки много что вырастает. Главное, чтобы не одна только дурь. Джаред тут же крикнул: — У Пола одна дурь! — А у тебя рогатка вместо ума! И уже через миг они мчались драться. Ох… Лавочка моя стала местом, куда прошлое выходило размяться. Мне это было и в радость, и в недоумение. Но недоумение не плохое. Другие квилеты тоже меня стороной не обходили. Один мужчина, точнее, Билли Блэк, еще на ногах, принес как-то вечером плед на лавку и буркнул, чтоб я не простыла. Две школьницы однажды сели рядом и обсуждали при мне какого-то парня так, будто я была частью пейзажа. А потом вдруг спросили, кто из них красивее, и я, конечно, сказала: — Обе, но по-разному. Они были страшно довольны. Так и пошло время дальше. Вот лежал месяц — вот уже его нет. Вот дождь стоял стеной — вот уже хвоя сухая. Календарь все перелистывает и перелистывает страницы, а я за ним не поспеваю. Пока соображу, что была среда, уже, глядишь, другой месяц пришел и сел мне на колени. А лавочка стояла. Я теперь выходила на улицу всегда одна. Стайлз и Мариса дома сидели. Совсем уж лежали, если точнее. Возраст не у всех берет одинаково, но берет всех. Мариса еще пыталась командовать из подушек, а Стайлз делал вид, будто он просто отдыхает. — Смейтесь. Смейтесь больше! Даже пару минуток смеха вылечат любого, кто собирается заболеть, — уверяла я. Мариса на это фыркала. Стайлз из комнаты что-то бурчал. Я оставляла им суп, хлеб, воду, укрывала как следует и уходила. Они уже не спорили особенно. Видели, что без той лавочки я сама не своя. Я успела там увидеть многих. Брейди и Коллина, чьи ноги еще в разные стороны росли, а важности уже было на троих. Ли, такую живую, с маленьким-маленьким Сетом. И Сэма тоже видела. Совсем взрослых Билли и прочих. И ведь странное дело: кого ни увижу, каждого люблю так, будто давно ждала именно его. Все со мной здоровались. Все были замечательные. Другого слова и не надо. У меня на этой земле до сих пор нехороших людей не делалось. Сердитые были, упрямые были, шумных и глупых по молодости — не сосчитать. Но нехороших нет. Мне на глаза стали часто попадаться Джейкоб и Квил. Ну, вот тут у меня сердце, прямо сказать, делалось мягким, как хлебный мякиш. Особенно на Квиле. Чудесный он был ребенок. И, что уж там, чудесный человек. Я смотрела на него и прямо знала — не умом даже, а как старое дерево знает ветер: этот мальчик мою прошлую жизнь сделал сказочной. Это я знала твердо. И оттого всякий раз, как я видела его кудрявую голову, мне хотелось прижать его к себе, обнять обеими руками и наговорить в кудрявую макушку, какой он отличный, каким замечательным вырастет. Но пока Квил не рос. Да никто не рос, если честно. Внешне они менялись, выше становились, голоса ломались помаленьку, а внутри — дети. Настоящие. Лица только у всех такие, будто они уже все поняли про мир и недовольны, что остальные так долго соображают. А потом рот откроют — и нет, дети. Квил и Джейкоб часто проходили мимо вдвоем. Они любили носить с собой какие-нибудь вещи невероятной ценности: гаечку, наклейку, палки, стеклышки, не пойми что. Все у них было сокровищем, если найдено на земле и подобрано тайком. Квил со мной был особенно приветлив. Натура у него была такая. Он мог, проходя, махнуть мне обеими руками сразу. Мог рассказать новость, не дожидаясь, спрашивала я или нет. Мог показать ссадину так, будто это его боевой шрам. Джейкоб держался чуть отстраненней, но все равно подходил, особенно если Квил уже подошел. Я им говорила, что они красавцы, умницы, сорванцы, что надо держать уши сухими и головы светлыми. Однажды, под вечер, когда воздух был такой мокрый, что им можно было умываться, они остановились почти у самой лавочки и заговорили между собой не слишком тихо. Я слышала. Я невольно собирала их слова, как подол собирает колючки. Среди прочих разговоров вдруг всплыл один вопрос, и это меня удивило. Квил и Джейкоб обсуждали новенького мальчика. Приехал, мол, из соседней резервации. Эмбри. И вот они не знали, дружить с ним или нет. Нелюдимый, необщительный. Молчит постоянно, смотрит не в глаза. Зачем такого приглашать смотреть твою коллекцию наклеек? Я сразу поняла, кем мне приходился этот нелюдимый Эмбри. Это мой нелюдимый отец, а тут — совсем еще мальчик. Мой отец. Надо бы с ним дружить, и с мамой его они тоже подружатся. Его мама, то бишь моя бабушка, была как волшебница. Могла вырастить цветы даже на кирпичах. Все дети тяготеют к волшебству. Я не утерпела: — Пригласите Эмбри. Квил и Джейкоб на меня обернулись. — Кого? — спросил Джейкоб, хотя прекрасно понял, кого. — Этого вашего Эмбри. Квил сморщился. — Он странный. Молчун. — И что? — фыркнула я. — У молчунов тоже есть глаза и уши. — А если он окажется противным? — спросил Джейкоб. — Так проверьте, ребята, проверьте. Они переглянулись. Я видела, что им хочется со мной поспорить, но не очень-то было за что. — А почему это мы первые должны его звать? — Потому что человеку иногда надо, чтобы его позвали первым, — сказала я. — Сам он не умеет. Или боится, или не привык. Это еще не значит, что он плохой. Джейкоб ковырнул носком кеда землю. — А если он не придет? — Я думаю, что придет. — А вдруг у него самого нет наклеек и ему моя коллекция будет неинтересна? — не унимался Джейкоб. — Тем более надо звать, — улыбнулась я. — Пусть посмотрит на чужие, раз своих нет. Обменявшись взглядами, Квил и Джейкоб улыбнулись в ответ. Я ткнула пальцем сначала в одного, затем во второго. — Пышные розы, дорогие, расцветут только там, где вы выпололи все сорняки. — Какие еще сорняки, а? — растерялся Квил. — Гордость, подозрительность, смущение. Это очень густо растет в молодых головах. — Ладно, — Джейкоб всем лицом показал, что ничего не понял. — Позовем его. — Позовите, — обрадовалась я, кивая. — Эмбри хороший мальчик. Квил и Джейкоб ушли, попрощавшись. Я смотрела им вслед и думала, как же хорошо, что Квил есть на свете. Потом прошло еще сколько-то дней. Или неделя, или две. Я уже, как сказала, за календарем не успевала. Только погода менялась — и значит, время тоже. В один из вечеров я увидела его. Отец пришел к магазину как-то странно, словно сбежал откуда-то или, наоборот, не решился дойти куда надо и свернул на полдороге сюда. Маленький еще. Растерянный, сам не свой. Отец зашел в магазин, потом вышел и потоптался у дверей. Я улыбнулась, подмечая, что щеки у него уже были туго надуты от покупного сэндвича и мороженого сразу. Не сомневаюсь, что он пришел сюда, потому что сюда дойти было проще, чем к наклейкам. Заметив мой взгляд, отец с надутыми щеками поприветствовал меня кивком и зажевал быстрее. И он, конечно, не знал, что на лавочке сидит его дочь. Откуда бы. Я сидела совершенно неподвижно, но все равно оказалась близко к нему. — Вкусно? — Уг-гу. — Это хорошо, — сказала я. — Когда не знаешь, что делать, поесть иногда отличный выход. Он растерялся весь, от макушки до пят. — А я не говорил, что не знаю. — И не надо. По тебе видно. Отец смутился. Хорошо так смутился. Щеки ему будто еще гуще подкрасили акварелью. — Меня… — начал он и осекся. — Пригласили куда-то? — подсказала я. Отец совсем уж уставился на меня. — Откуда вы знаете? — Я старая. Мы многое знаем просто потому, что долго сидим и смотрим. Он переступил с ноги на ногу. — Одноклассники предложили прийти к одному домой и посмотреть альбом с наклейками. — Так ступай. — А если они прикалываются? Мое сердце аж сжалось. В этом вопросе было столько детского одиночества, что хоть руками собирай. Я тихонько покачала головой. — Нет. Эти не прикалываются так, чтобы звать человека зря. Эти мальчишки точно зря не позовут. Отец молчал. Дожевывал. Думал, а я его не торопила. Самые важные мысли, как правило, приходят только в тишине. — А если я не знаю, что говорить? — спросил он наконец. — Тогда смотри, — сказала я. — Необязательно говорить. Скажешь потом. Или не скажешь. Мальчишки и без слов дружат не хуже, чем с разговорами. — Там наклейки с тачками, наверное. — Интересно? Он улыбнулся и кивнул. Щеки у него были все такие же красные, глаза — чуть настороженные, но добрые-добрые. Я смотрела и думала: да что же ты за чудо такое, хороший мой. Как же я тебя люблю, а ты и не подозреваешь. — Вы тут всегда сидите? — Почти. — Не скучно? — Мне теперь хорошо там, где есть люди. — А вас как зовут? Вот тут я на миг даже растерялась. Не потому, что забыла, нет. Просто мое имя стало вещью очень хрупкой. Скажи его, и оно странно покатится по времени. Я назвала только фамилию, и то не свою: — Я миссис Ковтун. Из-за угла донесся чей-то крик. Кажется, Квила. Эмбри поднял голову. — Тебя зовут, Эмбри. Отец сделал полшага, потом оглянулся на меня, будто хотел спросить еще что-то, но не сумел облечь это в слова. Я просто кивнула, и он пошел. Слегка сутулясь от неловкости, с остатком мороженого на губах — к чужому альбому с наклейками, к Квилу и Джейкобу. Он еще не знал, что идет к самой крепкой дружбе. Умерли Стайлз и Мариса. Жизнь не забрала их обоих разом. Сначала ушел один, потом другая. А дом словно совсем не изменился. Стены никуда не делись, чашки тоже, одеяла лежали как лежали. Но все равно вдруг сделалось пусто. Я походила по комнатам, потрогала спинки стульев, поправила занавеску и поняла: пора. Ночью я вышла в мир духов. Мир духов был отражением мира живых, только не в стекле, а в воде, по которой прошел ветер. Все то же — деревья, дороги, дома, тропки, море, магазин, моя лавочка — и все не то. Даже дождь тут не падал, а словно висел тонкими серебряными нитями между веток. Звуки были другими. В мире живых слышишь, как хлопнула дверь, как кто-то крикнул у магазина, как машина прокашлялась и поехала. А здесь сперва доходит смысл, а уж потом шум. Я изучала все заново, и все казалось совсем новым. Дорогу до знакомых мест я узнавала ногами, а не душой, а душа моя, как выяснилось, тоже умела заблудиться. Стайлзу и Марисе я мысленно передала весточку, что буду порой их навещать, пока есть силы. Они услышали меня по ту сторону. И там же, в этой зыбкой, влажной, полупрозрачной стороне мира, я уже точно поняла, что должна сделать. Обязательно. Я всегда видела доски пирса, слышала воду под ними и знала, что умру именно там. Но до пирса еще было жить и жить, и потому я жила и жила. Хлопот мне хватало. Как с детьми. У детей беды особые: маленькие снаружи и огромные изнутри. В папины двенадцать лет судьба казалась ему черной, как уголь. Ни одного светлого дня. Он считал себя абсолютно несчастным. Я как-то поинтересовалась, какое горе он считает самым большим в своей жизни; он очень долго думал, потирал лоб и так и не смог вспомнить ничего, кроме домашнего ареста. Я и не заметила, как пошли годы. Хотя нет, пошли — не то слово. Не могут годы идти солидно, размеренно, как добрые взрослые люди. Они летят. Перебегают. Проскакивают мимо лавочки, как мальчишки с мячом. Взрослея у меня на глазах, каждый из ребят в стае придумывал себе свою жизнь, свои чувства и даже самого себя. Вот есть человек, и кажется, что он просто растет, как дерево. А вот и нет. Он еще и сочиняет себя на ходу, а иногда берет первую попавшуюся маску и носит, пока не прирастет. Иногда, наоборот, срывает с себя все подряд, а потом мерзнет на ветру. В один из таких дней я увидела маму. Ей было лет пятнадцать. До этого я часто замечала ее заплаканной. После смерти своей матери — моей бабушки — она ходила так, будто в ней образовались дырочки и все время сквозило. Она еще не знала, что шаманка. Не знала, что с душой потом можно встретиться, когда захочешь и когда научишься. Потому и плакала часто — от настоящего незнания, самого тяжелого. Но в этот день она была посветлее. Вытянулась, сделала короткую стрижку, и та ей шла, хоть не всякой бы пошла. Худенькая, правда, совсем. Ее ветер мог бы переставить с места на место. Рядом с ней шла тетя Ким — очень низенькая на ее фоне, но поплотнее, как булочка. Они были прямо противоположностями, и оттого так хорошо смотрелись вместе, будто кто-то специально поставил рядом линию и кружок и сказал: дружите. Они остановились у магазина. Мама смеялась чему-то, а потом увидела меня. Я тогда неловко развязала шарф, а ветер как раз подхватил край и все норовил закинуть мне его за плечо. Она подошла без всякой робости, хотя робость у нее была, да, просто доброе у нее всегда шло без церемоний. Присела передо мной и сказала: — Подождите. И своими тонкими руками перевязала мне шарф как следует, поправив узелок. Я сидела и смотрела на ее макушку. Мама сидела передо мной на корточках и кутала меня, не зная, кого кутает. — Так лучше, — сказала она, закончив. — Лучше, — ответила я. Она улыбнулась и убежала обратно к Ким. А я еще долго сидела с этим узлом у горла, как с подарком. Все повзрослели. Все почти уже себя придумали. Джаред и Пол переменились раньше всех, и ярче всех. Тестостерон у них заиграл, особенно у Пола, чего и следовало ожидать. Теперь Пола никто не смел касаться даже взглядом. Он ходил так, будто весь мир заранее его раздражает. Хотя вот к этой старушке, ко мне, все еще подойдет, даже не исподлобья посмотрит. Буркнет свое: — Здрасте. Потопчется, как будто это не он только что распугал пол-улицы, и пойдет дальше. Папа тоже вырос. Волосы отрастил. Хороший, добрый, здоровается всегда. И всякий раз, как покупает себе мороженое, мне тоже обязательно купит. Подойдет, протянет мне, чуть улыбнется: — Ванильное будете? Вот такой он и был. Все показывались мне, все были тут, вот только Квил что-то тускнел. Не сразу, не в один день. Просто будто лампу внутри него понемногу гасили. Я-то знала, как сильно ударит по нему это страшное взросление. Но все равно каждый раз думала: ну вот бы нет. Вот бы обошло. Вот бы мой Квил не тускнел. Ему нельзя было. Потом все совсем переменилось. Квил стал ходить один. Папа — внешне уже совсем не мальчик — держался с Джаредом, Полом, с Сэмом. Джейкоб потом к ним подтянулся. Теперь они все были крепыши-крепыши. Но не всех перемена красит одинаково. Можно сравнивать птиц и людей, но не всех же сразу. Некоторые могут учиться сколько угодно, а летать так и не научатся. Вот и с взрослением так. Один надевает силу, как куртку, и она ему впору. Другой в ней тонет. Третий и вовсе делает вид, что всегда таким и был, а душа у него тем временем жмурится и мерзнет. Папа после обращения стал вечно хмурый, поникший, недовольный. Его пытались подбодрить — и Сэм, и Джаред, и потом Джейкоб, как умел. А толку? Они, оптимисты, не понимают, что люди с мрачным расположением духа не хотят, чтобы их веселили. Их прямо воротит от этого. Лишь когда у папы работы было выше головы, всякой дури в голову лезло меньше. Работа была для него как намордник для тоски. А мама менялась по-другому, но я сразу поняла, когда беды у девочки пошли уже не детские. Холодная, всеохватывающая пустота без проблеска радости стояла в ее глазах. Это страшно — видеть такое в глазах молодой девочки. Старик еще может пустеть; ему многое уже вынули временем. А молодая должна светиться хоть откуда-нибудь. Хоть злостью. Хоть надеждой. Хоть любовью. И я суетилась вокруг них обоих, вокруг Квила, вокруг всех этих моих мрачнеющих, крепнущих, ломких, гордых детей. На лавочке, с разговором. Я чувствовала себя пчелой, жужжащей над мрачным садом. Время тем временем летело и летело. И вот однажды мама подошла и не просто остановилась у лавочки, а прямо подсела ко мне. Явно хотела разговора. Явно уже принесла его с собой — тяжелый, горячий, завернутый в грудную клетку. Но молчала, и я не торопила. Она долго смотрела перед собой, на дорогу, а потом спросила очень тихо, будто не меня, а воздух: — Как думаете, можно ли дать шанс хорошему человеку, который сейчас выглядит ну уж слишком хорошим? Я повернулась к ней. — Ах ты, глупышка… Разве бывают слишком хорошие? Не бывают. Вот слишком плохие бывают. Она фыркнула. — Да ну, — сказала. — Бывают такие, которые как будто специально стараются. — Подозрительно, когда человек добр только на людях, — ответила я. — А когда добр всегда, это уже по-настоящему. Мама опустила глаза на свои руки. — Просто я не понимаю, что с ним случилось. — Не понимай, — порекомендовала я. — Потом само, со временем, поймется. Мама вздохнула. Я видела по ней: сразу шанса она не даст. Слишком уж избита была жизнью для такой доверчивости. Но призадумалась. Это уже хорошо. Иногда целая судьба сдвигается не с поступка, а с мысли, которая наконец согласилась задержаться в голове подольше. Мама еще немного посидела. Потом спросила: — А вы как понимаете, что человек хороший? Я ответила: — Просто понимаю. Речь шла о моем папе, конечно. А под сердцем у мамы, к слову, уже была я — свернулась там и ждала рождения. Шли годы. Много, очень много. У меня впереди еще есть завтра, и послезавтра, и после-послезавтра тоже. Странная это вещь — долгая жизнь. В ней время лежало передо мной длинным серым рулоном; отматывай да живи. Теперь не всегда я сидела на лавочке. Иной раз и уезжала. Резервацию покидала, но всюду таскала с собой эту землю. Деньги у меня были. Я ведь почти не тратилась всю жизнь. Все скопленные зарплаты капитана Dunmara так и лежали. Мне много не нужно было. Дом был, еда была, одежда — да господи, сколько той одежды мне надо? Когда уж совсем хотелось размять ноги, я снова садилась на корабль. Куплю себе каюту, как туристка, и плыву. Океан всегда узнавал меня. Ему не билет нужен, а увидеть, как человек стоит на борту. Еще я записалась на курс в университет — в тот самый, из-за которого когда-то отсидела лет пять, около того. У жизни все-таки чувство юмора пакостное. Сначала швырнет тебя мордой о стену, а потом через годы скажет: а не хочешь ли теперь сюда по-честному, с тетрадкой? А я еще как хочу. На курс по психологии. Я сидела на лекциях и слушала мальчиков и девочек, которые годились мне в правнуки. Они говорили умными словами про травму, привязанность, компенсацию, защитные механизмы, и многое было верно. Я записывала, кивала, но думала свое. Развиваться, говорила себе. Пока живешь — развивайся, а не кисни. Но все это были мелочи. Хорошие, занятные, но все-таки мелочи. Как ни крути, главное оставалось прежним. Я возвращалась на лавочку. Резервация росла. Ей уже не хватало места в старой одежде. Дороги стали ей узки, дома малы, чьи-то особые обиды тесны. Резервация перерастала саму себя, а мне хотелось ее причесать, облагородить, подлатать. Чтобы она не просто жила, а стояла красиво, достойно. Так я и отдала все свои деньги в бюро по делам индейцев. Зачем мне деньги лежнем, если моя земля стоит нечесаная? Пока резервация расцветала, я все чаще выходила в мир духов, только Бри и пра-пра не видела. Они мне были нужны, но я сама себе говорила: успею еще. Я еще не насиделась на лавочке. В какой-то из этих выходов я увидела себя. Сначала даже не поняла. Есть девочка, лет шести, наверное. Маленькая, глазастая, вечно в движении, будто у нее внутри не сердце, а заводной механизм. Сварливая — да. Неугомонная — господи, еще какая. Она даже в покое умудрялась выглядеть беспокойной. Я смотрела на нее и всякий раз думала: ох, и намучились же с тобой. Мама и папа любили ее всем сердцем. И она их тоже любила, я-то знаю, всем своим шумным маленьким существом. Часто рядом с этой девочкой ходил Квил. Он ее оберегал. Беда, если была поблизости, предпочитала с ними не связываться. Всем бы такого Квила, да не всем достается. Вообще у остальных все было хорошо. Даже непривычно было видеть столько хорошего сразу. Большинство ходили счастливыми парочками. Кучками, впрочем, тоже ходили счастливыми. Потом дни шли и шли, и я увидела себя уже взрослее. Лет шестнадцати, наверное. Уже не ребенок, но еще и не девушка до конца. Самый противный возраст. Финн к тому времени уже давно родился. Мой брат. Он иной раз скажет что-нибудь — и я теряюсь. Вот честно. Стою, слушаю этого мелкого человека, а он таким спокойным, почти деловым тоном выдает мысль, на которую я бы в его возрасте и слов не нашла. Стала я видеть и другого Стайлза. И Бекку тоже — мою лучшую подругу. Странно это, смотреть на людей, которых когда-то любила совсем в другом времени сердца, и понимать, что они одновременно рядом и безвозвратно там. Стайлз менялся у меня на глазах. Наркотики ведь не только тело поедают. Они сначала вытесняют человека из него самого, а уж потом доедают остальное. А Бекка боялась собственной тени. Я могла только сидеть рядом, держать ее за руку и заслонять от ветра. А Тесса и Тейтум… Господи боже. Дети Пола и Рэйчел, мои двоюродные — шумные, двойные, неиссякаемые. Двойняшки вообще, кажется, рождаются с тайным договором не давать миру отдыха. Но шум у них был хороший. Такой шум домам на пользу. После него стены не трескаются, а крепнут. Сама себе молодой я не нравилась. Совсем не лучшего была о себе мнения. Противная девчонка, капризная, вечно всем недовольная. Все ей не так, все мало. Луну ей вынь, звезды тоже с неба подай. Смотреть на нее порой было стыдно. И злило меня это тоже. Я-то знала, сколько любви вокруг нее, сколько защиты, сколько рук, готовых подхватить. А она все нос воротит. Эх, думаю, дурочка… Вот бы тебе мою старушечью голову хоть на пять минут. Но, может, я и слишком сурова была к ней. Молодость вообще противная штука, если смотреть на нее из старости. Вся дергается, все ей будто должны, все у нее будто трагедия, даже когда пока еще нет никакой трагедии. А с другой стороны — на то она и молодость. Она еще не знает, где настоящая беда. Пока я смотрела, как все это растет и растет, как моя жизнь разбухает событиями, я поняла: пора искать Бри и пра-пра. Пора уже. Мое тело после такого выхода в мир духов долго не хотело приходить в себя. Старое тело, что с него взять. Душа еще прыгает через ограду, а кости потом лежат и ворчат. Я переводила дыхание, лежа на кровати. Я нашла их в мире духов. Для них я была какой-то шаманкой, появившейся из ниоткуда. Старой женщиной на пороге, которой они не ждали. Но слушали меня внимательно. Я передала то, что мне когда-то передал пра-пра: когда придет час, нужно открыть два портала. Представилась я за секунды до того, как исчезла. Интересно, какие были их лица? Уже потом, в своей спальне, я не сразу поняла, что не одна. Он стоял в углу, как темное пятно. Деметрий. Спустя столько лет разлуки мне показалось, что его кожа стала еще белее, как игральная карта из новой колоды. А глаза… снова алые. Он должен был вернуться к Вольтури и вернулся. Пришел ко мне, но явно ненадолго. Теперь он не мог ходить где вздумается, без всяких последствий. — Привет, брыкливая. — Здравствуй. Деметрий смотрел на меня, и я не сомневалась, что он видит не старуху. Не эти руки с выступившими венами. Не кожу, тонкую, как старая бумага. Не плечи, давно привыкшие носить время. Он видел ту молодую, яркую, взрывную девушку, которая когда-то стояла перед ним. Ту самую, что даже ставила ему условия, когда он вытаскивал ее из тюрьмы. Деметрий сразу понял, до какой степени мне худо. Я еще упрямо делала вид, будто сейчас как выпрямлюсь, как соберусь — и все пройдет. Но он уже исчез. Только что стоял у стены и нет его. Лишь воздух вздрогнул, как от сквозняка. Через миг у меня в руках оказался стакан воды, который он придерживал, а в другой руке таблетки. В жестяной баночке, у самой кровати. Я иной раз сама не могла их найти, а он нашел сразу. — Давай, брыкливая. Аккуратней. Я запивала таблетку маленькими глотками. Часть воды пролила себе на подбородок, на ночную рубашку. Деметрий подложил мне под спину подушку, подтянул одеяло. Двигался он быстро. Мир вокруг был таким медленным, а он, как прежде, слишком быстрым. Сердце у меня долго не могло успокоиться. Стучало тяжело, толчками. В висках звенело. Руки дрожали так, будто внутри завели маленькую злую машинку. Я прикрыла глаза на минуту, на две — на сколько там вышло. Не спала, просто лежала, собирала себя обратно. Когда голос наконец вернулся, хоть и сиплый, я сказала: — Вот, Дэм… И сама себя оборвала, хмыкнув. — Дэм, — повторила я. — Господи, с ума сойти. Это ж надо — забыть, что тебя можно так сокращать. Дожила, называется. Деметрий только пододвинул к кровати стул и сел. Вот опять. Только что стоял у стены, а теперь уже сидит рядом. Я к этой его манере так и не привыкла до конца. И, наверное, хорошо. К некоторым вещам не надо привыкать совсем, а то перестанешь замечать чудо. Я перевела дух. — Слушай, Дэм. Я уже как никогда близка к тому дню на пирсе. Каких-то четыре года осталось. Четыре года — для молодого человека пустяк, моргнул и нет. А для меня это теперь очень мало. Очень. Я это телом чувствую. Календарь внутри меня уже перелистнулся куда надо и назад не даст. Хочешь знать, почему мне надо было прожить именно эту жизнь? Вот всю. С начала до конца. — Хочу. Я очень хочу это знать. — Дело не только в нашей встрече. Ты не думай, она очень важная. Знаешь, одна из самых важных вещей, какие со мной вообще случались. — я взяла паузу, глядя на него с нежностью. — Но не только в ней. — Рассказывай. Рассказ-то простой. Если бы я не попала сюда, то никогда не попала бы в портал в прошлое резервации. В тело тети Ким. Иной раз думаю… боже, что за цирк… Но как есть, так есть. Порталы ведь пошли один за другим. И в теле Ким моей главной задачей оказалось научить Квила бить левой рукой. Тут Деметрий сразу спросил: — Что, прости? Я даже засмеялась — таким растерянным стало у него лицо. — Вот и я думаю: неужели все это огромное, древнее хозяйство поднялось ради того, чтобы одна девчонка научила этого мальчишку махать левой? Да. Так и есть. Я медленно устроилась поудобнее, спустив одеяло к коленям. И говорить продолжала так же медленно. Дыхание приходилось экономить, как деньги в голодные годы. — Знаешь, помнится, я всей душой ненавидела то создание, которое раз за разом запускало один и тот же день. Ох, пока наблюдала за этим бесконечным кругом… Возвращала свою душу и душу сестры назад и назад, пока они не поняли, что делать, я нахохоталась от души. Деметрий смотрел на меня серьезно. — О чем речь? Мальчишка и левая рука? — Квил, — тихо сорвалось с моих губ его имя. — С детства он был не совсем правшой. Его переучивали все делать правой рукой. Ложку — правой, писать — правой. Драться его учил мой дядя Джейкоб, и тоже — правой рукой. А тело у него, понимаешь… левое было. Понимаешь? — Нет, не понимаю. — Левая рука у него быстрее включалась. Знаешь, как говорят: «Ты плохо держишь удар этой рукой»? Вот так Квил плохо держал удар правой. Я покинула портал, когда поняла, что он должен достойно ответить Джареду и не сломиться. Ему нужна была левая рука. Я посмотрела на свои руки. Старые, пятнистые, жалкие, а все равно мои. — В смертельной опасности, Дэм, человек не вспоминает уроки. Голова может забыть что угодно. А тело — нет. Память уходит не в слова, а в мышцы, в сухожилия. Благодаря мне он подсознательно знал, как сдержать самый суровый и опасный удар в своей жизни. В той битве, о которой я тебе рассказывала, когда на нашу землю пришли Вольтури… Квил не выжил бы, если бы не я. Я аккуратно отпила воды, пока Деметрий выдерживал гробовое молчание. Полностью его понимаю. — Все давно забыли, что когда-то с Ким и Беллой было что-то не так. Я лишь заразила подсознание Квила убеждением, что одна его рука сильнее. И, ха… лапа тоже. Деметрий молчал. Я видела по его лицу, что для него это все звучит, мягко говоря, дико. С другой стороны, человек — ну ладно, уже не человек — который пережил столько веков и видел столько безумия, вряд ли станет удивляться слишком долго. — С папой было так же, — продолжила я. — Только там работала Маргарет. Она подсунула нужную мысль туда, где та приживется: навещать маму волком. Он тоже, конечно, не вспомнит, откуда именно она пришла. И кто знает, проложилась бы его дорога к моей маме как-то иначе или нет. Я откинулась на подушки и ненадолго прикрыла глаза. Голос совсем сел, но остановиться я уже не могла. Раз начала — надо говорить. — Так что да. Эту жизнь мне надо было прожить обязательно. Чтобы дожить до того дня, когда ты меня как следует отпустишь в мир духов. Чтобы попасть в оба портала. Чтобы Маргарет свела родителей туда, куда надо. Чтобы я в теле Ким вбила Квилу эту его левую руку и тем самым потом спасла ему жизнь. Я была тут, на этой земле, и подпирала стаю, когда она шаталась. У них была вот такая старая бабка, которая долбила одно и то же… вы замечательные. Вы лучше, чем вам кажется. Тут Деметрий наконец заговорил: — Ты отдала слишком много. Я чуть пожала плечом. — Может быть. А может, как раз столько, сколько было надо. Я открыла глаза. И очень ясно увидела настоящий, невысказанный скепсис Деметрия ко всей моей стае. Он слушал вежливо, внимательно, с уважением ко мне, но стая все равно была ему… ну, скажем мягко, не по вкусу. Это еще мягко. Для него все эти мои мальчики, девочки, их привязанности, их дрязги, их вонючие волчьи дела были одной большой, непонятной возней, ради которой женщина, дорогая ему, положила жизнь. А уж Квил… По одному едва заметному движению челюсти было ясно, до чего Деметрий его не любил. Сколько бы я ни прожила, в моем сердце Квил занимал большое, несдвигаемое место. — Дэм, а ты… а ты можешь побыть рядом столько, сколько сможешь? Деметрий ответил сразу: — Могу. А через секунду, уже тише: — Буду. Я протянула к нему руку. Он взял ее осторожно, будто мои старые кости могли рассыпаться от одного неловкого прикосновения. Вот оно… вся моя жизнь сошлась в один узел. Все — в одну веревку, и не выбросишь ни нитки. И, господи, до чего же странная вышла веревка. Мне только и оставалось, как держаться за нее еще немного. И радоваться, что в эту ночь, пока сердце мое колотится старым изношенным моторчиком, рядом со мной сидит тот, с кем я бы согласилась заново прожить эту жизнь. «Закончив работу, перед домом Аврора заехала в магазин. Она собиралась набить желудок чем-нибудь сладким, вредным, калорийным, но еще издалека заметила свою любимую старуху. Та бродила возле магазина, никому не нужная. За четыре года Аврора так и не добилась от нее ни единого комплимента, а потому, давно перестав их ждать, просто прошла мимо. Но вдруг поймала на себе взгляд старухи. Глаза у той были холодные, будто вырезанные из камня, и Аврора невольно остановилась, сжимая дверную ручку и вопросительно глядя на нее. — Вы что-то хотели? — Да. Неподдельное удивление расползлось по лицу Авроры. Невероятно. Старуха первой с ней заговорила. Аврора встала напротив ее сгорбленной фигурки. Но та сделала шаг назад и, отвернувшись, сказала: — Левая. После чего ушла в сторону парковки, волоча ноги, как непосильную ношу. Аврора на минуту впала в ступор. Она не понимала, почему старуха бросила ей это слово — да еще с таким лицом, будто сейчас достанет из своего видавшего виды пальто настольную лампу, посветит ей в лицо и потребует отчета о прожитом дне. Аврора зашла в магазин, надела наушники и выкрутила музыку на максимум. У нее и своих забот было выше крыши, чтобы еще тратить время на разгадку ребусов этой странной старухи». Да, так оно и было. В мире духов я вглядывалась в маленький портал, в кусочек воспоминания. Мыслей в своей молодой голове я не слышала, но помнила, что хорошего там было мало. Эх, несносная… Но, если честно, мне кажется, эта подсказка была мне не нужна. Все-таки я и сама могла догадаться, безо всякого этого подсознания, почему именно левая. Или не могла? Портал затянулся, как вода после весла, и меня потянуло назад. Тело снова собирало себя по кускам. Я, не открывая глаз, слушала хрипы собственного дыхания. Лежала я такая ветхая, что, казалось, повернись не так и посыплешься на простыню мелкой человеческой трухой. В дверь стучали. Я хотела приподняться и не смогла. Руки были как намокшие тряпки. Ноги где-то отдельно. Я только моргала и глотала воздух, а стук не прекращался. Потом дверь открыли без разрешения. Я ее и не запирала никогда. Кому я тут была нужна, кроме тех, кто и так вошел бы? Это был Квил. Взрослый уже Квил. До пирса оставалось каких-никаких два месяца. Он вошел и застыл в дверях. Увидел меня и весь взволновался. — Миссис Ковтун, — говорил он, подходя. — Вас давно не видно. Я продуктов принес. На кухне оставил. На кухне, значит, оставил. Сам принес. Хозяйственный. Я подняла руку. Ну, как подняла… сдвинула с одеяла и показала Квилу, чтобы подошел ближе. Он присел возле кровати, растерянный. Я дотронулась до его щеки. Потом пальцами в волосы ему полезла, как когда-то давно, когда он еще не был таким высоким, а сам, поди, этого не помнил. Ничего особенного я не делала. Просто гладила. Благодарила глазами. Там уж у меня в глазах еще кое-что оставалось, не все выветрилось. Квил смутился, но не отдернулся. Побыв со мной так какое-то время, он сказал, что зайдет еще, как расквитается с делами. Я с усилием разлепила рот. — Раньше… вернусь на лавочку. Квил улыбнулся так, будто я ему это пообещала. — Вы отдыхайте пока. — А ты… решай. Деловой. Такой ты деловой. Квил засмеялся совсем по-мальчишески, хотя уже давно не мальчик. Поправил мне край одеяла. Постоял еще секунду, будто хотел что-то важное сказать, да не сказал. Ушел. До пирса действительно оставалось два месяца, и я знала, что в тот день умру. Внутри уже все было подписано. Бумаги готовы. Оставалось только дожить. Я последние дни жила воспоминаниями. Чем еще жить, если настоящее уже не помещается в руках. Я перебирала свою долгую, упрямую жизнь, как коробку с пуговицами. Вот племя мое старое. Вот тридцатые годы, злые и грязные. Сороковые не лучше — справедливости в них было меньше, чем лозунгов, а драк за нее больше, чем хлеба. Вот плавание. Вот тюрьмы. Да, и такое было. Солнечная Италия… Много хороших знакомых. Может быть, даже друзей. Уже все ушли, а мне было очень утомительно переживать тех, с кем когда-то мне было по пути. Я много кому помогала. Не по добродетели даже, а потому что иначе не могла. От чистого сердца — так, наверное, сказали бы со стороны. А по мне, так просто по-человечески. Если можешь вытащить — тащи. И корабль мой был. Огромный Dunmara. До сих пор иногда слышу, как он дышал всем своим железным телом. Я была его капитаном. Вот так… Маленькая старуха с опухшими ногами когда-то командовала судном, от которого у других подкашивались колени. Я должна была прожить эту жизнь, и я ее прожила так, как умела. Никогда не теряя головы. Сердце — да, но голову никогда. Еще я начала все время оставлять на подоконнике крошки хлеба. Не для птиц, для себя. Если кто-то их съест, значит, я не одна. Однажды крошки остались нетронутыми. Тогда я съела их сама. Любила я еще поговорить с уличным фонарем. Не вслух, глазами. Я смотрела, как он мигает, и думала, что он тоже устал. И два зонта — на минуточку — я купила себе два зонта. Один мне, а другой дождю. Так он не чувствовал себя одиноким. А когда ветер вырвал у меня второй зонт, я не побежала за ним. Не потому, что ноги уже не держат, а потому, что зонт сам решил уйти. Эти два месяца прошли. Сердце, от которого я когда-то ждала громкого конца, подвело меня тихо. Я легла, закрыла глаза, заснула и не проснулась. Если у этой смерти был звук, то не громче, чем у хлебной крошки, упавшей на подоконник.

***

Сначала не было ничего знакомого. Ни темноты, ни света, ни тоннеля, который всем так нравится выдумывать. Это было не как проснуться. И не как родиться заново. Скорее, как если бы тебя, прожившую целый век в одном доме, вдруг рывком выбросили в другой. Ничего больше не требовалось, но я снова была здесь. Сознание мучительно искало, где теперь находится его место. Сначала пришло ощущение тепла. Не от одеяла и батареи. Тепло помещения. Мягкость под спиной. Ровный, тихий шум кондиционера. Я открыла глаза и лежала, глядя вверх. Потолок надо мной был со встроенным светом. Богатый потолок. Как ни назови его поумнее, а он именно богатый. На таком трещины не чинят — их там просто не бывает. Я вообще не двигалась. Могла, но не решалась. В моей голове осталась прожитая жизнь — вся, целиком, как город, без возможности свернуть и убрать его в карман. А сейчас этот возраст… Такой молодой возраст… бился в висках так живо, что даже раздражал. Тело мое молодое, да, но кто в нем сидит? Я медленно подняла руки, рассматривая длинные пальцы, гладкую кожу без старческих пятен. Я продолжала держать их в воздухе, не доверяя им. Гул стоял в голове. Страшный, непрекращающийся гул. Я сделала все и теперь не знала, на чем еще держать себя в этом мире. Не опуская рук, я бросила в воздух вопрос: — Самолет приземлился? Откуда-то сбоку прозвучал голос Деметрия: — Да. С возвращением. Вот тогда я закрыла глаза. Когда открыла, Деметрий стоял рядом. Слегка склонившись, он смотрел на меня завороженно. Я была в каждом его глазу, и вытащить меня оттуда было нельзя. — Ну, как я тебе? — хмыкнула я. — Раньше больше нравилась? — Ты красива всегда. Я приподняла руку и коснулась воздуха между нами. Деметрий всегда понимал меня лучше, чем мне удавалось объяснить. Он осторожно опустился рядом. Матрас принял еще одну тяжесть. Лег рядом со мной, и я прижалась виском к его груди. Деметрий что-то говорил мне. Я почти его не слышала. В моей переполненной голове жила молодая Аврора, у которой дергались нервы и горела кровь, — и старая. Они обе толкались, шумели, перебивали друг друга. Я словно была не в каком-то отеле, а на вокзале после долгой войны. Я вернулась, я жива, но у меня не было сил даже выбрать, в какую сторону повернуть голову… Ну и что прикажете с этим делать?