Возвращение в прошлое

Возвращаясь с репетиции, я растворялась в бесконечных, похожих на лабиринт оперных коридорах. Высокие сводчатые потолки поглощали звуки наших шагов, а стены, украшенные портретами давно умолкших маэстро, хранили тишину, приглушенную и торжественную. Я неспешно беседовала с Коллет, и эта прогулка казалась островком безмятежности в вечном водовороте театральной жизни. Мы так давно не разговаривали по душам, погруженные каждая в свои заботы и роли. Она с упоением, с блеском в глазах, делилась своим счастьем — оказывается, совсем недавно она познакомилась с прекрасным молодым человеком, сыном одного из совладельцев текстильной мануфактуры. Ее слова были легки и быстры, как трель соловья, а на щеках играл румянец искреннего волнения. Я с мягкой, немного отстраненной улыбкой расспрашивала о деталях: каков он, где они встретились, о чем говорят? Я была полностью поглощена ее историей, этим глотком простого человеческого счастья, столь редкого в нашей напыщенной среде. Я совершенно не замечала ничего вокруг: ни приглушенных голосов из-за дверей гримерок, ни далекого аккорда рояля, доносившегося из репетиционного зала. Я не увидела, как из-за резкого поворота впереди появились три знакомые, от которых похолодело внутри, фигуры. Воздух словно сгустился, стал тяжелым и трудным для вдыхания. Мои родители. Их осанка, их взгляды, полные холодной оценки, — все это было до боли знакомо. И между ними, будто живое воплощение моего самого страшного кошмара, — сам Кристиан. Его высокую, стройную фигуру было не спутать ни с кем. Он стоял, слегка отклонив голову, и его пронзительный взгляд уже нашел меня, успев пронзить насквозь, прежде чем я успела опомниться. Инстинктивно, почти рефлекторно, я крепче, до побеления костяшек, впилась пальцами в руку Коллет, ища в ней опору, пытаясь ухватиться за ту реальность, что только что была такой безоблачной. Сделав вид, что ничего не произошло, что это лишь мираж, порожденный усталостью, я попыталась продолжить путь, сохраняя маску равнодушия. Но они окликнули меня. Голос, который я слышала во снах, от которого замирало сердце. — Юная леди, нам нужно поговорить, — раздался металлический, лишенный всяких теплых нот голос отца. От этого звука, холодного и режущего, как лезвие, у меня перехватило дыхание. В висках застучало, а перед глазами поплыли темные пятна. Проклятые воспоминания, которые я так тщательно пыталась похоронить в глубинах сознания, нахлынули лавиной — ослепляющей, сокрушительной, сбивающей с ног. Я ощутила приступ тошноты. Мир закачался, закружился в вихре. Я медленно, будто сквозь плотную, вязкую воду, повернулась и встретилась с ним взглядом. Взгляд Кристиана был нечитаемым, но в его глубине мерцала та самая опасная искра, которая сводила меня с ума. Я чувствовала, как мой собственный взгляд становится пустым и стеклянным, словно я смотрю сквозь него, в какую-то иную реальность. Он что-то говорил — вероятно, что-то гладкое и учтивое, подобающее моменту. Но до меня доносился лишь гулкий, нарастающий звон в ушах, заглушающий все остальные звуки. Я видела, как движутся его губы, как смотрят на меня родители — их взгляды были смесью упрека и любопытства. Но это было словно немое кино. Земля окончательно ушла из-под ног, поплыла, растворилась в ничто. Помню лишь ощущение стремительного падения в бездну, короткий вздох Коллет и чьи-то цепкие, сильные руки, успевшие поймать меня на лету, прежде чем тьма поглотила меня целиком. Сознание вернулось ко мне через боль и навязчивый, пронзительный писк медицинских аппаратов. Он вибрировал в височных костях, сливаясь в монотонный, раздражающий звуковой фон. Веки были свинцово-тяжелыми, невероятно сложно было заставить их подняться. Все тело было ватным, чужим, не слушающимся. С огромным усилием я все же разлепила ресницы и онемела от изумления, пытаясь осознать открывшуюся картину. Стерильная белизна потолка, резкий запах антисептика, до боли знакомый, и капельница, стоящая рядом. Больничная палата? Но что это за больница? И главное — кто эти люди у моей кровати? Родители? Но нет, не те двое, чьи холодные лица я только что видела в коридоре… а… настоящие? Мама и папа? Те самые, из жизни, что казалась такой далекой? Боже правый, что происходит? Что это такое? Они суетились вокруг меня, их лица были бледными, изможденными, испещренными морщинами беспокойства. Так же рядом металась тень медицинского персонала в белых халатах. Я пыталась сфокусироваться, но мысли путались, пульсируя в такт боли в голове. Не прошло и минуты, как эта боль накрыла с новой, невероятной силой. Она была раскалывающей, знакомой до жути. Точно такая же обрушилась на меня когда-то, давным-давно, когда я впервые попала в свой... другой мир. В тот оперный театр. И тогда воспоминания, настоящие, мои, хлынули на меня, не спрашивая разрешения. Они врывались яркими, переливающимися красками, кадрами одной жизни накладывались на кадры другой. Десять лет в роли примадонны, любви, страхов, музыки… и моя настоящая жизнь, жизнь студентки, дочери этих самых людей, что смотрят на меня сейчас с таким ужасом и надеждой. Два пласта реальности смешались, схлестнулись в вихре внутри моего черепа. Не выдержав такого напора, я снова провалилась в бездну, теряя хрупкую связь с действительностью. Не знаю, сколько времени я пролежала без сознания на этот раз. Часы, дни? Но когда я очнулась вновь, в голове была ясность, жестокая и неумолимая. Я помнила все. Всю свою настоящую жизнь. И все свои десять лет в иной реальности. Казалось, что я вовсе и не прожила тот долгий срок в мире оперы и страсти, а просто увидела подробный сон, пока лежала в коме. И это осознание было ужасающим, обесценивающим и уничтожающим. Я медленно открыла глаза. В палате было приглушенно, горела лампа ночника. И я увидела их. Родители сидели на неудобных пластиковых стульях рядом с койкой, погруженные в тревожный полусон. Они казались такими постаревшими, смягшимися. У мамы в ее всегда идеально уложенных волосах виднелась проседь, несколько серебряных нитей, которых раньше не было и в помине. Лицо отца, обычно строгое и собранное, будто обвисло, покрылось сеточкой новых морщин, прорезавших лоб и уголки губ. Они выглядели разбитыми. Я попыталась пошевелиться, желая сесть, почувствовать хоть какую-то власть над своим телом, но мускулы не слушались. Они атрофировались, стали слабыми и чужими. Вместо движения у меня получился лишь сдавленный, хриплый вздох, сорвавшийся с пересохших губ. Этого было достаточно. Как по команде, их глаза распахнулись, взоры устремились на меня. В них вспыхнула паника, надежда, безумное беспокойство. — Доченька? Ты... ты с нами? — прошептала мама, ее голос дрожал, и она тут же бросилась ко мне, поправляя одеяло дрожащими руками. Отец вскочил, подбежал ко мне, его глаза бегали по моему лицу, выискивая признаки осознанности. —Врача! Нужно позвать врача! — заговорил он взволнованно, но потом снова обернулся ко мне. — Софа, родная, как ты? Ну скажи хоть слово! Они говорили наперебой, их слова сливались в один беспокойный, неразборчивый поток. Я смотрела на них и понимала мало, в основном потому, что их речь была на русском — моем родном, но за десять лет жизни в франкоязычной среде основательно подзабытом языке. Он резал слух своей грубоватостью после мелодичной французской речи. Прошло достаточно много времени, которое для меня было словно густой, непроглядный туман. Медсестры, врачи, осмотры, капельницы. Я пассивно подчинялась, моё сознание было занято титанической работой по сортировке двух жизней. Я смогла разобраться у себя в голове, обрести хоть какое-то подобие порядка, лишь несколько дней спустя. Рядом со мной по-прежнему почти постоянно дежурили родители. Их забота была щемяще-навязчивой, они ловили каждый мой взгляд, каждое движение. Я посмотрела на них, и у меня в голове наконец выкристаллизовался главный, жгучий вопрос, затмевающий все остальное. Что с Эриком? Он же там, в том мире? Он волнуется наверняка обо мне. Он не знает, где я. А вдруг для него я просто исчезла? И только потом, вслед за этой мыслью, накатила первая волна настоящей, леденящей паники. Я проснулась здесь. В своей реальной больнице. В своем мире. А что, если... что, если все то, что происходило там, вся опера, Кристиан, любовь, страх — все это было лишь галлюцинацией, игрой моего поврежденного сознания? Что если я просто придумала этот как побег от реальности, и все эти десять лет — всего лишь выдумка, творение моего мозга, пытавшегося сбежать от тьмы реальности? Значит, и его нет? Его не существует? Паника подступала медленно, но верно, сжимая горло ледяным обручем. Взглянув на родителей, я с ужасом поняла, что не чувствую по отношению к ним ничего, кроме легкой жалости и вины. Они были для меня... просто людьми. Чужими людьми, которые волнуются за свое дитя, а я не могла ответить им взаимностью. Моё сердце, вся моя душа остались там. Сейчас я отчаянно, до физической боли, хотела обратно. Обратно туда. В тот мир, который я ненавидела и боялась, но который стал моим единственным домом. Где меня любили, пусть и болезненной, разрушительной любовью. Где я была нужна. По моей щеке медленно скатилась слеза, оставив после себя влажный, холодный след. Взяв себя в руки, я сделала еще одну попытку пошевелиться, обрести контроль. Это вышло... нет, это вообще не вышло. Я с трудом, ценой невероятных усилий, смогла лишь шевельнуть пальцами и выговорить хриплое, едва слышное: —Где я? Это действие отняло последние силы. Оно было мучительно трудным. Будто я не говорила, а пыталась сделать сальто назад без какой-либо подготовки. Звук моего собственного, настоящего голоса, показался мне чужим и грубым. От этого хрипа родители буквально вскочили и снова подбежали ко мне, осыпая меня вопросами, ласковыми словами, которые я не могла понять. Сперва они говорили какую-то бессмыслицу, от которой в голове лишь гудело. Потом, кажется, они сами поняли это, увидев мое потерянное, недоумевающее выражение лица. Они стали говорить медленнее, четче, подбирая простые слова. Как оказалось, когда они приехали ко мне, дабы «проведать дочку», то нашли меня лежащей на полу в квартире без сознания. Вызвали скорую. Врачи скорой помощи тогда сказали, что возможно, это был обморок от переутомления и недосыпа, а когда я падала, то сильно ударилась головой об угол стола. А после — лишь долгая, беспросветная кома. Год. Целый год я пролежала здесь, в этом мире, в этом больничном бессилии. Год! Значит, тут прошёл лишь год, а там, в моём сне или иной реальности, я прожила целых десять лет? Господи, как же это тяжело и несправедливо! Думала я, ощущая, как мир рушится вокруг меня. А родители в это время все извинялись, говорили, что если бы они знали, что так будет, то никогда, никогда бы не нагружали меня так сильно учебой и своими амбициями. Они просили прощения за все. А я лишь молча смотрела в потолок, видя сквозь него совсем другие своды — своды оперного театра. Единственное, что меня сейчас волновало, так это — как он там? Что происходит с ним? Он же был? Он настоящий, правда? Я цеплялась за эти воспоминания, как утопающий за соломинку. Он должен быть настоящим. Иначе и смысла ни в чем не было. Все следующие дни я молчала. Со мной пытались говорить психологи, родители, врачи. Я отмалчивалась, отвечая односложно или просто кивая. Все мои мысли были только о нем. Мне делали массаж, старались восстановить атрофированные за год бездействия мышцы. И на удивление, я восстанавливалась с почти пугающей скоростью. Слишком быстро. Через неделю я уже могла сидеть с опорой, двигать руками, хотя движения и были слабыми, давались с огромным трудом. Но это был прогресс. Со мной по-прежнему пытались говорить, но я отгораживалась стеной молчания. Может, я и ужасная, неблагодарная дочь, но я правда не чувствовала по отношению к ним ничего, кроме отчуждения. Они были частью той реальности, которую я отвергала всем своим существом. Я лишь... я лишь отчаянно хотела обратно. Каждой клеточкой своего тела. Родители цеплялись за свою надежду с отчаянной, слепой силой. Они часами просиживали у моей кровати, выстраивая в воздухе хрупкий, прекрасный мир нашего будущего. Их слова — яркие, шумные, полные жизни — обрушивались на меня лавиной: вот мы поедем к морю, вот папа научит меня водить машину, вот мама испечёт свой знаменитый пирог. Они взахлёб рассказывали, как им не хватало меня все эти долгие месяцы, как тяжело было жить. А я... А я лежала и слушала. И внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Мне хотелось кричать от жалости к ним — этой щемящей, беспомощной жалости. Они строили замки из песка на краю пропасти, не зная, что земля под ногами уже обрушилась. Я-то знала. Я понимала с леденящей ясностью, что «как раньше» не будет. Никогда. И самое страшное было молчать, глотая слёзы и соглашаясь кивком с их прекрасной, жестокой ложью. Шла вторая неделя моего возвращения. Я по-прежнему хранила молчание. Сейчас была ночь, самая трудная пора, когда мысли становились еще более навязчивыми, острыми, неотвязными. Темнота за окном была абсолютной, и в ней особенно ярко вспыхивали картины из прошлого — нет, из другой жизни. Смех Коллет, уставшее, но доброе лицо мадам Жири, напряженные репетиции, и он… его прикосновения, его взгляд, полный той самой одержимости, которая теперь казалась мне не страшной, а желанной. И в один момент, под напором этой тоски, до меня дошла простая и страшная истина. Я не вижу смысла жить здесь, в этом мире, где не будет его. Эта мысль была такой яркой, такой ослепительной и ясной, что не оставляла места сомнениям. Я поняла. То, что я чувствовала к нему, была скорее не просто любовь, а что-то похожее на болезненную, всепоглощающую зависимость. Я не представляла своего будущего без него, и я правда могла прекратить это будущее здесь и сейчас. Я была готова на всё. Но вот только сработает ли это? Смогу ли я вновь воссоединиться с ним? Перенесусь ли я обратно, совершив этот отчаянный шаг? Или это будет просто конец? Этот вопрос терзал меня, не давая покоя. С этими мыслями я и жила все эти дни. За то время, что я провела здесь, прикованная к больничной койке, я успела обдумать многое. Я вспомнила оригинал фильма, который когда-то смотрела, и мысленно отмечала все различия между сюжетом и тем, что произошло со мной. Казалось, что рядом со мной он стал более спокойным, более человечным. Не так остро реагировал на некоторые вещи, в его глазах иногда проскальзывала усталость, а не одна лишь маниакальная страсть. Не было так ярко показано его одержимостью. Хотя, возможно, он просто научился это скрывать, становиться более изощренным. Так же я вспомнила и книгу, находя еще больше несоответствий. Теперь я думала о том, повезло ли мне попасть именно в интерпретацию фильма, а не в более жестокий мир книги. Еще я думала о том, что ментально мне сейчас уже тридцать четыре года, а не двадцать с небольшим, как моему телу. Интересно, конечно, но совершенно бессмысленно. В один из таких вечеров мне стало особенно плохо. Не физически — тело постепенно восстанавливалось, — а ментально. Душа болела и кричала от тоски. Я вспоминала о счастливых временах там. О беседах с Коллет, о материнской заботе мадам Жири, о репетициях… о нем. О наших редких моментах относительного покоя, когда казалось, что мы просто два одиноких человека, нашедших друг друга в бушующем океане жизни. Я поняла, что не смогу жить так дальше. Существовать в этом вакууме, в этом мире, где меня ничего не держит. Смысла в этом не было никакого. Решение пришло внезапно и стало абсолютным. Поэтому, почти в трансе, движимая какой-то посторонней силой, я потянулась к прикроватной тумбочке. Движения были медленными, скованными. Мои пальцы нащупали на ней стеклянный стакан с недопитой водой. Обернула его в край простыни — ткань была грубой и холодной. Руки уже ломило от непривычного усилия, но я не обращала на боль никакого внимания. Она была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Замахнувшись, я со всего размаху, с тихой яростью отчаяния, ударила стаканом об металлический край тумбы. Раздался приглушенный, но отчетливый звук бьющегося стекла, приглушенный тканью. Сердце заколотилось чаще. Я развернула простынь, с замиранием сердца разглядывая осколки. Выбрав самый крупный и острый, я прижала его к ладони. В мыслях я просила прощения у родителей. Я представляла их боль, их горе, и мне было невыносимо стыдно, грустно и обидно за них и за себя. Если бы я могла, я оставила бы им прощальную записку, попыталась бы объяснить, что это не их вина. Но объяснить это было невозможно. Я не собиралась останавливаться. Острый край стекла с холодной решимостью вошёл в кожу на запястье. Я почувствовала острую, режущую, невыносимую боль, заставившую меня тихо вскрикнуть. Но почти сразу за болью пришло другое ощущение — теплое, липкое, живое. Я чувствовала и видела, как алая, темная и теплая струйка крови побежала по бледной коже руки, куда я водила осколком. Я резала глубже, не останавливаясь, и думая лишь об одном — мне нужно вернуться. Нужно! Я почувствовала, как сознание начинает затуманиваться, края зрения темнеют. Навязчивый писк медицинских аппаратов сменился на непрерывный, оглушительный визг тревоги. Его звук, такой раздражающий прежде, теперь казался мне похоронным маршем по этой реальности. Я нашла в себе последние силы и еще сильнее, с финальным усилием, надавила на осколок. И тогда я уже была не здесь. Не в этой стерильной, пахнущей смертью больничной палате. Я была далеко отсюда. Темнота, что поглощала меня, была не пустой. Она была полной ожидания. И где-то в самой ее глубине, я уже почти ощущала знакомое, леденящее прикосновение его пальцев на своей коже и слышала отдаленный, словно эхо, звук органа.