Глава 2. Плюс Александр

Ночевать в пушкаревском номере в его планы не входит. Не входило — до того самого момента, как Катерина эту идею озвучивает. Из страха, из злости, из желания подергать тигра за хвост, как будто мало сейчас в Москве осталось просто р-а-з-ъ-я-р-е-н-н-ы-х ею тигров! Дверь в номер Пушкарева открывает: то ли устала, то ли не верит, что Александр способен на такую подлость. Он способен. Просачивается прямо за ней, вынимает из Катиных пальцев карту-ключ, вставляет в выключатель, которым Катерина щелкает снова и снова в попытках зажечь свет. — Все время забываю, — жалуется она. Он кивает. Где-то на самом дне его памяти, тщательно запрятанные, все равно хранятся воспоминания о первых заграничных поездках: не включающемся свете, попытках настроить комфортную температуру воды в душе и вообще переключить на этот самый душ. Наверное, бОльшим идиотом он ощущает себя только с Пушкаревой. А что поделать? Его мечтой было свалить отсюда: в отдельный номер, в другой отель (можно же просто наслаждаться морем и солнцем), а лучше обратно в Москву, одному, без Пушкаревой, потому что зачем ему было лезть во все эти проблемы. Но он влез. Ведь никто не мог ничего решить, даже не пробовали. Жданов таскался по каким-то сомнительным барам, пил, доставал Киру, которая не могла отпустить своего жениха даже после того, как тот практически открыто признался ей в измене с собственной секретаршей. Кира Пушкареву ненавидела — еще бы! Марго только причитала, что ее мальчика обманули (обмани такого, как же, Воропаев сам сколько раз пробовал!). Павел пытался разобраться с документами — дело нужное и полезное, но пошло бы в разы быстрее, если бы рядом была Пушкарева, которая могла бы объяснить все, что они со Ждановым закрутили. От Малиновского толку было мало: то ли прикидывался, то ли правда не понимал очень многое, о чем Павел пытался спрашивать. Не знаю — не понимаю — не в моей компетенции. Что же не воспользовался собственными же принципами, пока занимался поисками поставщиков тканей? Как искать Пушкареву никто не знал. Проще оказалось принять и поверить, что она сбежала, что все так и было спланировано. Задумано с самого начала. Он бы тоже верил, если бы Кира случайно не вспомнила про Юлиану: «Она втерлась в доверие даже к Виноградовой! К Виноградовой, Саша! Ты меня вообще слушаешь?» Он уже не слушал. Идиот — как только сам об этом не вспомнил, без подсказок. Ведь Александр видел, как Пушкарева однажды передавала Юлиане какие-то документы, видел, как Юлиана разговаривает с ней: свободно, открыто, не отгораживаясь, располагая к себе и самостоятельно тоже испытывая симпатию к собеседнику, потому что в каждом человеке есть привлекательные черты или качества характера, — так, как умеет только Виноградова. Совпадение ли, что Виноградовой тоже именно в эти даты нет в Москве? Ниточка не то что тоненькая — практически призрачная. Но Александр бросает все свои силы, все свои связи именно в эту сторону. Выгорит — не выгорит. То ли он просто по жизни везунчик и счастливчик (в казино что ли сходить?), то ли он действительно единственный, кто хоть немного н-а-б-л-ю-д-а-л за Пушкаревой, но ниточка приводит его туда, куда и нужно. Удивительно, что Жданов Катерину отыскать не смог. Свою помощницу, давно уже по факту не то что финансового директора, скорее вице-президента, да и не нужно самому себе врать — по сути, президента этой компании. Часы с ней проводил, запершись в кабинете, доверял самые секретные сведения, впутывал в разные схемы, прикрывался Пушкаревой от женщин, гулял с Пушкаревой, что уж там — спал с Пушкаревой, но, оказывается, не только вообще ничего не знал о ней, но и не видел, обращал внимания не больше, чем на к-а-л-ь-к-у-л-я-т-о-р или компьютер. Считал ее роботом, а не человеком. — Вас же бесполезно просить уйти? — интересуется Пушкарева, пытаясь скинуть туфли. Она хватается за стену для равновесия и стаскивает сначала с одной ноги, потом с другой туфли руками. На мгновение Воропаев ощущает себя подлецом: вломился к девушке, ставит свои условия, не дает никакого пространства и личной свободы. Потом вспомнил, сколько нулей можно приписать после единички, если измерять «ЗимаЛетто» в деньгах. Пусть даже на один меньше, чем он думает, но тогда уже после девятки. Пушкарева, наверное, столько нулей представить может именно в качестве цифр. Он пока еще помнит, сколько сил во все вкладывали родители, как мечтали, строили с Павлом и Маргаритой планы. И пусть он сам дальше от всего этого, чем Жданов и Кира. Но уж точно это все создавалось не для Пушкаревой. — Что вам вообще от меня надо? — тем временем интересуется Пушкарева. — Доверенность? Так я бы вернулась и переделала! Переписать компанию прямо сейчас? Александр Юрьевич, вы же не идиот, вы же понимаете, что тогда кредиторы тут же потребуют возврата долгов, а таких денег у компании просто нет. Он — не идиот. О чем ей любезно и сообщает. Пушкарева краснеет, отворачивается, уровень неловкости между ними как будто вырастает до каких-то совсем недосягаемых вершин: еще пара таких сцен, и они вполне обгонят Эверест. Извинения она все-таки приносит. Он просто кивает, к чему лишние слова и уверения в том, что он ее простил, усаживается в кресло, прикидывая, что спина и шея не будут ему благодарны за ночь сидя. На место в двуспальной кровати Катерины Валерьевны он даже не претендует: сама она явно не предложит, а заикнись он об этом, точно доведет ее до истерики. Просто оба бы выспались. Впрочем, он знал, что ему не привыкать, в его жизни были если не сотни, то десятки командировок, и многие — куда тяжелее, чем эта поездка. — И даже ничего не спросите? — Катя смотрит на него пристально, но во взгляде Александр не видит напряжения — уже хорошо. Как бы там ни было, Пушкарева его не боится, никогда не боялась, но почему-то это совсем его не раздражает, скорее он даже немного ей гордится. Смелая. Он даже думает, что по возвращении обязательно поговорит с Павлом, чтобы тот не слишком давил на Катю, в конце концов она всячески поддерживала и защищала именно сына Жданова. А если Павел станет настаивать на наказании и каких-то мерах, что ж, он, Воропаев, вполне может представить общественности правду: ведь это и его компания, почему он должен оставаться в стороне? Это справедливость. И его совершенно не волнует, что Ждановым не понравится его выступление — раньше нужно было включать голову. Особенно Андрею. Желательно, еще на том Совете директоров, на котором Воропаев не стал Президентом. Ну или чуть позже — с дешевыми тканями, с контрабандой, с невозможностью вернуть кредиты и с подставными фирмами. Как же весело живут люди. А в голову приходят воспоминания о том, как Пушкарева в-с-е-г-д-а защищала Жданова, как много она для него делала. Даже больше, чем вечно прощающая Кира. — Как он же смог вас так подставить, — вырывается у него. И Катя прекрасно понимает, о ком Александр говорит. — Не волнуйтесь, его интересовали только деньги, — Катерина серьезна, и Александр кивает. Решительно встает со своего места, открывая мини-бар. Напиваться совершенно не хочется, он здесь не за этим. Да и жарковато. Но неплохо было бы занять чем-нибудь руки. Холодная кола его вполне устраивает. — Будете? — вежливо интересуется он, поддевая открывашкой крышку бутылки. — Там еще есть яблочный сок. Пушкарева пожимает плечами, а потом кивает. — Сок. Кола вообще не слишком полезна, — замечает она. — Серьезно? — хмыкает Александр. — Знаете, тут у вас еще есть соленый арахис. — Вы собираетесь меня разорить? — интересуется она, и он в первый момент даже не понимает, к чему этот вопрос. — Ну как же, вы прилетели в Египет, едите орешки, берете колу из моего мини-бара, и потом по счету за номер придется платить мне. А вы к этому времени уже улетите обратно в Москву. Колой он все-таки давится. Кашляет, переживая жуткое ощущение лопающихся микроскопических пузырьков газа в носу, заливает собственную рубашку — ужасно, позорно, у него с собой не так много вещей, впрочем, всегда можно купить себе новую. Катя делает глоток яблочного сока, морщится. Мысленно он делает себе в памяти зарубку — яблочный сок Катерине не нравится, лучше предлагать какой-то другой. Впрочем, зачем ему эти сведения, вряд ли они ему когда-либо пригодятся. — Всем нужна компания, — говорит Пушкарева. — Удивительное дело, целый акционер прилетел на край света, лишь бы я была под контролем. Ему хочется возразить, что Египет — это совсем не край света. Что она никогда раньше в Египте не была что ли ? Тут же понимает: скорее всего, не была. Хотя из ее личного дела он помнил что-то о заграничной стажировке, в Германии, кажется? Вероятно, это была ее единственная поездка? — Край света — это Чили, — все-таки возражает Воропаев. — Австралия. ЮАР. — В Чили — пингвины, — замечает Пушкарева. — Если уж выбирать из вашего списка, то лучше туда. В Австралии пауки. Он кивает. Воображение рисует картинку Пушкаревой, валяющей его где-то в скалах, возможно, роняющей прямо в море. Или на стаю пингвинов, что гуляют на отколовшейся льдине. Ужас какой. Впрочем, с Пушкаревой никогда не нужно расслабляться. Удивительно, что при этом своего любимого и замечательного Андрея, Катя по полу не валяет. Без ума от одного, а в горизонтальную плоскость вечно тянет другого. Он трясет головой, отгоняя лишние мысли — совершенно нелепые, дурацкие, какие-то грязные и несправедливые по отношению к Кате. Ну не повезло человеку с координацией, устойчивостью, вестибулярным аппаратом — и что теперь? Ему вот не повезло с характером. А еще не слишком везет с Андреем Ждановым: надо же было так легко и быстро все разрушить и слить компанию постороннему человеку. Сам Воропаев уверен, что он бы справился намного лучше. Не допустил бы таких дурацких ошибок, навел бы порядок, и вообще следовал бы пути, которого придерживались отец и Павел. И все бы получилось прекрасно. Замечательно. Но нет, теперь он находится в Египте, ему еще возвращаться в Москву и, желательно, не разозлить Пушкареву, не уронить ее прямо под взлетающий или садящийся самолет, не потерять по дороге, будто она чемодан, проследить, чтобы все документы были оформлены правильно, и явиться в «ЗимаЛетто» героем. С-п-а-с-и-т-е-л-е-м. — Андрей с Романом заигрались, — добавляет он. Нужно же попробовать объяснить Пушкаревой, что происходило в Москве. Или это она задолжала ему объяснения? — Андрей врал отцу, врал акционерам. И вы тоже в этом участвовали, Катя, — он приподнимает ладонь в останавливающем жесте, когда она пытается что-то ему ответить. Или возразить — теперь уже неважно, теперь уже будет говорить он. — Вам нужно было все рассказать, — он задумчиво смотрит на нее и расшифровывает свою мысль дальше. — Вам, это в смысле всей вашей команде, а не конкретно Екатерине Пушкаревой. Я понимаю, что вы слушали своего начальника, но, кажется, это перешло всякие рамки. Почему вы думаете, что я был не готов к тому, что показатели в первое время будут далеки от идеальных? Все же понимают, что на реализацию бизнес-плана нужно было время. Я не ждал какого-то мощного роста сразу же после выпуска коллекции, Андрей тогда только-только возглавил компанию! Откуда бы серьезные изменения вот так сразу? Я вам больше скажу, Катя, Павел Олегович тоже это понимал! Он ловит ее взгляд: удивленный, взволнованный. — Вы же вроде умная! Когда вы начали рисовать эти ваши красивые цифры, я очень удивился именно потому, что такие результаты компания и не должна была показать! Но, кажется, Андрей с Романом вообще об этом не подумали. Он встает со своего кресла и делает несколько шагов. Шаг, два — теперь обратно — все-таки номер у Пушкаревой был не слишком просторный. Кипучая энергия словно сжигала его изнутри: ну как, как они умудрились все так быстро сломать? Почему не пришли, если не к нему, то хотя бы к Павлу? Да к той же Кире, Кира не только простила бы Жданову что угодно, но сестра Александра работала в компании несколько лет и понимала основные правила, действующие в индустрии. И ладно Катерина, слишком далекая от мира моды, но уж Жданов и Малиновский должны были понять, что коллекция из дешевых тканей — это катастрофа, покупатели привыкли к другому качеству. А уж контрабанда тканей — это вообще за гранью. Последняя претензия явно не к Кате, но… — Ладно Жданов, у него все мозги отрубаются при мыслях о красивых женщинах, но вы-то, Катя! И замолкает. Потому что он знает, что там было еще. Кира рассказала ему правду на эмоциях, сумей она немного успокоиться — и он бы ничего не узнал. Так бы и считал, что Пушкарева все это время втиралась в доверие к Жданову именно ради компании. А оказывается, вся эта хрень творилась во имя любви. Понимает ли Катя, что ему это известно? Жданов и тут его подставил. Или Александр сам подставился. Они все сведут его с ума. Вернуть компанию — и продать, как можно скорее. А лучше вообще не возвращать. Потому что вдруг он тогда присоединится к их клубу ненормальных. Воропаев вновь усаживается в кресло — нужно успокоиться, нужно держать себя в руках, нужно ничего не испортить, наговорив Пушкаревой лишнего. В конце концов, если она нашла в себе силы оставить Жданова, решилась открыть акционерам правду, то кто сказал, что она не пойдет дальше и не решит проучить человека, который позволяет себе резкие слова в сторону той, что держит в руках всю «ЗимаЛетто». — Я не красивая, — заявляет она. Кажется, он снова теряется в этом совершенно сюрреалистичном вечере. Кажется, это он сам что-то говорил про Жданова и женщин? Воропаев пожимает плечами. — Удивительная штука, — говорит он, откинувшись на спинку кресла, — красота — вообще очень относительное понятие. Вы были…, — он старается подобрать максимально нейтральное слово, — были несколько неформатной. — Думаете, я не знаю, какой я была, — грустно усмехается она. — Наверное, я не тот человек, — начинает он. Ему хочется сказать ей многое: что он к ней в друзья не набивается, что такие вещи лучше обсуждать с Юлианой, что в принципе, большой проблемы нет — ей всего лишь надо определиться со стилем, чуть-чуть снизить уровень винтажности одежды, что платье, в котором она была вечером — на самом деле очень ей идет, и что если она будет прислушиваться к советам Юлианы, то не прогадает, что он не понимает Жданова, который никогда ничего не говорил своей помощнице, а ведь мог попросить Ольгу Вячеславовну немного поработать с Катей, мог даже Милко попросить — не за просто так, конечно, но разве это не вызов для гения? Да даже Кира могла бы немного помочь секретарше шефа приодеться, но Кира с самого начала невзлюбила Катю, будто еще тогда понимая, чем закончится эта история. Кажется, последнее он произносит вслух. Потому что Пушкарева чуть ли не взвивается со своего места. — А чем, по-вашему, все должно было закончиться? — кричит ему в лицо она. В ее голосе — горечь и обида. Боль. Александр их слышит, ощущает, их ни с чем не спутать, ведь он прекрасно знает, как они звучат. Он поднимается со своего места скорее машинально, чтобы быть с Пушкаревой в одной плоскости. — Во мне не на что даже посмотреть, — в запале кричит ему Пушкарева. — Думаете, ему нравилось меня трахать? Конечно, ведь у него был вдохновляющий портрет Волочковой, там есть на что посмотреть, а у меня что, — она пожимает плечами, машинально расстегивая платье. Кажется, он точно сходит с ума, потому что не в состоянии отвести глаз от раздевающейся перед ним женщины. Наверное, она тоже сошла с ума, если продолжает раздеваться прямо перед ним, и главное, как Юлиана так помогла подобрать платье на вечер — платье застегивалось на пуговицы спереди. — Что же вы замерли, Александр Юрьевич, — бросает она ему, пытаясь спустить рукава. — Я давно знаю, что я — уродина, чудовище, на что тут вообще смотреть? Смотреть тут есть на что. Определенно. Куда ему до Жданова с Малиновским в уровне экспертности, на их фоне он лишь любитель, до их профессионального уровня ему не хватает, наверное, пары тысяч ночей, хотя не то, чтобы он себя когда-либо ограничивал в этом виде общения с женщинами. Жданов — дурак, не разглядел. Или как раз разглядел, просто не успел перестроить свои планы? Воропаев — смотрит. У Пушкаревой высокая полная грудь. Красивая. Налитая. Никаких девяносто-шестьдесят-девяносто у нее нет. И не нужно. Тот, кто считает эту женщину чудовищем — определенно, слеп. Крупные ареолы сосков. Аккуратный пупок. Широкие бедра, на которых держатся простые черные трусики,никакого кружева, ничего эдакого, призванного разбудить мужское воображение. Он даже не понял, когда платье оказалось лежащим у ее ног. Александр замирает, и ему отчаянно хочется, чтобы Катя разделась перед ним полностью. Хочется до нехватки кислорода. До враз пересохшего горла. До ставших неудобными брюк — вроде летних, достаточно свободных, а ты посмотри. Он тоже был раньше слеп, что за всеми этими шмотками не разглядел эту женщину. Одежда скрадывает фигуру, но тут ведь было что показать. У него никогда не было отбоя от женщин. У него никогда не было проблем с тем, чтобы убедить их оказаться в его постели (возможно, иногда он слишком надавливал, вспомнить, например, Викторию, но это не значит, что он ее действительно принуждал или насиловал, и это не значит, что он поступал так со всеми). И кажется, он впервые опасается, что ему ответят отказом. Как он тогда себя поведет? Пока же — вот она, вся перед ним. Александр привстает с кресла, благослови Господь этот маленький и тесный номер! Он касается ее соска губами, притягивает ее к себе на колени, ближе, еще ближе, чтобы чувствовала, как он возбужден, что он не врет, он не смог бы ей соврать. Кожа на ее шее чуть солоноватая — море, солнце, пустыня. Это он бредет по этой пустыне как путник, который не знает, доберется ли до своего оазиса. Это он сходит с ума, когда Катя наконец отвечает на его поцелуи — правда, вот это выдержка, он уже думал, что все, придется отступать. И как же хорошо, как же прекрасно, что до кровати тут всего два шага. И он их делает. Вместе с ней. Александр осторожно опускает Катерину на постель, и плевать, что еще несколько дней назад она могла стонать под Ждановым, плевать даже, если еще вчера или сегодня она была с этим Михаилом (хотя он уверен, что с этим — точно нет). Потому что откуда-то приходит понимание, что он больше никогда не позволит себе ее отпустить, сделает все, чтобы она осталась, чтобы ее язык касался его, чтобы ее руки шарили по его спине, ее смазку он ощущал на своем бедре, вжимаясь в нее, и наконец, проникая. Ему безумно нравится смотреть, как ее волосы разметались по подушке, как она кусает губы, как запрокидывается ее голова. Ощущать, как ее пальцы впиваются ему в волосы, удерживая голову на месте, потому что она подставляет грудь под его поцелуи. Чувствовать, как она подается ему навстречу, чтобы быть ближе, не слишком ритмично, несколько неловко, и когда он касается пальцами ее клитора, сжимает его внутри. Ее можно научить многому. Под себя. Можно сделать так, что она с радостью будет брать его член в рот. Можно позволить ей управлять им, скакать сверху, демонстрируя ему грудь, как несколько минут назад. Можно прийти к тому, что она будет сама раздвигать перед ним ноги, в ожидании, когда он проведет пенисом по ее складочкам. Эта женщина слишком прекрасна. И она будет его. Он торопится, потому что отчаянно боится, что она вот сейчас оттолкнет его. Или засмеется и спросит, как он мог поверить, что она может быть с ним? И неважно, насколько они уже близки. Он медлит, потому что если кто-то из них еще сохраняет какие-то остатки рассудка, то это, конечно, она — а как иначе? Можно всю жизнь жалеть обо всем: и том, что сделано (о, у него обширная коллекция различных подвигов!) и о том, что не сделано (власть несбывшегося — это самый горький и страшный дурман, который только можно себе представить). А можно уже освободить голову от мыслей. Разве можно тратить свое время на дурацкие размышления, когда занимаешься сексом? А если — любовью? *** — И что теперь? Когда-нибудь потом он даже воздаст должное ее смелости. Сколько сил нужно в себе найти, чтобы спросить такое у человека, от которого десятки раз ждал подлости? Ее спина еще слегка влажная, в ее голосе легкая хрипотца, и, он уверен, на внутренней стороне бедер еще не высохли до конца его следы. Если бы у него только был ответ на ее вопрос. Как постель — не повод для знакомства, так и секс обычно не несет в себе никакого намека на что-то большее. Удовольствие (его так точно, у оставшихся — как получится, его такие проблемы долгое время вообще не трогали: ведь это он в любой момент найдет себе новую женщину, скорее всего, даже лучше предыдущей). Но отчего вывалить свое прежнее ценное мнение на Пушкареву в этот раз ему кажется совершенно невозможным? — Вероятно, вам все-таки стоит хотя бы посетить свой номер, — безразличным тоном говорит она, и Александр решается. Касается ее губ — легко, она пытается отвернуться, вывернуться из его рук, но он совершенно не намерен терять еще хоть мгновение этой ночи. Отпустить эту женщину — невозможно, остаться без нее — теперь нереально, сделать так, чтобы она выбрала его — наверное, самое сложное, что ему придется в своей жизни осуществить. Бог с ней с этой компанией, Александр не будет настаивать на продаже, передаст свои акции Кире, уговорит Катю вернуть все обратно Ждановым, купит ей какую угодно фирму, найдет знакомых, которые помогут с местом для нее в любой компании Москвы, России, Европы или сделает ее Президентом «ЗимаЛетто», убедит Павла, что старость в Лондоне — это прекрасно, докажет Жданову, что угодно на свете, любой вариант, который сделает Катерину счастливой, любой — лишь бы в этом варианте она была с ним. Потому что он уже не сможет отказаться от ее кожи под губами, от разметавшихся по подушке прядей, от пальцев, впивающихся в плечи. От того, чтобы входить в нее снова и снова, двигаться, боясь остановиться хоть на мгновение, потому что это смерть, это конец всему, конец его бытия с ней, в ней, вместе с ней. Мир все равно заканчивается, но вместо горечи разочарования он ощущает только ослепляющий восторг. Катарсис. И уверенность, граничащая не то что с надеждой, но с безграничной верой в то, что так и будет. Еще ни раз, ни два, а снова и снова, постоянно, всегда. Просыпаться по утрам с кем-то Александр никогда не любил. Неловкость — вот что разрушало утро еще до того, как оно успевало начаться. Да, всегда было приятно притереться вставшим членом, приласкать еще разморенное сном женское тело, скользнуть в еще сонную женщину, даря ей самое приятное пробуждение из возможных… Но утро всегда приносило какие-то проблемы: могут ли одобрительные и поощрительные стоны возбужденной, но толком не открывшей глаза, женщины считаться за явно выраженное согласие? Нужен ли вообще этот утренний акт, или его партнерша мечтает быстрее оказаться в санузле, потому что ее-то утренняя эрекция не беспокоит? Обязательно ли готовить завтрак и сойдет ли на завтрак просроченный йогурт, половинка банана и шпинат, завядший еще не то, что в магазине, а уже на грядке? Утренние правила были куда сложнее, чем ночные, наполненные похотью, расстегнутой молнией на платье, красивым бельем и жаром — каждый раз совершенно разным и каждый раз абсолютно совпадающим с ним. Дверь он открывает, толком не успев осознать, где он находится. Хорошо хоть брюки как-то автоматически сумел натянуть, а то бы получилось совсем неловко. Михаил понимает все без слов и объяснений, морщится, но никаких претензий Александру не высказывает: видимо, прекрасно понимает, что Александр никакие недопустимые высказывания терпеть не станет. Резко разворачивается, уходит молча: совершенно непонятно, зачем приходил. Больше его ноги тут не будет, Воропаев в этом уверен процентов на девяносто девять. Один процент он все-таки оставляет на Мишино упрямство и желание добиться намеченных целей любым путем. Впрочем, Воропаев себя в средствах никогда не ограничивал, особенно когда знал, чего именно хотел. А теперь он хотел Катерину. — Мне нужно в душ, — заявляет она. — А потом еще успеть собрать вещи. И никаких «Доброе утро, Сашенька!». Но душ — это просто отлично. Замечательно. Прекрасно. И сразу напоминает, в каком отличном настроении Александр проснулся. И каким отличным у него оставалось бы настроение, если бы его не испортил визит Михаила. Бывают же такие люди! — В душ я иду одна, — заявляет Пушкарева, когда он делает шаг к ванной комнате. — Серьезно, если вам надо освежиться, то у вас есть свой номер. Есть, конечно. Только там нет Катерины, поэтому смысл отправляться туда отсутствует практически полностью. Ну разве что забрать документы и чемодан, который он даже не открывал. — Подожду здесь, — хмыкает он и валится на кровать в брюках. Постель смята, а подушка еще хранит запах ее шампуня. Или это духи? Времени на воспоминания и рассуждения Пушкарева дает ему очень мало: выходит в халате и с мокрыми волосами. А в не застегнутом на все пуговицы до конца вырезе отчетливо видны капли воды в зоне декольте. Совести у Пушкаревой никогда не было, нет и сейчас он бы многое отдал за то, чтобы и не было. На миг, только на один миг Александр представляет, что ее — такую желанную — можно взять прямо у стены. Наслаждаться ее телом, еще слегка влажным после душа, уронить ее на смятые простыни — и не отпускать от себя, и совершенно не важно, что там с ее работой, что с компанией, что с их рейсом, остаться здесь, где между ними все легко, где никто еще не успел вмешаться в их… ну, не отношения, но что-то, что возникло между ними, что-то, что он хотел бы сохранить. Упрочить. Сделать чем-то незыблемым и постоянным. — Пусти, — тихо говорит она. И он отпускает. А потом подхватывает с пола свою измятую и с пятном вчерашней колы рубашку, провалившуюся там всю ночь, и отправляется принимать душ. Холодный. И только и радости, что пока еще в номере у Пушкаревой, а не в своем.