Калитка и костёр

Я проснулась раньше обычного — солнце только-только пробивалось сквозь занавеску, а мысли уже не давали покоя. Он сказал «просто подойди». Так, будто это незначительно. Так, будто я этого не ждала. Бабушка возилась на кухне, пекла свои лепёшки с картошкой. Пахло маслом и свежестью утра. Я почти не завтракала —мысли были где-то за забором. Переоделась в лёгкое платье, причесалась (по-своему, как могла — мои волосы всё равно жили отдельной жизнью), натянула кеды и вышла. Сначала не спеша. Потом быстрее. Потом почти бегом. У калитки я остановилась. Сердце стучало так, будто я снова крала вишню. Глупо, правда? Огромный дом казался ещё более пустым, чем ночью. Окна закрыты. Двор — тихий. Пахло пылью и металлическим жаром с крыши. Я нерешительно постучала. Раз. Потом ещё. — Шраам? Голос сорвался, вышло как-то слишком звонко. Ничего. Я уже повернулась уходить, как за домом хрустнула трава. Он вышел. Без рубашки, с лопатой через плечо. Вся спина в пыли, руки грязные,немного накачанный. Глаза прищурены — видно, что только что копал что-то. — Рано Сказал спокойно. — Ты же сам… Я запнулась. —Я просто… Он бросил лопату рядом с крыльцом. Подошёл. Встал напротив. — Заходи. Он открыл калитку. Пропустил. Я шагнула внутрь. Сердце стучало у самого горла. Внутри всё казалось чужим: трава выше, чем у нас, кусты дикие, но ухоженные. Уголок под вишней будто вылизан. Тут он, видимо, и проводил большую часть времени. — Я яму копал, Сказал он просто, будто это объясняло всё. — Яму? — Для костра. Пауза. Он заметил мой не понимающий взгляд. —Сегодня ночью звёзды видно будет. Можно посидеть. Я смотрела на него. Он был таким откровенным... Никакой позы. Просто говорит, что думает. Как будто так должно быть. — А ты часто кого-то зовёшь посидеть? Спросила я. Он покачал головой. — Никого не зову. — Тогда… почему меня? Он снова посмотрел. Долго. Словно что-то внутри себя взвешивал. Потом сказал: — Потому что ты лезешь туда, куда не зовут. Я покраснела. —Это комплимент? —Это факт. Мы прошли к дереву. Он показал, как будет ставить камни, где планирует сложить поленья. А я села рядом и смотрела, как он работает. Его движения были точными, без суеты. Всё — как будто давно просчитано. Даже как он ставил ноги, где вставал на колено — всё было сдержано, взрослое, немножко… печальное. — У тебя глаза… как у уставшего взрослого Сказала я. —Ты ведь сам ещё не взрослый. Он не посмотрел. Просто ответил: — Глаза не от возраста. От того, что внутри. Я замолчала. Что-то в этом открыло во мне пустое и важное. Он добавил тихо: — У тебя тоже такие. Мы не разговаривали больше весь день. Просто сидели. Вечером, уже на закате, он посмотрел на меня и сказал: — Сегодня ночью. После одиннадцати. Придёшь? Я кивнула. Он посмотрел на небо. — Хорошо. Только не через забор. И вишню — не трогай. Сегодня будет что повкуснее. В деревне ночь наступает по-особенному. Без фонарей, без машин, без окон, светящихся синим от телевизора. Только темнота, как вода — густая, обволакивающая. И звёзды. Много. Столько, что теряешься. Я прокралась тихо, как и в ту первую ночь, но уже не пряталась. Подошла к калитке — она была приоткрыта. Во дворе пахло свежим дымом и сырой древесиной. Он уже сидел у костра. Пламя то вздрагивало, то выпрямлялось, подрагивая в ритме ветра. Вокруг были расставлены большие камни, а на них — пледы. Удивительно. Он правда готовился. Для меня? — Привет Сказала я тихо. Он не обернулся. Просто чуть двинулся вбок, делая место рядом. Я села.Сидели молча. Долго. Огонь шептал, потрескивая. Я смотрела, как отблески играют на его лице. У него было лицо человека, который многое видел и многого не сказал. Даже сейчас — он просто смотрел в пламя, будто в него можно было заглянуть и найти там ответ. — Ты всегда такой? Спросила я вдруг. Он не двинулся. — Какой? — Молчаливый. Сдержанный. Словно всё внутри держишь. Он задумался. — Нет. Раньше говорил много. Потом перестал. Слова — не всегда помогают. Иногда только мешают. — Я не умею молчать, Призналась я. — Я шумная. Глупая, наверное. Ты, наверное, думаешь, что я просто… мелкая. Он посмотрел. — Я так и сказал. — Да. Было обидно. Он снова отвернулся к костру. — Тогда ты казалась бесполезным шумом. Пауза. — Сейчас нет. Я замолчала. Эти слова — не комплимент. Но них было что-то, от чего внутри что-то дрогнуло. Он повернулся. В его руке — металлическая кружка. — Компот,из вишни. Я взяла. Горячий. Пах сильно. Терпко. — Это ты варил? — У бабки научился. Пока они с твоей обсуждали, как солнце влияет на картошку. Я хихикнула. Он впервые… чуть усмехнулся. — Я запомню этот момент,исторический. Ты усмехнулся. Он отвёл взгляд. — Не привыкай. Я отпила. Горячо. Вкусно. Горло жгло, но было приятно. — Шрам...А почему тебя так зовут? Он кивнул на висок. — Тут шрам. С детства. Остался. Сказал как-то тяжело. И я не стала спрашивать дальше. — А ты? Почему Мита? — Мама придумала. Говорит, что короткое и звучное. Как звук воды по стеклу. — Подходит. Мягкая, но настойчивая. Я посмотрела на него в темноте. Огонь плясал на его лице, и он не выглядел холодным. Наоборот. Впервые — живым. Мы сидели долго. Потом я легла на плед, глядя вверх. — Посмотри. Там, вон, Большая Медведица. Видишь? Он лёг рядом. — Ага. — Я иногда думаю, что всё это — это тоже кто-то смотрит на нас. С неба. И думает, какие мы глупые. — Не глупые. Просто потерянные. — Ты тоже потерян? — Постоянно. — Но с тобой меньше. Я замерла. Потом просто тихо сказала: — Я тоже.