Кто играет в Лану МакМиллан?

Шестой курс. 1 декабря 2024 года. Коридоры Хогвартса. После полуночи.

      Холодный воздух царапал лёгкие. Сегодня отчего-то ночь казалась темнее, чем всегда, а пустая комната виделась ещё более одинокой. Клара не собиралась идти в эту сторону, но словно какое-то чутьё подтолкнуло её к этой части школы. Она просто бродила по замку, не в силах заснуть, когда уловила едва различимое движение за окном: чья-то фигура резко уносилась вниз. Несмотря на всё произошедшее, у Клары был человек, о котором она сразу же подумала. Внутри всё сжалось. Она сорвалась с места, не задумываясь, и побежала в сторону двора у Астрономической башни. С каждой ступенькой сердце билось всё сильнее. «Пожалуйста, пусть это не Лана. Пусть это не она…» Но в глубине души она уже словно знала. Потому что всё в этом мире рушилось именно так — резко, внезапно и некрасиво. Оглушающая тишина гудела в её голове, когда она добралась до подножия башни. Стоило ей только взглянуть на МакМиллан, и её чуть не стошнило от увиденного. Лана лежала в грязи и снегу, её мантия расползлась, будто тень, волосы слиплись, одна туфля исчезла. Лицо залито кровью, губы треснуты, а пальцы сжимаются в неуверенных, дёрганых движениях. — Лана? — хрипло позвала Клара, пытаясь отдышаться. Её голос сорвался от быстрого бега. Лана простонала и едва приподняла голову. Её глаза были распухшими, на губах кровь. — Клара… ты пришла… за мной? — с трудом выговорила она, и голос её дрожал от боли и чего-то другого… чего-то, похожего на страх. Клара опустилась на колени в грязь, не думая ни о мантии, ни о прическе, ни о своей чёртовой фамилии и репутации. Только Лана. Только кровь. Только страх. — Кто это сделал? — Клара осматривала её, пытаясь приподнять. — Твою мать, Лана, ты выглядишь дерьмово, я должна кого-то позвать! Лана не сразу ответила. Она лишь стонала и судорожно хватала воздух, будто не могла поверить, что всё ещё дышит. Если бы тогда Клара знала, что на самом деле в это время происходило в голове МакМиллан, когда её губы растянулись в слабой, неуместной усмешке и она прошептала: — Сама… Я… сама. Думала, с высоты — всё закончится. А оно… видишь? Не вышло. Даже с этим я облажалась… Клара смотрела на неё в оцепенении. Её руки тряслись. Она точно не собиралась доводить до этого. У неё в голове был простой план: не разговаривать с ней, отдалиться и переждать, пока семья Ланы не решит свои проблемы. Пока всё не утихнет. Пока они снова не станут подругами. А теперь — Лана вся в крови и грязи, которая хотела покончить с собой. И голос, дрожащий от ужаса. — Потому что вы все ушли! Потому что ты ушла. А я не могу без тебя, Клара… Ты же знаешь. Ты всегда была моей. Всегда. Ты же не бросишь меня… правда? Слёзы катились по её грязным щекам — размазывались по лицу и вискам, оставляя чёрные потёки туши и крови. Она закашлялась и тут же тонким, напряжённым движением взяла Клару за руку. Легонько и почти ласково. Так она делала, когда хотела добиться расположения какого-нибудь парня, манипулируя тактильно. Но Клара не заметила. Её лицо было мокрым от слёз. Она не видела ни странной позы, ни того, как Лана чуть подалась телом к свету — так, чтобы видно было её лицо. Как будто выбирала, что показать. — Я должна позвать кого-то из Больничного крыла… — хрипло проговорила Клара, уже привстав. — Нет! — слишком резко вспыхнула Лана. А потом тут же сменила тон. — Нет, прошу. Не надо. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня такой. Только ты. Уведи меня. Только ты, Клара… Эта просьба — сказанная таким голосом, каким Лана в детстве когда-то просила остаться с ней ночью в спальне, когда ей снились кошмары, — вонзилась в сердце Клары, разрывая всё. Если бы в этот момент кто-то наблюдал за ними со стороны, он бы сразу понял: даже окровавленная, почти не способная говорить, Лана не потеряла контроль. Уже тогда она расставляла акценты, подбирала интонации. Даже лёжа в грязи — она оставалась кукловодом. Но Клара не видела. Не хотела видеть. Она оглянулась. Башня возвышалась над ней, глухая и безмолвная, но она чувствовала — слишком открыто. Слишком опасно. Слишком много теней, способных обернуться свидетелями. Она подхватила Лану под плечи. Тело было тяжёлым, обмякшим. Клара застонала от усилия, но прикусила губу. Она не даст ей умереть. Петляя по чёрным проходам, прячась от света окон и звуков, Розье вела её туда, где когда-то они прятались от всего мира. Старый тоннель — «чрево Хогвартса». Когда-то он был логистическим путём для поставок из Запретного леса, теперь — забытая вена школы, затянутая мхом и тенью. Они нашли его на четвёртом курсе, назвали так в шутку, и однажды даже клялись, что если что-то случится — они спрячутся здесь. Сегодня шутка стала реальностью. Вход был спрятан за изогнутой аркой, за гобеленом, обернутым простым Обскуро. Она втянула их туда почти вслепую, ощупью, пока их не проглотила влажная темнота. Здесь уже не было эха шагов. Лишь капли с потолка, редкое дыхание Ланы и собственный пульс в ушах. Она уложила её на старую брезентовую ткань, когда-то брошенную тут работниками. Сняла с себя перчатки, встряхнула пальцы. Снова взяла палочку. — Не умирай, — сказала Клара почти шёпотом. И начала колдовать — медленно, осторожно. Каждое заклинание звучало глухо, как будто стены тоннеля впитывали звук. Магия давалась Кларе очень тяжело, ведь именно исцеление Розье изучала меньше всего. Но всё же — кровь останавливалась. Ломота отступала. Лана больше не стонала так пронзительно. Клара села рядом, взяла её за руку. — Эй, сучка, всё будет хорошо, ты ещё всем покажешь… — выдохнула Клара, прижимая её сильнее к себе. — Я помогу тебе. Я… Я с тобой. Я буду на твоей стороне. Лана тихо захрипела, как будто облегчённо засмеялась. Не злорадно, не театрально — а по-настоящему. Как будто в самом деле поверила, что её снова примут. Клара продолжала восстанавливать её, медленно, замирая на каждом жесте, будто боялась случайно причинить ещё боль. Несмотря на все ссоры, несмотря на разлом, что разделил их после истории с семьёй Ланы — они были ближе, чем кто-либо. Клара и Лана были не просто подругами. Они были зеркалами, отражающими друг друга: резкие, ядовитые, уязвимые. Всё, что одна думала — другая чувствовала. Всё, что одна скрывала — другая уже давно знала. — Всё-таки ты пришла за мной, — прошептала Лана. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда возвращаешься. Клара склонилась ближе, снова проверяя её пульс. — Вот дерьмо, Розье… — выдохнула Лана с блеклой улыбкой. — Мне кажется, ты — единственный человек, ради которого вообще стоило остаться в этом чертовом замке. Даже когда всё летело к Мерлину под хвост, я… знала, что ты всё ещё где-то рядом. Клара усмехнулась сквозь сжатые зубы. — Ты умеешь играть на жалости. Может, мне не стоит так торопиться с лечением, а то станешь такой же сопливой, как Мэдисон Браун. — Ты ведь знаешь, — выдержав паузу, тихо и почти ласково прошептала Лана, и её голос, дрожащий от слабости, будто специально подобрал нужную ноту, чтобы пробиться сквозь каждую защиту. — Даже когда ты рассказала мне то, чего не знал никто… я не отшатнулась. Я осталась. Я была рядом. Всегда. Я держала твой секрет, даже когда ты меня оттолкнула. Даже когда было больно. Я не выдала тебя. Я просто ждала. Клара не ответила. Но внутри, как под прозрачной кожей, забурлило что-то рваное и липкое — воспоминание, вытесненное и вытеснившее всё: они с отцом, чужой дом, запах пепла, крики, тишина. Кукла на ступеньках. Обугленные пальцы, в которых всё ещё был зажат рваный бантик. Отец, спокойно сказавший, что так было нужно. Что это лишь маглы. Что она — молодец. Лана знала. Она знала всё. А теперь лежала перед ней, будто сожалея, будто нуждаясь, будто всё это — просто попытка сохранить между ними связь. Но за каждым её словом чувствовалась тонкая нить: если Клара даст Лане уйти на дно — та потянет её за собой. И не только её. И если бы дело касалось только Клары — может, она бы осталась. Может, дала бы себя связать, как заложницу, может, тащила бы эту удавку на шее годами. Но в этом уравнении был отец. Её семья, её фамилия. Вся их кровь, густая, древняя, впитавшая чистоту до фанатизма. А предать семью — значило вычеркнуть себя из семейного дерева Розье. Мысли лихорадочно метались, когда Лана продолжала: — Я же не угрожаю и не прошу многого. Просто будь со мной. Как раньше. Забудь. Мы умеем, правда? Мы столько раз делали вид, что ничего не случилось. И в этот момент Клара поняла. Не вспышкой. Не внезапным озарением. А медленно, как в холодную воду заходят по щиколотку, по колено, пока не окажешься по горло. Поняла, что если оставит её рядом, если даст ей выжить, если позволит им вернуться хотя бы отчасти к «прежде» — она никогда не будет в безопасности. Всё, за что она держалась, как за стержень, — рухнет, стоит Лане сорваться. А она сорвётся. Обязательно. Не сегодня — так через месяц. Через год. Когда Клара будет не готова. Она навела палочку — и не смогла. Лана смотрела ей в глаза. Не с ненавистью. Не с жалостью. С этим же ужасным, цепким «я же всё равно люблю тебя» — и от этого становилось только хуже. Клара убрала палочку — не потому что простила, и не потому что испугалась расплаты, а потому что её душа, натянутая как струна, не выдержала бы ещё одного звона, ещё одного удара, который сделает её палачом. Это не было благородством. Это было слабостью. Та самой, за которую Розье презирали других — и которую теперь видела в зеркале собственного отражения. На секунду повисло странное затишье. Не тишина — просто ничего не происходило, как будто мир завис в нерешительности. Лана дёрнулась, слабо, как будто хотела дотянуться до Клары, но не смогла. Потом её пальцы всё же зацепились за край мантии — слабо, почти случайно. И она сказала тихо, едва слышно: — Ты же не бросишь меня. Не сможешь. Голос её был хриплым, но в нём не было ни раскаяния, ни страха. Только привычка говорить то, что раньше работало. Только старая роль, которую она даже сейчас не отпустила. Клара отпрянула. Всё внутри неё взорвалось. Все года. Все разговоры под одеялом. Все тайны. Все письма. Все записки, которые они передавали друг другу в классе Трансфигурации. Всё, что раньше казалось девичьими узами — теперь было сетью, в которую она угодила. Лана — паук. Лана — змея. Лана — кукловод, вцепившийся в её горло так, будто бы их дружба — это не свет, а петля, затягивающаяся с каждым годом всё туже. Она навела палочку снова. Сердце билось так громко, что перекрывало дыхание. — Иммобилиус, — прошептала она почти на выдохе, и волна заклинания прошла по тоннелю, оседая на теле Ланы, делая её неподвижной — не окончательно, но достаточно, чтобы больше не тянуться, не хватать, не взывать. Клара шагнула назад. Потом ещё один. И ещё. На выходе из тоннеля её рука дрожала, когда она вытянула палочку вперёд, и прошептала другое — почти извиняющееся, почти молитвенное заклинание и заперла за собой проход. За ней сомкнулась каменная плита, как будто Хогвартс сам отозвался на её слабость, сам запер ту, кого она не смогла убить. Клара стояла, не двигаясь. Потом медленно — впервые в жизни — не гордо, не вальяжно, не с высоко поднятым подбородком, — сбежала прочь. Она не убила Лану. И не спасла. Она просто сбежала. Как трусливое существо, которое слишком поздно осознало: всё это время её держали за горло.

Седьмой курс. Хогвартс. Начало декабря 2025 года.

      За окном библиотеки густилась ночь. Ветер пытался проникнуть внутрь, резкими порывами бился о стекло и магические защиты. Корешки книг, мебель, забытая кем-то чернильница казались пятнами чёрного на чёрном, и только в дальнем углу библиотеки пара свечей и серебряный огонёк Люмоса освещали сидящую за столом тонкую ровную фигуру. Оливия потёрла предплечье. Ей казалось, что она провела в Больничном крыле несколько недель: всё из-за бесконечных причитаний мадам Помфри о важности защиты при изготовлении опасных зелий. Эйвери не надо было напоминать такие вещи. Вообще-то, и защита ей обычно не была нужна: умная, талантливая и от этого самоуверенная, чувствующая каждый ингредиент, словно он обладал собственным голосом, способным к ней обратиться, Оливия могла позволить себе вольности вроде той, которую позволила сегодня — работая с ядом, подвернуть рукава рубашки, оставив полосу обнажённой кожи над перчаткой. Но обычно перед занятиями по Зельеварению ей не приходили послания, написанные рукой наверняка мёртвой подруги. На столе перед девушкой громоздились фолианты и свитки. Хуже физической боли было ощущение поражения. Она всегда была идеальной студенткой. Но идеал хрупок, как статуэтка из тонкого хрусталя: одно движение — и ты лежишь, рассыпанная на осколки, под удивлёнными взглядами тех, кто раньше смотрел на тебя как на недостижимую, непобедимую, безупречную. Сейчас, в сотый раз перечитывая и переписывая давно выученные наизусть формулы, Оливия будто пыталась собрать осколки обратно — хоть и понимала, что это невозможно. Репутацию нельзя было починить простым Репаро. Одна свеча догорела с тихим шипением, и Оливия вздрогнула. Её пальцы застыли на выполненном синими чернилами изображением докси на странице учебника, но разум блуждал где-то далеко. Кто-то узнал о Майкле. Кто-то подделал почерк Ланы, её обманчиво игривый тон, чтобы сообщить об этом Оливии. А значит, этот кто-то знал и о МакМиллан. Что ещё было ему — ей? — известно? Эйвери чувствовала себя жуком, угодившим под увеличительное стекло. Все тайны, которые она так хорошо скрывала, все трещины под идеально гладкой оболочкой – кто-то желал использовать их против неё. Но кто? Перед глазами замелькали события последних дней. Клара в грязной мантии, облепившей крепкое тело. Зелёный браслет в её руке. Харпер, будто совершенно не удивившаяся, когда Оливия заговорила про украшение. Харпер, которая, казалось, так бережно поддерживала руку подруги, выводя из аудитории, но так быстро сбежала, стоило им оказаться в палате… Разум уцепился за эту мысль, раскручивая её, и Эйвери почувствовала прилив адреналина, как бывало, когда после десятка попыток наконец получалось смешать травы в идеальной пропорции. Харпер, которая в разговорах никогда не добавляла ничего от себя. Наигранный смех, глухое эхо их с Кларой мыслей. Могла ли Нотт позавидовать их успехам, узнать их секреты, чтобы пугать, угрожать, скинуть с пьедестала? Наверняка могла. Оливия потянулась за блокнотом. Хотела ещё раз рассмотреть записку, найти в ней какое-то подтверждение своим подозрениям. Но там, где она его оставила, послания не было. Внутренности обожгло холодом. Эйвери обыскала сумку, несколько раз повторила призывающее заклинание, будто оно могло не сработать с первой попытки, прежде чем признать: записка исчезла. И если тот, кто её нашёл, успел что-то прочитать раньше, чем сработала защита, теперь о её секретах знало больше людей. Эйвери глухо застонала. Её фамилии угрожала опасность. Надо было сделать всё, чтобы её предотвратить, и Оливия намеревалась начать из подруг. Кому, как не ей, было знать: самые близкие всегда бьют больнее всех. Она почти не спала, но за завтраком всё равно выглядела безупречно. Бессонные ночи, переживания, страхи никогда не отражались на её лице. Мать научила: внешность и поведение должны быть ровными, как водная гладь в безветренный день, даже если внутри беснуются водовороты и острозубые рыбы. Харпер по левую руку, чуть дальше — Клара, потом пустое место, будто его держали для опаздывающей подруги. Всё так, как должно быть. По крайней мере, снаружи. Оливия отложила вилку, негромко, обманчиво спокойно обратилась к Нотт: — Я ведь не поблагодарила тебя, что провела вчера в Больничное крыло. Спасибо. Старуха мне все уши прожужжала техникой безопасности, но стоит признать: своё дело она знает, — Эйвери приподняла мантию, демонстрируя гладкую кожу предплечья. – Надеюсь, Клара повеселилась на зельях и без нас. Готова спорить, у неё получился отличный яд. Она улыбнулась, слегка наклонившись, чтобы лучше видеть Розье. Автор записки намекнул, что у той тоже есть секреты, и поведение молодого мастера зелий это подтверждало. Между Кларой и Блишвиком что-то есть? Если это стало причиной плохой подготовки и несобранности охотницы во время матча, то она не так хороша, какой себя считает. — Кстати, а Клара должна сказать спасибо мне. Теперь все чешут языками о моей вчерашней оплошности, а не о её падении, — Оливия вздохнула, пытаясь скрыть, как тяжело ей далось упоминание собственной ошибки, и снова перевела взгляд на Нотт: — Но ты будь осторожна, Харпер. Кажется, нашу троицу преследует злой рок. Посмотрим, повезёт ли тебе больше. Эйвери промокнула губы салфеткой. Улыбка и лёгкий тон должны были показать, что всё сказанное – шутка, но, если Харпер не дура, она поймёт, что её начали подозревать, и сделает так, чтобы следующая достойная обсуждения оплошность случилась с ней. И, сделав это, только подтвердит: в Лану МакМиллан играет именно она.

***

Завтрак не задался. Харпер бесило всё: звон ложек, жующий слизеринец напротив, слишком яркий свет. Разговор с Оливией вышел каким-то комканным и странным. Клара вовсе не желала вести беседу, даже светскую. Последние слова Эйвери набатом стучали у Харпер в голове. Ещё вчера она думала о том же: следующий номер на очередь в неудачницы всплывет на табло, подсветив имя Харпер Нотт. С одной стороны, слова Оливии прозвучали как шутка, но с другой — больше походили на угрозу. Зная Оливию и её методы выворачиваться из клоаки обсуждений за счёт других, она вполне могла бы устроить что-то для Нотт. Теперь Харпер не могла выкинуть это из головы, а должна бы думать о кровоцвете и способах его сбора. Линии размашистого почерка неторопливо ложились на желтоватый пергамент, но разобрать слова становилось невозможно. Харпер откинула отросшую челку со лба и заправила её подкрученный кончик под чёрный широкий ободок. Скоро Рождество. Следовало привести волосы в порядок перед тем, как вернуться домой на каникулы. Такое ничтожное размышление заставило слизеринку внутренне передёрнуться от самой мысли, что снова придётся проводить вечера с отцом. Садиться с ним за один стол и ощущать на себе этот вечно недовольный тяжёлый взгляд. Он словно выискивал в ней трещину, проверял на прочность, чтобы в одну секунду забить гвоздь в нужную брешь и разбить самообладание своей дочери, которое она с таким трудом месяцами собирала заново по кускам за время своего отсутствия в поместье. «Забери волосы в хвост, дорогая». Он говорил «дорогая», чтобы скрыть своё раздражение. Он молчал. Долго и нудно под звуки скрежета столовых приборов по элитному фарфору, изготовленному в волшебной мастерской, где ценник превосходил качество. Харпер ненавидела этот фарфор. А отец ненавидел Харпер. Она это знала. Волоски, вздыбленные на шее, не дали бы подменить ощущения от его прикосновений. Обжигающих, словно адские плети, ладоней. Он корил Харпер за само её существование. Свечи на втором этаже библиотеки мерцали приглушённо лишь в одной секции, между двух высоких шкафов с учебниками и сборниками по травологии. Харпер Нотт, увлечённая расплывающимися страницами о скорпиотраве и её выдающихся свойствах для зельеварения, не сразу почувствовала ладонь на своём плече. Её прошибло холодным липким потом. И только запах душного пряного сандала, дешевого, как одеколон из магловского киоска, вернул её к реальности. Обратно в Хогвартс из страшного поместья Ноттов. — Не меня ждёшь? — послышалось над ухом, и оно вмиг стало влажным от горячего дыхания Оскара. У Нотт не было сегодня времени на секс, ровно, как и желания. Она подняла ледяной взгляд на Уоррена, и самодовольная ухмылка съехала с его лица. — У меня Травология, не видишь? — огрызнулась она, сбросив ладонь Оскара со своего плеча. Хотя, честно признаться, его палец, заглянувший под копну локонов и упавший на шею шероховатой подушечкой, начинал ей нравиться. Но отвлекаться было нельзя. — Иди, займись своей липучкой, ей, очевидно, нужнее, — хмыкнула Харпер. Оскар задумчиво помолчал, пытаясь осознать сказанное. Нотт решила, что это от недостатка интеллекта, как и у всех парней, играющих в квиддич, и решила подтолкнуть его мысль в нужном направлении: — Я думала, она вырвет дверной косяк по пути к твоей койке, — развернулась она к нему всем телом вместе со стулом. — Наверняка для неё это уже привычно. — А-а, ты о Лорелее, — немного мечтательно протянул он, и это заставило щёки Харпер вспыхнуть алым румянцем на светлой коже. Она ненавидела себя за это. И ненавидела его прямо сейчас. — Она славная девушка, Нотт, — он наклонился к Харпер и положил ладони на подлокотники стула по обе стороны от девушки, — но ты же знаешь, что меня такое не интересует. Харпер позволила ему оставить легкий поцелуй на своих губах, прикрыв веки. Рука, ещё недавно покоившаяся на подлокотнике, сползла девушке на колени и привычным манёвром переместилась по траектории к месту, всегда тепло принимающему пару огрубевших после тренировок пальцев Оскара. Харпер остановила его руку. Не сегодня. — Нас могут увидеть, — отлипла она от его губ с тяжестью в груди и низу живота. — Когда тебя это останавливало? — хрипло парировал он и взял её лицо в свои руки, чтобы закончить начатое, но Харпер оттолкнула его. Слишком резко и довольно грубо для той, кто, как казалось Оскару, на подобное не способна. По коже девушки поползло нечто вязкое и тёмное. Мир замер, как невысказанные слова на языке Уоррена. Слизеринка обмякла. Только сейчас она поняла, насколько глубоко засело напряжение в её теле. Непрошеные касания, непонятое отторжение и чувство вины за слишком неправильную реакцию — всё это накладывало отпечаток из воспоминаний об отце. — Ладно-ладно, я всё понимаю, могла бы просто сказать, что в календаре сегодня не тот день, — по-доброму рассмеялся он, и россыпь веснушек на его лбу и щеках особенно ярко выделилась в мерцающем свете тусклых свечей. Оскар оттаивал так же быстро, как снимал с неё трусы всякий раз, когда они виделись только за этим. В её окружении прощение за вину всегда нужно было вымаливать или покупать, будь то отец или подруга. Но только не с Оскаром. Слишком хороший, чтобы быть правдой в мире Харпер Нотт. Она не смогла сдержать улыбку и щелкнула Оскара по носу. Он приблизился к её лицу, на сей раз не так напористо, чтобы запечатлеть ещё один легкий поцелуй. И еще один на виске. И один на шее. В соседнем отсеке что-то грохнулось, словно кто-то случайно уронил книгу или стул, или всё вместе. Оскар отпрянул на метр в тот момент, когда Харпер рывком поднялась со стула. От движений её мантии свитки пергамента разлетелись по полу. Уоррен принялся их беззаботно собирать, а Харпер прислушалась и попыталась всмотреться сквозь книжные полупустые пролёты. — Ш-ш-ш, — велела она Оскару перестать шелестеть бумагой по полу. — Кажется, нас кто-то слышал. — Не переживай, не видели же, — расслабленно зевнул он и вырос перед Харпер, отдав ей кипу исписанных бумаг. Громкий и крупный, он заполнял собой всё пространство, лениво разминая руки и закидывая их себе за голову. — Кстати, — вдруг вспомнил он и шумно вздохнул, потянувшись, — я ведь должен был тебе кое-что передать. Вытащив из кармана смятый конверт без подписи, Оскар всучил ей его в окаменевшие пальцы. — От кого он? — в голосе промелькнула невнятная дрожь. Харпер и сама не поняла природу этой дрожи, но откуда-то прямо из горла потянулся ничем не подкрепленный страх. Тревожность вновь усилилась, и Харпер сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. — А-а-а, — протянул он и почесал затылок, — блин, честно говоря, это прозвучит, как будто я совсем тупой качок, но я не помню. Вроде от твоего тайного поклонника, — фыркнул он, — только если что, не забывай про меня, Харпер Нотт, — он наклонился к её виску и жарко выдохнул, — я ведь уже знаю все твои кнопки, заставляющие тебя выстанывать моё имя. — Идиот, — выдохнула Харпер и вытолкала Оскара за пределы книжных стеллажей. Оскар отсалютовал ей и поплёлся вниз. Харпер сжимала безликий конверт между пальцами и не смела открыть. Всё внутри горело и сжирало само себя. Казалось, если она откроет письмо, именно с этого момента её жизнь полетит к чертям. Но если не откроет, то не будет готова к тому, что, возможно, ждёт её уже завтра. И это что-то будет следить за ней из темноты, находясь в предвкушении самого уязвимого случая. И неважно, станет она читать письмо или нет, оно свершит задуманное.