Первое напоминание.

      В то особенно туманное утро, когда серая мгла окутывала башни Хогвартса, должен был состояться последний матч по квиддичу для Клары Розье. В слизеринской спальне царил невероятный холод — тот особенный, что веками впитывался в каменные стены подземелий, не покидая их даже в разгар лета. Утренний холод всегда казался злее, агрессивнее, а сегодня — пронизывающе личным, словно сама стихия вступила в сговор с её настроением. Клара почти не чувствовала пальцев. Ей это нравилось — онемение давало ощущение отстранённости, необходимой для того, что предстояло сегодня пережить. Она сидела на краю своей кровати с изумрудным пологом, погружённая в полутьму, уже полностью одетая. Квиддичная мантия лежала на её плечах не как обычная одежда, а как боевой плащ воина, готового вступить в решающую битву. В груди было тяжело, но не от тревоги — от напряжённого, едва сдерживаемого нетерпения, от предвкушения, которое наполняло её подобно густому яду. Сегодня, возможно, последний раз в этой жизни она выйдет на поле и не имеет права проиграть. Седьмой курс. Финал. Снежный воздух, пронизывающий лёгкие, и грязь под трибунами, в которой соперники будут валяться после её выхода — эта картина уже стояла перед её глазами с такой ясностью, что казалась воспоминанием, а не предвидением. Она всегда играла грязно, дерзко, на грани. Каждый запрещённый приём, каждый обманный манёвр становился продолжением её естества, выражением той истины, которую она впитала с материнским молоком: победа любой ценой — единственная достойная цель. Клара медленно подошла к старинному зеркалу, потемневшему от времени. Свет в спальне ещё был тусклым, и отражение не ловило деталей — только контуры. Хищная грация небольшого силуэта, словно высеченного из агрессии и тьмы. Ещё в детстве, когда другие дети волшебников читали сказки, она поглощала древние фолианты об амазонках — воительницах, знавших цену крови и победы. В библиотеке родового поместья она часами изучала легенды о них, их военные стратегии, внимая их беспощадность к врагам и преданность своим. Этот образ, впитанный с самых юных лет, сформировал её внутренний стержень. Никакой косметики, только тугая коса — как у древних воительниц, закрученная и уложенная зельем так, чтобы ни один волос не выбился во время полёта, не помешал ясности зрения и точности движений. Заплетая её, она вспоминала иллюстрации из «Воинственных традиций магических культур» — книги, которую она выкрала из Запретной секции на первом курсе и читала при свете Люмоса под одеялом, впитывая каждую страницу, каждую деталь. Метла стояла у стены, как оружие, которое пульсировало в ритме её сердца. «Нимбус Ультима» — не самая дорогая, не самая быстрая, но идеально подчиняющаяся её воле, ставшая продолжением её тела и мыслей. Древко, отполированное до блеска её собственными руками, казалось, излучало тёмное, жаждущее свечение. — Летать, бить, выигрывать. Никаких «если». Только «когда», — прошептала она словно мантру, будто это было её собственным заклинанием на успех. Никто не знал, что она сделала ночью. Как бесшумной тенью она проскользнула в раздевалку гриффиндорцев, когда замок погрузился в сон. Как с почти нежной методичностью слегка распустила нитки на перчатках их вратаря — ровно настолько, чтобы они разошлись в самый неподходящий момент. Как капнула каплю зелья с запахом лакричных конфет на внутреннюю часть шлема их капитана — аромат, от которого у него всегда кружилась голова с детства, в чём он признался на Зельеварении в прошлом месяце. Мелочи. Безобидные пакости. Но достаточные, чтобы внести элемент дисгармонии, чтобы их отточенная игра дала трещину. Она не оставила следов своего присутствия, только эти маленькие ловушки — последний подарок от слизеринки, последняя шалость перед тем, как школьные коридоры останутся позади. Не злой умысел, а лишь напоминание: даже после выпуска они будут помнить имя слизеринской суки Клары Розье. Клара стояла у входа на поле, когда к ней подлетела маленькая серая сова, неуверенно опустившаяся на её плечо. Птица протянула лапку с привязанным клочком пергамента. Свёрнутая записка не была запрятана в конверт или перевязана лентой. Она была перетянула браслетом — зелёная фенечка, знакомое с детства «змеиное» плетение. Сердце Розье билось всё быстрее и пальцы дрожали, разворачивая пергамент: «Дорогая Клара, Прости, что не пришла поддержать тебя на прошлом матче. Но, думаю, для победы тебе хватило и одного верного болельщика. Того, что всегда сидит в первом ряду и не сводит с тебя глаз. Иногда мне даже кажется, он смотрит не на игру. Представь, как будет приятно твоему отцу узнать, с кем ты проводила дополнительные «занятия» по зельям. Или директору. Или «Шёпоту вестника». Летай красиво. Л.» Кровь отхлынула от лица Клары. Воздух застрял в горле, словно его вытеснила ледяная рука. Буква «Л», выведенная с характерным росчерком и точкой, похожей на крошечную каплю яда, не оставляла сомнений. Лана. Это был почерк чертовой Ланы МакМиллан. Но Лана мертва. Уж кто-кто, а Клара знала это наверняка. Это была чья-то мерзкая шутка. Кто-то узнал... кто-то подсмотрел... Но стиль, браслет, эта особая подпись с крошечной точкой после буквы «Л» — такую мелочь знали лишь самые близкие. Записка была настоящей копией почерка Ланы, словно сама покойница восстала из могилы, чтобы отправить это послание. — Инсендио, — тихо прошептала Клара, направляя кончик палочки на записку, но даже когда пергамент вспыхнул и превратился в пепел на её ладони, слова продолжали жечь память, врезавшись в сознание подобно выжженному клейму. Она взмыла в воздух вместе с командой, и ветер, обычно придававший сил, сегодня бил в лицо, словно нарочно мешая. Её взгляд метнулся к трибунам. Кто мог знать об её «занятиях по зельям»? Это могла быть Агата, её соседка по комнате, которая вечно подслушивала и лезла не в свои дела. Или кто-то из гриффиндорцев, решивший сыграть на её нервах перед матчем. Но это был кто-то, кто очень хорошо знал Лану… Оливия? Харпер? Свисток судьи прозвучал пронзительно, прерывая поток мыслей. Пора было сосредоточиться на игре, но Клара чувствовала, как внутри неё что-то надломилось, как тонкая игла страха проникла в сердце. Трибуны гудели, но Клара не слышала ничего, кроме шума крови в ушах. Её взгляд всё равно лихорадочно скользил по рядам зрителей, пытаясь найти... кого? Призрака? «Того, что всегда сидит в первом ряду и не сводит с тебя глаз». Она знала, о ком шла речь. Профессор Блишвик. Эдвард, её Эдвард. Новый преподаватель Зельеварения, заменивший предыдущего старика в прошлом году. Сравнительно молодой, амбициозный, с глазами, которые, казалось, могли проникнуть под кожу. Он всегда был на трибунах во время её матчей. Всегда в первом ряду. Первая атака гриффиндорцев застала её врасплох. Бладжер пронёсся в миллиметрах от её виска, и только годами отточенный рефлекс спас её от прямого попадания. — Розье! Глаза разуй! — проорал капитан. Но Клара как будто играла в другой игре. Её движения, обычно точные и расчётливые, сегодня были дёрганными, неловкими. Она дважды упустила квоффл из рук — непростительная ошибка для охотника её уровня. А потом она увидела её. В третьем ряду, чуть правее от центра — на том самом месте, которое Лана всегда выбирала на матчи. Там, где лучше всего был виден её любимый угол поля. Фигура в тёмном плаще. Капюшон скрывал лицо, но из-под капюшона выбивались светлые пряди волос — таких же, как у Ланы. Но дело было даже не в волосах. В том, как она сидела — чуть склонив голову вбок, как будто насмехалась. Как держала руки, как сцепила пальцы. До ужаса знакомо. Словно её лучшая подруга Лана МакМиллан встала из могилы, чтобы посетить этот матч. Клара застыла в воздухе, парализованная ужасом. Этого не могло быть. Не могло. Этот момент промедления стоил ей всего. Бладжер, пущенный загонщиком противника, врезался ей прямо в грудь. Удар был такой силы, что сбил дыхание. Метла дёрнулась, выскальзывая из внезапно ослабевших пальцев. Мир перевернулся, и Клара поняла, что падает. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Кто-то кричал — кажется, Харпер? — заклинание замедления, но слишком поздно. Она рухнула не в мягкую землю поля, а прямо в грязную лужу на краю, подняв фонтан брызг. Её тело прошило болью, но сильнее боли был позор. Легендарная Клара Розье, гроза противников, надежда Слизерина, лежала в грязи, как тряпичная кукла, под хохот гриффиндорцев и стоны разочарования своих. Когда она попыталась подняться, нога подвернулась, и она снова рухнула лицом в жидкую грязь. Волосы, выбившиеся из идеальной косы, облепили лицо. Мантия, ещё утром бывшая боевым плащом, теперь висела на ней жалкой мокрой тряпкой. Медики подбежали к ней, помогая подняться, но унижение нельзя было смыть никакими заклинаниями. Когда её уносили с поля, она успела бросить последний взгляд на трибуны. Место, где сидела фигура в капюшоне, было пусто. Крики и свист, хохот и сбивчивые вопросы, шелест мантий учеников, которые решили, что матч на этом закончен и можно покидать трибуны, смешивались с туманом и липко оседали на коже. Словно в замедленной съемке Оливия видела, как Клару уносили с поля. Розье даже не посмотрела на подруг, но и не прятала от стыда глаза — она словно искала кого-то, и взгляд, которым охотница вцепилась в трибуны, прежде чем сдалась на волю медикам, Оливии не понравился. Подруга казалась растерянной, дезориентированной… напуганной? Совершенно на себя не похожей. — Я же говорил, что любой может, как она. Легендарная Розье, подумаешь! Легендарная Грязье, — пискляво хохотнул мальчишка, сидящий через проход от Харпер. — В следующий раз останешься без языка, — прошипела Оливия, наклонившись так, чтобы её услышали только мальчик и сама Нотт. Медленно вдохнула, борясь с желанием наслать на мальчика Силенцио. Это, в отличие от коротко брошенной угрозы, имело бы последствия. Никаких скандалов, она себе пообещала. Никаких выговоров, никакого «минус пять баллов Слизерину», никаких поводов думать, что младшая Эйвери импульсивная и мстительная. В любом случае, заставить всех замолчать она не могла. Вокруг гудели разговоры. Студенты Слизерина — кто злобно, кто хмуро — смотрели на гриффиндорских игроков, которые уже приземлились, окружили крепкого парня, что сбил Клару, и похлопывали его по плечам — ещё бы, устранил главную угрозу. Язвительно комментировали падение, сокрушались, что испорчена важная игра… Злорадствовали, что на последнем курсе удалось увидеть известную своей жестокостью Розье жестоко сброшенной в грязь — буквально. Медленно теплело, и туман рассеивался крошечными колючими каплями. — Поверить не могу, — прошептала Оливия, слегка наклонив голову к Харпер. — Никогда её такой не видела. Мы проиграли последний матч в году, а о Кларе теперь напишут в этой брошюрке со школьными сплетнями. И на их троицу опять будут смотреть, словно они подцепили драконью оспу. Говорила ли подруга что-нибудь? Что плохо себя чувствует, что решила надраться перед матчем, что мысли её не об игре? Эйвери искала подобное воспоминание, заранее зная, что ничего не найдёт. Могло ли это быть спланированное нападение, желание задеть коллективную гордость змеиного факультета? Если Клару околдовали или опоили, лучше тому, кто это придумал, никогда больше не показываться охотнице на глаза. Впрочем, что-то — растерянный взгляд, брошенный на трибуны уходящей с поля — подсказывало Оливии: никакой подлости не было, в своём падении Розье виновата сама. — Пойдём, — всё так же негромко обратилась Эйвери к Харпер. — Посмотрим, целы ли её кости. Оглушенная криками то ли ликования, то ли ужаса, Харпер поднялась следом за Оливией. Сквозь топчущуюся толпу на трибунах сложно было преодолеть лестницы в ускоренном режиме. Приходилось тереться бок о бок с другими сокурсниками и преподавателями. Столько тел, смешанного дыхания, мыслей и громких эмоций, сжимающих в плотный кокон из чужих локтей и спин. Скорее бы отмыться. Всем не терпелось оказаться внизу, чтобы успеть посмотреть, как тело Клары Розье уносят с поля. — Я говорил, что Розье под конец обучения совсем крышей поедет, — прошептал позади знакомый слизеринец. — Больно, наверное, шлепнулась. — Под конец обучения? Так было всегда. Конечно, больно, Лэнс. Падение короны бывает очень болезненным, — мерзко засмеялась ему в ответ девушка, и Харпер обернулась. Блуждающий взгляд Мэдисон Роули угодил прямо в сети заинтересованной Харпер. Бледные щёки Роули вспыхнули в цвет медных волос. — Тебе, я смотрю, это очень нравится, правда? — спросила Харпер. — Ты как-то слишком много внимания стала уделять Кларе. Ты, наверное, и причину знаешь. Это было заклинание на метлу или на саму Клару? — её губы дрогнули в усмешке. — Или нет. Наверное, зелье из лавки в Хогсмиде. Ты обработала им её форму ещё в гостиной, да? Мэдисон сузила глаза до узких щёлочек и остановилась. Кто-то из младшекурсников врезался ей в спину, и Роули пошатнулась на дощатых ступенях. Это моментально вывело её из гневного оцепенения. — Да нужна мне ваша Розье! Идиотки! Я бы даже мараться не стала. Роули поспешила вниз, пока Харпер с Оливией подпирали перила поясницами. Она сбежала, едва не роняя вещи на головы учеников на нижних пролетах. Все понимали, что бывало, если Харпер начинала собирать информацию. Её слова по силе часто конкурировали со статьями из "Шёпота вестника", постоянного автора у которого не существовало. Харпер вклинилась в просвет между учениками и продолжила спускаться. За спиной начал расползаться шепот тех, кто слышал их короткую перепалку. В изолированном сообществе вроде закрытой школы Хогвартс очень просто найти нужный крючок, чтобы зацепить чужое любопытство. Порой и повод был не нужен: один косой взгляд, опущенные однажды плечи, непривычное настроение и отсутствие макияжа — и ты уже объект чьих-то обсуждений. Потому, оказавшись на поле, Харпер смотрела лишь на кучку разочарованных слизеринцев, а не на запыхавшееся тело Оскара, стягивающего спортивную мантию через голову. Он тоже не смотрел. Видел, но не смотрел. Даже тот факт, что это он сбил Клару на своей метле, не заставил Харпер поднять на него глаза.

***

— Надеюсь, она не проваляется тут целую неделю, — холодно отозвалась Нотт в дверях Больничного крыла. — Кошмар. Я бы чувствовала себя так ничтожно, — поделилась она с Оливией. Из помещения донёсся запах бинтов и заживляющего зелья. Огромная комната, кровати в которой отделены лишь тонкими ширмами, выглядела как белая каменная тюрьма. Харпер часто попадались брошюры в Лондоне о частной медицине маглов. Отдельные палаты, оборудованные новейшими аппаратами диагностики и жизнеобеспечения, были похожи на комнаты отдыха в отелях, брошюры из которых она тоже изучала вдоль и поперёк. За всё время обучения Харпер бывала в Больничном крыле по причине проблем со здоровьем всего три раза, и все они были связаны с неудачными попытками изготовления зелий. Если бы не Оливия, её визиты сюда явно участились бы. Падения с высоты тоже обошли её стороной. Метлу она брала в руки только на уроках полётов, проводимых на первом курсе, более к ней не притрагиваясь из-за боязни высоты. Клару уложили на свежезастеленную кровать, и мадам Помфри, пожилая целительница, загородила собой обзор, чтобы осмотреть тело девушки. Свет в Больничном крыле не просто был холодным — он казался равнодушным. Не тусклым, как в коридорах Слизерина, не уютным, как в библиотеке при свечах, а безжалостным, стерильным, будто сдирал кожу вместе с иллюзиями. Он не просто освещал — он разоблачал: пятна на мантии, слипшиеся от пота волосы, грязь, въевшуюся в кожу, как воспоминание, которое не стереть ни временем, ни магией. Особенно — грязь. Словно кто-то специально не хотел, чтобы она её смыла. Казалось, в этих белых стенах всё обострялось — боль, стыд, одиночество. И осознание того, что с поля её унесли как раненого зверя, а не чемпиона, продолжало жечь не хуже самого удара. Чемпионы не стонут и не теряют сознание перед толпой. Мадам Помфри — пожилая волшебница, с серебряными прядями, уложенными в строгий пучок, в холодном свете крыла казалась не женщиной, а тенью от самой себя — призраком, привыкшим ходить среди боли. Она двигалась быстро и уверенно, но глаза её, опытные и усталые, на секунду дрогнули, когда увидели Клару. То ли от беспокойства, то ли от узнавания: это же та мерзкая ученица, из-за которой у неё после каждого матча было полно работы. Целительница что-то шептала, обнажая ребро за ребром магическим сканирующим заклинанием, а Клара лежала, прикусывая губу до металлического привкуса, и не знала, что больнее — переломанные рёбра или ощущение, что с неё сдёрнули кожу на глазах у толпы. Ломота в груди отдавалась в затылке, пульсировала под кожей, словно злость поселилась в костном мозге, распирала изнутри, мешала дышать. Как можно было так подставиться? Так упасть? Так обнажиться — не телом, а уязвимостью — перед всеми, особенно перед теми, кто знал, как больнее всего ударить. Она увидела лица своих подруг. Оливия стояла чуть поодаль, безупречно ровная, как будто её вырезали из старинного семейного портрета. Взгляд — холодный, ровный. В нём отражалось всё — кровь, унижение, страх — но ничего не задерживалось. Ни сочувствия. Ни злости. Только безупречный контроль. Харпер — наоборот. Слишком напряжённая, слишком тихая. Она стояла, будто на три секунды позже поняла, куда попала. Взгляд ускользающий, губы сжаты в тонкую линию. Лицо выдало бы всё — если бы она хоть на секунду осмелилась смотреть прямо. Они стояли рядом. Почти плечом к плечу. Почти как подруги. Но не как тогда, в подземельях Слизерина, где всё было понятно — свои и чужие. Это могли быть они. В теории — легко. Обе знали о прошлом. Обе знали про Лану. Почти всё, что Лана знала. Могли легко узнать про профессора. Но — зачем? Зачем сейчас? Мысль, что Лана могла быть жива, была абсурдной. Лана мертва. Её нет. Клара знала. А значит, кто-то играет с ней. Кто-то подделал почерк, почту, но браслет... Браслет она всё ещё сжимала в руке — знакомый до боли узор, плетёный в те вечера, когда дружба казалась вечной. Она не станет спрашивать — по крайней мере, не сейчас; не покажет ни сомнения, ни страха, потому что в этой игре даже слабость нужно уметь дозировать. Она всё ещё не знала, кому именно смотреть в глаза, чтобы увидеть правду, но достаточно хорошо понимала, что если будет всматриваться слишком пристально — выдаст себя раньше, чем получит ответ. Когда медсестра закончила заклинания, и дымка рассеялась, Клара с трудом приподняла голову, стараясь сохранить остатки достоинства, пусть даже каждый вдох отдавался пульсом под рёбрами. Голос её был хриплым, натянутым, как перетянутая струна, но слова — отчётливыми, безо всякой спешки: — Когда я найду ту тварь, которая это сделала... она пожалеет, что родилась не жалким магглом. Клара не обернулась — только уловила, как в комнате что-то изменилось. Не звук, не свет, а настрой: тишина сделалась плотнее, настороженнее, как будто каждое живое существо внутри затаило дыхание. После её слов не было реакции — и именно это тревожило больше всего. Однако потом она поняла, что это было не отсутствие реакции, а просто её сознание стекало по вискам, как вода в трещины. И всё же где-то внутри, в самой глубине, пульсировало слово: «Кто?». Не «почему», не «зачем». Только «кто». И это будет её якорем, когда она очнётся. Мир поплыл, как размытые чернила на промокшей странице. Исчезали очертания, стирался гнев, стиралась она сама. Только ребра ещё ныли, будто напоминали: ты ещё жива. К несчастью. Клара не желала, чтобы подруги оставались в Больничном крыле дольше, чем было необходимо для обмена парой поддерживающих фраз, и Оливия её за это не винила. Некоторые люди легче переживают моменты падения, когда рядом есть тот, кто поможет встать и стряхнуть грязь с мантии. В слезах утыкаются в родное плечо, ищут утешения. Розье такой никогда не была. Гордая и своенравная, словно зверь, свой позор она предпочитала проглотить наедине. Едва ли не впервые за всё время дружбы Оливия задумалась: было это чертой характера или ответом на то, что когда-то давно, когда поддержка Кларе понадобилась, она нигде её не нашла? Задумалась, к кому сама она, Эйвери, побежала бы, случись с ней подобное. Предательской мыслью скользнуло: к Майклу, он с детства знал, как утешить и подбодрить, он лучше других понимал необходимость хранить семейную репутацию, он всегда чувствовал, что нужно сестре… Слишком хорошо чувствовал. Оливия на миг опустила глаза, сжала и потёрла переносицу. Здесь, в гостиной, развернув кресло к камину, чтобы не встречаться взглядами с сокурсниками, она чувствовала себя почти спокойно, но за каменными стенами, над холодным озером, там, где лес подбирался к замку, вырастали из ноябрьского тумана призраки. Неужели осень всегда теперь будет такой? — Клара злится, это понятно, — наконец нарушила тишину Оливия, встретившись глазами с беспокойным взглядом Харпер. — Но почему так уверена, что ей помешали? И как именно? Зелье? Заклинание? Кто-то заколдовал бладжер? Выглядело всё так, будто Клара отвлеклась, но… …но «я найду ту тварь, которая это сделала». Розье точно кого-то видела. Оливия слегка наклонилась, добавила тише: — И, Харпер… Ты заметила, что было у неё в руке? Украшение? — девушка выдохнула, не будучи до конца уверенной, что стоит продолжать, но чувствуя, что призраки, которых боишься назвать по имени, всегда страшнее: — Браслет. Клара сжимала браслет-змейку. Не показала нам, не сказала, откуда он у неё или зачем понадобился ей в день матча. Когда мы в последний раз их надевали, на третьем курсе? Я не думаю, что её сегодняшнее выступление как-то связано с… Ланой, но ответов на эти вопросы у меня нет. — Кто сбил её, знает и так весь стадион. Если наблюдали внимательно, — ответила Харпер онемевшими губами. Хотя, по правде говоря, видели немногие. Пожалуй, лишь те, кто наблюдал не за Кларой, а за Оскаром Уорреном. Её лицо не шевелилось, не выражало ничего. Харпер тоже видела этот браслет. Её едва не вывернуло наизнанку, когда перед глазами мелькнуло знакомое плетение. Такое знакомое, что тошнота подкатывала к горлу, обжигая слизистую. Оливия впервые ошиблась, положившись на свою память. Последний раз все вместе они надевали свои знаки дружбы на четвёртом курсе, на пятом — браслеты темного изумрудного цвета, плетеные змейкой, сменялись на дорогие часы или украшения из металла с драгоценными камнями. Они начали снимать их, не сговариваясь. С тех пор это был уже второй раз, когда Харпер видела браслет дружбы. И в прошлый раз тоже случилась беда. — Я его уже видела, — ляпнула Нотт и тут же поправила себя: — В смысле, я его тоже видела. Либо это какая-то шутка с умножением предметов, либо… да нет, это точно шутка. Кому-то понадобилось вывести Клару из строя. Другого объяснения нет. На нём ещё были следы чего-то красного. Ты заметила? Крови? Возможно, самой Клары, ведь она грохнулась на землю. Харпер вытянула ноги и осторожно взглянула на подругу, чтобы заметить для себя легкие изменения в её лице, толику недоверия или крупицу замешательства. Однако, если по Оливии никогда нельзя было понять, о чем она думала, в свете пламени из камина легко можно было увидеть, как на самом деле напугана Харпер. Тени прошлого с момента, как опубликовали новости о Лане, уже который день преследовали её подруг. Харпер была уверена в том, что Ланы действительно нет. Но если её нет, то и браслет, который сжимала Клара в своей руке, явно не принадлежащий самой Кларе, должен был остаться вместе с Ланой.