Неизвестность

Открыв глаза, я приготовилась увидеть либо знакомые, задымленные свечами своды оперного театра с его бархатными ложами и потускневшей позолотой, либо, в худшем случае, стерильную белизну больничной палаты. Но реальность, в которую я вернулась, оказалась иной, абсолютно непостижимой, лежащей за гранью любого привычного опыта. Я оказалась в пространстве тотальной, сияющей белизны. Оно не имело ни границ, ни верха, ни низа. Это была не комната и не пустота, а скорее бесконечная плоскость, сотканная из самого света. Он был вездесущим, но не слепящим; он мягко рассеивался, не отбрасывая теней, создавая ощущение невесомой, однородной наполненности. Воздух, если это был воздух, был неподвижен и лишен каких-либо запахов. Давление на барабанные перепонки свидетельствовало о полной, звенящей тишине, настолько гнетущей, что она, казалось, поглощала саму возможность мысли. К своему удивлению, я обнаружила, что могу стоять. Моё тело было невесомым, лишенным привычной тяжести костей и плоти, будто состояло из одного лишь сознания. Оглядевшись, я не нашла ни единого ориентира. Взгляд скользил в молочно-белую бесконечность, не находя точки для фокусировки. Опустив глаза, я увидела, что стою босиком на ровной, светящейся изнутри поверхности. На мне было длинное платье из струящейся ткани, белизны не меньшей, чем всё вокруг. Оно мягко колыхалось вокруг моих лодыжек, хотя малейшего дуновения я не чувствовала. Мои распущенные волосы лежали на плечах, и даже кожа, как я заметила, излучала слабый, перламутровый отсвет. Меня должна была охватить паника, смятение, животный ужас перед неизвестностью. Но самое странное заключалось в том, что я чувствовала себя абсолютно умиротворенно. Это спокойствие было глубоким, всеобъемлющим, почти блаженным. Оно настолько противоречило ситуации, что стало вызывать тревогу само по себе — будто меня насильно лишили права на страх и отчаяние, впрыснув дозу искусственного покоя. Сделав первый шаг, я отметила, что движение было плавным, скользящим; ступни касались незримого пола. Я пошла вперед, не имея цели, просто чтобы нарушить оцепенение этого места. Я шла, казалось, вечность. Время здесь утратило свою власть; минуты сливались в часы, а может, и в дни, не оставляя следов усталости или голода. В конце концов, я просто опустилась на колени, а затем села, поджав под себя ноги, и погрузилась в ожидание. Чего? Непонятно. Возможно, конца этой иллюзии или, наоборот, нового, еще более странного начала. И в этой вынужденной бездеятельности мной овладели мысли. Прежде всего, страшная догадка: а что, если я действительно умерла? Что если мой отчаянный поступок в больнице не стал билетом назад, а оказался финальным аккордом? Тогда какой смысл был во всем этом? Я представила лицо матери, отца, нашедших моё бездыханное тело. Чувство вины, острое и жгучее, на мгновение пробилось сквозь завесу искусственного спокойствия. Я была плохой дочерью, но я не хотела причинять им такую боль. Затем мысли невольно обратились к Опере. К нему. И меня осенила тревожная мысль. Я ведь знала о предстоящем убийстве Буке на сцене. Я была единственной, кто понимал, что произойдет, но я не сделала ничего, чтобы предотвратить трагедию. Я не предупредила никого, не попыталась остановить его. Более того, я вернулась к нему, к убийце. В моей голове прозвучала горькая, циничная мысль: «Хм, похоже, мы стоим друг друга». Он — одержимый гений, творящий зло во имя своей любви. Я — его соучастница, добровольно закрывающая глаза на его преступления, зависимая от него до самой глубины своей искалеченной души. Но было между нами и одно фундаментальное различие. Если в конце истории он был способен отпустить объект своей болезненной страсти, то я с ужасом понимала, что отпустить его сама я не смогу. Никогда. Он стал моим личным демоном и единственным смыслом существования. Я не знала, сколько времени провела в этом бесплодном самоанализе, но внезапно звенящая тишина была нарушена. Сначала это был едва уловимый звук, похожий на отдаленный, приглушенный всхлип. Я насторожилась, решив, что это наваждение, порожденное моими мрачными мыслями. Но звук повторился — тихий, жалобный, полный самого что ни на есть настоящего, живого горя. Он был настолько несовместим с безмятежным безмолвием этого места, что заставил меня немедленно встать. Инстинктивно я направилась на звук, и бесконечная белизна словно расступалась передо мной, образуя незримый туннель. Пройдя достаточно долго, я наконец увидела вдалеке одинокую фигуру. Маленькая девочка, сжавшаяся в комочек, сидела на светящемся полу, и её плечи отчаянно вздрагивали от беззвучных, но исторгающих изнутри рыданий. Я медленно, стараясь не напугать её, приблизилась. Когда до неё оставалось несколько метров, она резко подняла голову. И я замерла, охваченная леденящим душу узнаванием. Ирен. Передо мной сидела маленькая Ирен, какой я запомнила её по самым ранним, смутным воспоминаниям этого тела. Её личико было залито слезами, а в огромных, полных ужаса глазах читался такой животный страх, что моё собственное мнимое спокойствие тут же испарилось. Я остановилась, полностью растерянная. Как? Почему она здесь, в этом не-месте? Взяв себя в руки, я сделала осторожный шаг вперёд и заговорила тихим, успокаивающим голосом, хотя внутри всё сжалось в тугой комок тревоги. —Ирен... — её имя прозвучало на моих устах неуверенно, странно. — Почему ты плачешь? Она смотрела на меня сначала с опаской, словно я была призраком, затем её губы задрожали, и она снова разрыдалась, но на этот раз, сквозь рыдания, смогла выговорить: —Я... я не знаю, что происходит! — её голосок дрожал, срываясь на высоких нотах отчаяния. — Я помню, что легла спать в своей комнате, а проснувшись... я была взрослой! Вокруг были какие-то люди... родители... и Кристиан. Но не тот мальчик, с которым я играла в саду, а высокий, чужой мужчина! И все смотрели на меня так странно... Но это ещё не всё... — она всхлипнула, её глаза расширились от чистого ужаса. — Там был ОН! Из её сбивчивого, лихорадочного рассказа, прерываемого рыданиями, я постепенно сложила картину. Когда она очнулась в том мире, в моём теле, её встретили взгляды моих — или теперь уже её? — родителей, Кристиана и Коллет. Естественно, ребёнок пришёл в ужас от внезапных и радикальных перемен. Будучи от природы тихой и робкой, она не кричала, а лишь молча плакала, пытаясь осмыслить кошмар, в который попала. Но затем на неё обрушилась вторая волна — чужие воспоминания. Мои воспоминания. Десять лет жизни в Опере, слава, музыка, страх. И среди них — его лицо. Лицо Эрика без маски, во всей его гипнотической и пугающей красоте. Это стало последней каплей. Не в силах более сдерживать эмоции, она в слезах бросилась на шею к Кристиану, умоляя забрать её отсюда, спасти из этого ада. Она пыталась выкрикнуть правду — что это не её тело, что её подменили, — но не могла. Язык не поворачивался произнести нужные слова, будто невидимая сила сковывала её речь. Она могла лишь бессвязно, истерично умолять о спасении. Конечно, такая сцена не осталась без внимания. Когда все, договорившись забрать её на следующий день, разошлись, из тени глубокой ниши в каменной стене появилась высокая, знакомая до боли фигура. Это был ОН. Он всё слышал. И происходящее явно не доставило ему удовольствия. Дальше Ирен говорила уже совсем неразборчиво; я смогла понять лишь обрывки фраз: что он силой, сжав её руку, заставил идти за собой, что он шипел что-то о том, как «ловко ей удавалось отводить его внимание», но она совершила роковую ошибку, обсуждая свой «план» в сводах Оперы, где нет тайн. И что теперь он не позволит ей больше «являться на свет», что её время кончилось. Слушая её, я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Дело было хуже, чем я могла предположить. И теперь эта невинная душа, эта напуганная девочка, оказалась в ловушке из-за меня. Это я вытолкнула её душу и заняла её место. Это по моей вине она терпела его гнев. Переполненная жгучим чувством вины, я опустилась перед ней на колени и взяла её маленькую, холодную ручку в свои. Её пальчики слабо сжались вокруг моих с трогательной детской доверчивостью. —Всё хорошо, успокойся, — прошептала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя внутри. — Здесь тебя никто не тронет. Ты в безопасности. Я приобняла её, ощущая, как её хрупкое тельце постепенно перестаёт дрожать. Мы сидели так в полной тишине, и это молчание было единственным истинным утешением. Вдруг я заметила странное свечение. Исходило оно от самой Ирен. Её кожа начала светиться изнутри мягким, золотистым, живым светом. Я осторожно отстранилась и с изумлением увидела, как контуры её тела становятся прозрачными, будто состоящими из миллионов светящихся частиц. — Он... он зовёт, — прошептала она, и в её глазах уже не было страха, лишь облегчение и какая-то неземная ясность. Она улыбнулась мне — чистой, детской улыбкой, которой я никогда не видела на своём лице. — Пора домой. Её тельце стало растворяться в сияющем воздухе, рассыпаясь на мириады сверкающих пылинок, которые мягко поднялись и растаяли в бесконечной белизне, уносясь в каком-то своём направлении. Через мгновение от неё не осталось и следа. Я осталась сидеть на коленях, совершенно опустошённая и шокированная произошедшим. Но на смену этим чувствам пришла знакомая, всё нарастающая слабость. Мои веки стали невыносимо тяжелыми, как свинцовые шторы. Силы стремительно покидали моё бесплотное тело. Я почувствовала, как меня охватывает приятное, всепоглощающее оцепенение. Сопротивляться было бесполезно. Глаза закрылись против моей воли, сознание поплыло, и я вновь провалилась в небытие. А когда ощущение падения прекратилось, и я обрела способность воспринимать реальность, то обнаружила, что нахожусь уже в совершенно другом, осязаемом и знакомом до слёз месте.