Урок Зельеварения.

      За высокими окнами Большого зала кружились первые снежинки. Утро начала декабря приносило с собой мороз, уже колючий, но ещё не задерживающийся надолго. Иногда к обеду он рассыпался мелким дождём, и тогда внешний мир будто размывался, а помещения Хогвартса казались меньше — пятна дрожащего света среди тумана и постаревшей, неохотно уступающей место холодам осени. — Дэниел Мракс смотрит на меня так, будто мы с ним теперь лучшие друзья, — протянула Оливия вполголоса, отложив вилку. — Считает, раз уж мать пригласила его семью к нам на Рождество, а она пригласила половину Лондона, я должна каждые выходные выпивать с ним по сливочному пиву. Ответа она почти не ожидала. Разговор тянулся вяло, как и большинство разговоров в последнее время. Клара после своего падения ощутимо отдалилась от подруг, и если поначалу Оливия это принимала и давала ей время прийти в себя, то сейчас затянувшаяся игра в молчанку начинала её раздражать. Харпер поддерживала попытки Эйвери начать беседу или завязывала её сама, но в большинстве случаев нервничала и говорила невпопад. Но сегодня отвечать не пришлось никому: окончание реплики Оливии потерялось в шелесте совиных крыльев. На столы посыпались перетянутые лентами письма и небольшие коробки. Перед Оливией упал конверт: в нём, совсем тонком на ощупь, могла уместиться разве что короткая записка. Ни адреса, ни тиснения. Девушка лениво рассмотрела конверт и, помолчав, добавила: — А вот и очередное приглашение… Так и быть, если сегодня он сможет отличить бессмертник от заунывника, я, возможно, дам ему шанс. Эйвери знала, что Мракс не сможет. Крепкий, плечистый, привыкший полагаться на силу Дэниел совершенно не разбирался в травах и порошках, а Оливия, чьи знания об ингредиентах для зелий давно превысили те крупицы информации, что получали студенты на занятиях, не могла его за это не презирать. Сегодня старшекурсники змеиного факультета должны были практиковаться в приготовлении особо опасных зелий: обжигающих, отравляющих, разъедающих ткань и плоть, — и если Эйвери ждала этого занятия с предвкушением, то некоторые студенты, среди них и Мракс, заметно нервничали. Она хмыкнула и распечатала конверт. «Дорогая Лив! Большой день! Наконец-то зелья, которые ты готовишь на уроках, станут действительно опасными. Ты ведь так их и рассматриваешь, правда? Как оружие? Как оружие против самых близких, подумать только… Ах, что сказала бы уважаемая леди Эйвери? Хотя ей не впервой закрывать глаза на грехи детей… Я верю в тебя, дорогая. Приготовь самое ароматное зелье для нашего милого Майкла, и пусть оно обожжёт ладони, которыми он прикасался к тебе. О, я вижу, как ты побледнела! Не беспокойся, не у тебя одной есть секреты. Пока будешь растирать травы, присмотрись к молодому преподавателю и своей подруге. Возможно, увидишь кое-что интересное. Учись хорошо. Л.» На секунду мир потерял очертания, и вдох костью застрял в горле. — Наглец, — только и выдавила из себя Оливия, резко сжимая записку в кулаке. Попыталась снисходительно улыбнуться, чтобы подруги подумали, что конверт действительно от Дэниела Мракса, но получился болезненный оскал. Если бы они только знали, как на самом деле мало значила неспособность сокурсника приготовить эффективное зелье с первой попытки. Как мало значило вообще что-либо, когда речь шла о любом другом мужчине, кроме… Кроме того единственного, кто знал, что она чувствовала, чего боялась, как была воспитана, какие правила почитала, словно они были иглой врезанные под кожу, а какие считала возможным нарушить. К кому она бежала ребёнком, отруганная матерью, в чьей комнате засиживалась допоздна подростком, желая услышать как можно больше подробностей работы в Бюро магического законодательства, кто сам стал приходить к ней по ночам, когда она начала превращаться в молодую женщину. Никто за пределами особняка не знал — и не должен был узнать, — как переставало существовать всё, кроме; как рассыпались пылью стены семейного поместья, присутствие родителей где-то на верхнем этаже, тихие шаги домовых, имена и фамилии, другие женщины, другие мужчины — и оставались только сбитое дыхание и обнажённая кожа, голос, оттенки которого были так хорошо известны, танец, будто написанный специально для неё. Как потом было горько, что это опять случилось, и обидно, что не вмешались родители (хотя подозревали, не могли не подозревать!), и странно, что она снова позволила, и страшно от желания позволить ещё раз. Как не рассказывала никому, сама не понимая: то ли боится запятнать фамилию, то ли не хочет, чтобы это прекращалось. Как нити запутанных чувств привели к мысли избавиться от их источника единственным способом, которому Оливия доверяла больше, чем любому живому существу. Ядом. Она планировала убить брата, чтобы разорвать их нездоровую привязанность и отомстить за то, что создал её. И кто-то об этом узнал.

***

— Мисс Эйвери, ну нет же, — ласковый голос профессора Блишвика сегодня звучал почти издевательски. — Цикуту следует медленно растирать, а не толочь. Мы уже это изучали. Её сок очень ядовит, здесь нужно вести себя осторожно. Оливия прикусила губу, чувствуя, как начинает краснеть. Конечно, они это изучали. Каждое растение требует особенного подхода, такое известно и первокурснику. Эйвери вдохнула и заставила себя работать медленнее. По аудитории плыли сладкие ароматы отрав. «Приготовь самое ароматное зелье…» — Нет-нет, мы не добавляем сюда цельные змеиные клыки! Так ведь можно всё испортить, — профессор опять приближался к её столу, качая головой. Оливия ненавидела себя, его и всех, кто находился в аудитории и бросал удивлённые взгляды на неё – лучшую студентку по Зельям. Одна глупая ошибка за другой. Блишвик натянуто улыбнулся: — Мисс Эйвери, вы сегодня где-то совершенно не здесь. Эйвери бросила на профессора короткий гневный взгляд. Ей казалось, или мужчина действительно почти не отходил от стола Клары? Он ведь заглядывал в её котёл несколько минут назад. У Розье тоже что-то не получается? Может быть. «Присмотрись к молодому преподавателю и своей подруге». Записка. Знакомые росчерки пера. Рука, которая вывела идеальную букву «Л». Руки, которые блуждали по её телу в темноте... «Пусть оно обожжёт ладони, которыми он прикасался к тебе». — Мисс Эйвери! В этот раз было слишком поздно. Забывшись, Оливия не проконтролировала температуру и скорость помешивания, зелье вспузырилось, задвигалось в котле со змеиным шипением, и его капли брызнули на кожу предплечья, не прикрытую ни рубашкой, ни перчаткой. Сначала ничего не чувствовалось, а потом руку обожгло болью, словно кто-то всадил в предплечье ржавый гвоздь. Эйвери прикусила губу, чтобы не закричать, и только тихо всхлипнула. Глаза защипало. Кажется, кто-то удивлённо зашептал. Пока Харпер, осторожно придерживая за здоровую руку, выводила Оливию из аудитории, она ни на кого не смотрела. Не желала встречаться со взглядами, в которых отражались её ошибки. Уже на выходе из кабинета повернула голову, чтобы коротко взглянуть на Блишвика: как велико его разочарование в лучшей студентке? Но профессор не смотрел на неё. В этот миг его странный, будто ищущий ответа взгляд был направлен на Клару. Тишина, нарушаемая стуком двух пар каблуков о каменный пол, казалась резкой в продуваемом коридоре. Две подруги. Рука к руке. Но если присмотреться — никакого тепла. Оливия морщилась от боли, Харпер кривила губы от нескрываемого пренебрежения. Что за жалкая попытка привлечь к себе внимание преподавателя? Харпер была в шаге от превосходного зелья, но пришлось приостановить процесс, чтобы проводить Эйвери до Больничного крыла, потому что так попросил профессор Блишвик. Но «приостановить процесс» означало, что придётся варить зелье заново и во внеурочное время. То варево, что у неё уже было готово, в конечном итоге остынет и отправится в слив. Но только если золотой ученице Оливии Эйвери, главной призёрше конкурса зельеваров имени Северуса Снейпа, такое зелье сварить заново не составит труда, то Нотт в своем повторном успехе сомневалась. У Харпер и так сдавали нервы под конец семестра. Три бессонные ночи, проведенные за учебником, уже подточили её собранность. Однако, за царапаньем пергамента кончиком пера скрывалось тягучее и зыбкое ощущение того, что всё пошло прахом. Все мысли накрыло волной воспоминаний и давящего страха. Сначала Клара, теперь Оливия. Следующей в очередь неудачниц встанет она. Нельзя было разваливаться. Но как собраться, если перед глазами всё ещё мелькал тот-самый-браслет? Сознание пронзило вспышкой, а в груди что-то неприятно кувыркнулось, словно сердце вот-вот готово было распахнуть свою клетку из жемчужных рёбер и выпорхнуть в открытое окно первого этажа замка. — Что с тобой сегодня? — поинтересовалась Харпер, стараясь даже не смотреть на Оливию. Этот приступ беспокойства — натянутый, искусственный, выскобленный из недр добродетели — разорвал молчание с чьим-то едким вздохом. — Впрочем, не говори ничего. Конец года всех нас подкашивает. Мне очень жаль, что с тобой это произошло. На самом деле никто не застрахован, — поддержка прозвучала с примесью скрипа зубов и очевидного равнодушия. Складка между бровей возникла непроизвольно, будто сама мысль о жалости вызывала у неё раздражение. Она уже знала, что не выдавит из этой разбитой уязвленной тени рядом ни слова, и не собиралась тратить на это больше положенного времени. Только отвести Эйвери к целительнице и вернуться в кабинет, если, конечно, занятие к этому времени не закончится. Харпер громко щелкнула языком у дверей Больничного крыла, когда те оказались заперты. — Как всегда не вовремя, — зашипела Нотт, и с обратной стороны, к её облегчению, заскрежетал ключ в замочной скважине. — Мерлинова борода! — воскликнула мадам Помфри. — От вас сегодня ни минуты покоя. Полюбуйтесь! Она впустила девушек внутрь и засуетилась возле крайней койки. Парень, лежащий на ней с обломком метлы в бедре, глупо улыбнулся, и Харпер признала в нём Уоррена. Сердце предательски съёжилось. Похоже, то, что дала ему мадам Помфри, снимало боль, но добавляло побочных эффектов в виде слабоумия. Иначе поведение Оскара назвать было нельзя. В здравом уме он бы даже не посмотрел на неё, либо же окатил безразличием, что они, не сговариваясь, делали оба, как только возникали на горизонте друг у друга. — Принесли буквально пять минут назад. Ужас, что творят на этих тренировках по квиддичу! В моё время прежде всего была безопасность, — проворчала Пенелопа Помфри. — Ладно, что там у вас. Тролль тебя укуси, как же вы умудрились, милочка? Зелья с цикутой очень опасны. Разве вы не изучали это на младших курсах? Какое невежество. Морщины на лице целительницы сделались ещё глубже. Её торчащие из-под чепчика пряди с проседью колыхались при каждом интенсивном шаге. Не было ни единой пропущенной ею койки в палате. Мадам Помфри преодолевала короткий путь от одной кровати к другой широким шагом, хмыкала что-то себе под нос, разливала зелья на марлевые тампоны одним и подливала лечебную настойку в стакан другим. Для неё не существовало усталости, как и понятия преклонного возраста. Если ей дать в руки метлу, она смогла бы обогнать самого быстрого ловца с Когтеврана. Харпер переминалась с ноги на ногу, намереваясь поскорее уйти. Ей не хотелось, чтобы маглорожденный гриффиндорец, о чьих руках на своем теле она мечтала в моменты уединения, так смотрел на неё при Оливии. Как и не хотела она задерживаться возле неё и видеть любопытствующие взгляды с соседних кроватей. — Мерлин, надеюсь, тебе быстро помогут. Не хочу, чтобы этот тупой грязнокровка на нас всё время пялился, — протянула Харпер, плохо стараясь в своей язвительности. Нотт наигранно закатила глаза, и усмешка на алых губах моментально исчезла, когда Оскар прохрипел её имя так, будто они были хорошо знакомы. Будто за последний месяц они несколько раз перепихнулись в библиотеке, трижды в ванной старост и дважды в теплицах профессора Долгопупса. Последнее случилось всего пару ночей назад. У Харпер до сих пор осталось раздражение на бедре от сока колючехвоста, который кто-то не вытер со стола. — Не обращайте на него внимания, девочки. Он под доброй порцией эликсира. Правда, этот эликсир несколько больше усиливает чувство эйфории, чем мы рассчитывали. Но это ненадолго, — заверила их зачем-то целительница. — Давайте сюда свою руку, милочка. А вы, мисс Нотт, можете идти. Мисс Эйвери придётся пробыть здесь пару часов, пока не сойдут ожоги. Нотт тяжело вздохнула, покрывая спину Оливии сочувствующими похлопываниями. Пришлось для вида постоять ещё пару минут. Но когда к Оскару с раскрасневшимися щеками, выбивая двери, влетела знакомая пуффендуйка Рори Мэлвиш, прилипнув к его телу, Харпер незамедлительно покинула помещение, бросив колючий взгляд на Уоррена. Павшие подруги, в буквальном и фигуральном смысле, наводили на слизеринку ужас вперемешку со стыдом. Последний въедался в кожу, и мыло уже не помогало. Если смотрели на Клару, вспоминая её недавний крах, то непременно рассматривали и Харпер. Гадали, когда же в биографии Нотт возникнет что-то посущественнее испорченных рвотой первокурсника туфель или устроенного ею скандала, случившегося по вине чужой ревности к симпатичному слизеринцу, который недвусмысленно давал понять, что Харпер ему нравилась, хотя у него была другая девушка. Эти короткие заметки хранились под рукой у каждого в недавних выпусках "Вестника". Но никогда не упоминалось в них что-либо серьёзное, связанное с Харпер Нотт. Что-либо, что заставило бы её окунуться в омут зловонного осуждения со стороны сокурсников или, что ещё хуже, слизеринцев, а значит, и всей чистокровной четы. Репутация Нотт была чиста, как первая роса на лужайке возле Черного Озера. И должна была такой и оставаться. Харпер спустилась с винтовой лестницы и потянулась к своему портфелю. Она щелкнула замком и вытащила стопку чёрного пергамента с серебряным пером — такое точно невозможно сломать. Но, пожалуй, если бы в ту ночь оно оказалось у Харпер с собой, поврежденное запястье Ланы МакМиллан не позволило бы схватиться ей за перила и вовсе. Осмотревшись по сторонам, Нотт остановилась в пустом коридоре, освещенном слабым пламенем факелов, и мысленно потребовала помощи. Хогвартс вновь откликнулся ей, и в стене выросла высокая полированная дверь с медной ручкой. Уже привычным движением она повернула её и вошла в небольшое помещение без окон. Внутреннее убранство представляло собой тесную коморку, заставленную стеллажами с книгами. Множество плавающих по воздуху свечей создавало во мраке яркий свет. Запах типографской краски приятно ложился на переносицу. Старинный печатный станок непрерывно перекладывал бумагу и отпечатывал оттиски с информацией, написанной ранее. Страницы аккуратно летели друг на друга и сшивались серебристыми нитками в готовые блоки. Харпер нашла письменный столик и разложила листы подготовленного пергамента, натравив на них своё перо. — Нужна свежая информация на Оливию Эйвери, а также об Оскаре Уоррене. И приплети сюда эту жалкую прилипалу Рори Мэлвиш. Обо мне — как обычно. Ты всё слышало и видело, ты знаешь, что делать, — произнесла она торжественно заученную фразу, после которой перо приступало к работе. Оставив самопишущее послушное перо на столе, Харпер Нотт незаметно покинула Выручай-комнату. Когда Оливия и Харпер ушли в Больничное крыло, Клара не двинулась с места. Она знала, что Оливия ошиблась, но не могла не думать что это невозможно. Если Розье и считалась одной из лучших у Блишвика, то лишь потому, что грызла материал ночами, поднимала руки на каждом занятии и занималась дополнительно. Не столько ради знаний, сколько ради того, чтобы привлечь его внимание. Ради этих встреч, взглядов, лёгких касаний — опасных, непозволительных. Оливия же… у той был врождённый талант. И ещё — стальная воля. Даже признавая это сквозь зубы, Клара не могла отрицать очевидного: Эйвери была лучше неё. Даже в той области, где Клара старалась быть единственной. Она снова прокрутила в памяти сцену в Большом зале. Оливия сжимала в руках тонкий конверт — якобы записку от Дэниела Мракса. Смехотворно. Эйвери не ударилась бы в романтику даже под Империусом. Значит, записка… была чем-то другим. Сердце Клары пропустило удар. Мысли сорвались с цепи. Если это был тот же почерк. Тот же стиль. Та же буква Л в конце… Если Оливия жертва, то кто тогда мог сделать это? Харпер? Это могла быть Нотт… Та, что всегда умела казаться меньше, чем есть. Та, что теперь вела Оливию под руку, притворяясь заботливой подругой… Клара сжала кулаки. Её дыхание участилось. Паника наступала, как полчище дементоров — медленно, неотвратимо. Она попыталась успокоиться, подумать о других вариантах, но Харпер… Она всегда была теневой фигурой. Из всех троих подруг Клара всегда могла полагаться лишь на Лану, но и это, как оказалось, было плохой идеей. Розье приподнялась на месте и отметила, как Блишвик бросил на неё взгляд, который был полон страха и сожаления. Она с трудом удержалась от того, чтобы не закатить глаза от чувства отвращения, которое прошлось по всему её телу. От этого мужчины, к которому она когда-то тянулась, теперь хотелось отшатнуться. Закатить глаза, плюнуть под ноги, сказать что-нибудь ядовитое. Но вместо этого она произнесла почти ласково — с той мягкой интонацией, которую использовала всегда, когда хотела, чтобы взрослые не задавали лишних вопросов: — Профессор, я возьму вещи Оливии… Навещу её. Вдруг ей нужна помощь. И он, конечно же, кивнул. Не посмел возразить. Клара схватила сумку Эйвери — дорогую, кожаную, стильную. И вылетела из кабинета, не оборачиваясь. Конечно, о Больничном крыле речи и не шло. Клара свернула в первый попавшийся пустой закуток, бросила на стены Муффлиато и Обскуро — всё, что знала, лишь бы никто не увидел и не услышал. Затем опустилась на корточки и, не колеблясь ни секунды, разорвала застёжку сумки Оливии. Дорогой замок хрустнул с лёгким щелчком — почти как треск дружбы, которая ещё вчера казалась нерушимой. Никто из них бы раньше и подумать не мог, что их дружба дойдёт до этого, но Розье не сомневалась, что её записка и записка, полученная якобы от Дэниела Мракса, связаны. Её пальцы метались в ярости — по флаконам с жидкостями, гребням, вырванным страницам, упаковке мятных леденцов. Её разум лихорадила мысль «Лана… Лана… Лана не может быть жива…». Паника поднималась от желудка к горлу, пульс гремел в висках. И вдруг — под её ладонью что-то мягкое, обтянутое кожей. Блокнот. Маленький, темно-зелёный, с чуть стёртыми краями. Таких было полно у зельеваров. Удобные, чтобы делать пометки между практиками. Она почти отбросила его, но тут взгляд зацепился — из него торчал скомканный лист бумаги. Сердце Клары подпрыгнуло. В движении, больше похожем на инстинкт, чем на обдуманное решение, она выдернула лист, даже не удосужившись раскрыть обложку. Бумага рассыпалась в пальцах — исчезла. Самоуничтожающееся письмо. Проклятая защита Оливии. Она не успела прочитать ни слова, кроме одного росчерка, будто вырезанного из воздуха: «Л.» На секунду всё замерло. Мир сузился до этой одной литеры. До одной чёртовой буквы. До имени, которое она хоронила в себе столько месяцев. — Сука Эйвери, даже здесь ты всё предусмотрела! — сорвалось с её губ. Она отбросила сумку в сторону с такой злостью, будто хотела выбить из неё остатки ответов. Клара сидела, прижавшись спиной к холодной стене, с дыханием, которое будто выдирали наружу когтями. И тогда — как часто бывало в последнее время — память сама сорвалась в бездну. Во вспышку крови. В ту самую ночь, когда Лана упала.