Посол

      1448 год, подходя к своему завершению, впечатления оставлял за собой весьма приятные своими итогами. 251 заключённая сделка, 193 из которых — на душу, что, в общем-то, совсем немало. Мефис скрутил смятый пергамент в трубу и сунул в карман темных одежд. Вести списки своих должников давно вошло у него в привычку: в переполненной голове для новых имён места давно не осталось, впрочем, мытарь никогда и не обладал даром их запоминать. Пришлось учиться — времени у него на это было предостаточно.       На сосновом столе развернулась чуть затёртая от времени карта — перед Мефисом весь мир. Согнувшись над ней и уткнувшись почти вплотную (в темной комнате было уж совсем ничего не видать), проследил полуслепыми глазами за красными отметинами. За каждой из них таилась маленькая история, и к каждой он должен был непременно вернуться, ведь ниточки, что оставили они после себя, могли привести к не менее выгодным сделкам. Кожаные перчатки скрипнули, скрюченные пальцы поползли по шершавой поверхности, следуя за каждым крестом. Путь вёл на запад, в Эдирне, где-то там его ждал один любопытный городской наместник, время платить которого подходило уже вот-вот. Если придется, можно заглянуть и к султану. Тот как раз уж на исходе, самое время для тяжких раздумий, толкающих на безумие, тем более накануне рождения очередного сына. Так уж вышло, что Мефис предпочитал быть в курсе всех событий, где ранее принял участие. В конце концов, сейчас решается история целой страны, и почем знать, вот что это выльется.       Запрятав теперь и карту, мытарь потянулся за маской. Уродливое лицо скрылось за резными узорами, то была работа хорошего мастера. Железо холодило кожу и, казалось, пахло кровью.       Пора было в путь.       Он покинул комнату под удивленный взгляд хозяина таверны, придорожная затхлая ночлежка осталась позади. Мефис чаще передвигался ночью, чем нередко вызывал искренне недоумение, и это каждый раз его забавляло. Люди вообще были забавными.       Ему искренне нравилась его работа. Вершить судьбы поддавшихся отчаянию пришлось как раз ровно по нему, и, стоит подумать, каких — влиятельных мужей по всему свету! Удивительно как порой легко было завладеть их благосклонностью, но то, по правде, пришло лишь с большим опытом. Мефис шёл к этому долгих девятьсот лет.       Звучит довольно статусно, впрочем, положение его действительно было неплохим.       Для мытаря. Пыли темного мира.       Потому что там чаще ценилось совсем не то, что он мог предложить.       Пропащие души гадких ублюдков, с каких Мефис начинал, не интересовали там вообще никого. Так, рабочая рутина для каждого скупщика. Души же тех, с кем ныне он чаще имеет дело, пожалуй вызывают интерес по боле. Но самый сок и смак — чистые, добрые души, каких в сделку порой было и не вовлечь.       Однако Мефис частенько справлялся и с этим. Несколько сотен уж точно было у него на счету.       Но мало было и того.       Души, что знают прошлое, что нисходят на грешную землю раз за разом, освещая дорогу пропащим — азуры. Самый яркий свет высших миров, о каком ходили лишь легенды. Только добыв такой он мог наконец сверкнуть перед высшими чинами, подняться выше, встретить Его. Для многих тёмных то были всего лишь слухи, байки для отчаявшихся мытарей.       Но Мефис знал — они есть.       И найти такую снова было лишь вопросом времени.

***

      Караван-сарай на окраине имперской столицы был шумным и переполненным народа разного сорта: от богатых купцов с гружёными телегами до нищего побирающегося сброда. Солнце беспощадно палило, когда Мефис, завернувшись с головой в свой плащ, заканчивал с символической трапезой. Дорога всё ещё предстояла длинная, но, впрочем, его то особо не волновало, поскольку ожидающая своего часа плата того стоила. Тело прело в душном тяжёлом одеянии, по безобразному лицу лил пот, но стягивать капюшон он всё равно не смел — морок скрывал его лишь частично, а светить лишний раз своим уродством он не имел никакого желания.       Взор пробежался по посетителям. Наточенный многолетним опытом глаз легко мог определить потенциального должника, но не все из них интересовали Мефиса. Например, взять того наглого горластого торговца, что угощал всех без разбора — легко бы пошёл на сделку, только вот предложить ему нечего. Сдалась ему эта пустая душа. А вон продавец одежд и тканей, всё лихорадочно суетится вокруг какой-то пары. Весь трясется, словно загнанный зверь, бесконечно кланяется своим покупателям. Проблемы в бизнесе. Можно было бы и задержаться ради такого дела.       Из его шатра вышел, судя по всему, молодой мужчина в новых одеяниях. Торговец был так рад горстке монет, только теперь Мефис уже смотрел не на него. Мутная мужская фигура издалека показалась будто бы знакомой. Кто-то из старых должников? Но мытарь его не помнил, что ж, значит нет. Пристально вцепился слабым взором и всё никак не мог припомнить. Дурное зрение позволило разглядеть хоть какие-то очертания лишь тогда, когда тот в сопровождении супруги присел за соседний столик. Проклятье, да кто это такой?       Мужчина вновь поднялся из-за стола и двинулся к умывальне, Мефис же и дальше следил за ним взглядом, неустанно напрягая глаза. За столетия он вроде бы и смирился с их слабостью, но как же это порой раздражало! Вот кто это? Чёрт его разберёт! А вдруг кто важный? Как же он тогда мог забыть?       И вот всё время, пока эти двое мило беседовали с хозяйкой о всякой чуши, Мефис так и пронзал его взором. Соленые капли стекали по сморщенному лбу, тело жгло под чёрной тканью, а он всё сидел, выпучив выцветшие глаза и никак не мог сойтись в догадках.       — Простите.       Кто-то тронул его за плечо. Мефис вздрогнул и обернулся. Перед ним молодой работник, явно местный.       — Если Вы закончили, не могли бы Вы освободить столик? Люди ждут своей очереди, жарко…       Губы его недовольно скорчились, но юноша этого разглядеть не мог.       — Разумеется…       Пробубнил он недовольно и встал. Те двое тоже бы заспешили к выходу, но запнулись об одну из многих местных попрошаек. Ох, до чего же банально: столетия идут, строятся и разрушаются империи, но побирающиеся на улицах бедняки будут существовать, кажется, до падения мира! Пользуясь случаем, он подошёл ближе, упёрся взглядом мужчине в затылок. Вдруг почувствовал прикованный к себе взгляд. Почему-то тоже смутно знакомый. Но от странных чувств отмахнулся, вдруг наконец зацепившись взором за черты молодого профиля.       Ах, неужели это юный шехзаде Мехмед?       До ушей донёсся невольно подслушанный разговор.       — У тебя очень красивая душа, — щебетал ребенок на руках у нищенки.       Это у шехзаде то? Да-да, ещё бы. Или нет, о ком же речь? Вновь напряг зрение. Мелкий оборванец тянулся к молодой девушке рядом с принцем, держа в руках еле заметный голубой камень.       — Спасибо, и у тебя тоже, — ответил звонкий голос.       — Нет, твоя совсем другая. Она такого же цвета, как этот камень. Только гораздо ярче. Яркая-преяркая!       Ха?       Взгляд Мефиса медленно перешёл к девушке. И замер на ней.       Перед ним стояла Евлалия.       Укутанная с ног до головы, улыбалась мальчишке до скрежета зубов знакомой улыбкой.       Всё нутро резко будто встало на дыбы!       Это лицо, это чёртово лицо! Не может быть!       За целых девятьсот лет, что он бродит по свету, ему удалось встретить азура лишь однажды. Встретить и упустить по дикой глупости.       Теперь же она снова перед ним.       Девушка, поймав на себе взгляд, с опаской сделала шаг назад, но Мефис в каком-то неистовом порыве потянул к ней руку, прямо туда, где должна была трепыхаться её душа. Та самая, яркая и сияющая. Девятьсот лет! Девятьсот шестнадцать чёртовых лет! И снова это лицо, но нет, теперь он не допустит такой жалкой глупости, теперь-       — Прочь от неё! В чём дело?!       Мехмед резко отбросил его руку. Что ж, теперь шехзаде и вовсе его не интересовал. Без особого желания повернувшись к нему, Мефис всмотрелся в бледное злое лицо. Захотелось съязвить.       — А, господин… Как ваше здоровье? Ничего не болит?       Тот вздрогнул и встрепенулся, оскалившись ещё больше.       — Что? Кто Вы такой?       Какой же он призабавный, этот будущий султан. Но больно дерзкий. С языка слетело ехидное:       — Вы выросли стройным красавцем. И характер под стать. Из Вас выйдет славный правитель, — уж конечно, кто постарался то? Под капюшоном, на его лице нарисовалась уродливая улыбка. — Если брат не помешает.       — Что Вы несёте? Моих братьев давно нет в живых, — в его голосе звучала почти неприкрытая тревога.       — Пока нет, — пускай поразмыслит об этом на досуге.       Чёрт с этим Мехмедом, поистине кто его интересовал это она! Только впереди было ещё так много работы, откладывать которую он уже не мог — контракт нужно было выполнять любой ценой. Но впервые за долгие девятьсот лет ему захотелось всё это бросить, ведь её душа… К чёрту, к чёрту пустое наваждение! Он уже однажды попался! Её душа никуда не денется!       — Сейчас я здесь проездом по другому делу. Но на обратном пути обязательно остановлюсь у Вашего батюшки.       Ноги сами, будто пытаясь унести его от старых ошибок, шагнули назад. Но рот всё продолжал говорить, уже не в силах остановиться.       — Я очень скоро вернусь, — сиплый голос шипел. — К Вам, будущий правитель.       Только сейчас он позволил себе вернуть взор к ней. К той, что снова здесь, впервые за сотни лет, стоит и смотрит своими огромными глазами как ни в чём ни бывало!       — И обязательно к Вам, — поймал её взгляд. Снова, за столько лет, этот проклятый взгляд! — Красивая душа.       Затем развернулся и поспешил прочь, не дожидаясь ответа.

***

      Дорога вела к противоположной окраине города, куда Мефис ехал снова в ночи. Карету слегка трясло, однообразный пейзаж за окном был страшно скучен и никак не хотел сменяться. Мытарь пытался сосредоточить своё внимание на нём, но мысли его так же бесконечно возвращались к ней. Он давил их, пытался заставить настойчивый голос молчать, но затихать он никак не хотел, вытягивая наружу самые древние воспоминания, к которым Мефис ой как не хотел возвращаться.       Он ненавидел себя за то время. За то, что поддавшись лестным словам и глупым, дурманящих голову чувствам, позволил себе упустить азура! Какое могло быть счастье для совсем юного, неопытного мытаря — добыть столь редчайший высший свет! Как скоро бы он поднялся до самых высот! Все его мечты давно сбылись бы, но нет же, он, глупец, пошёл на поводу у красивых речей о, кто бы мог подумать, любви! Какая дурость! И где он теперь, после всего этого?! Ох, нет-нет, Мефис был не виноват, это всё была Евлалия…!       Она была жалостливой и глупой и умерла за это. Мефис не вспоминал её годами.       Предпочитал не вспоминать.       Не потому что любил, ох, что это вообще было за чёртово помутнение?       Просто думать об упущенных возможностях было тошно.       Мефис тогда не сразу понял с кем, как оказалось, имел дело. По неопытности счёл её просто чистой душой. Прошло много лет прежде чем из беседы двух коллег ему довелось узнать об азурах. В тот же момент пришло страшное, терзающие осознание — то, что она пыталась ему сказать в тот день было вовсе не предсмертной горячкой, не бредом… Все эти видения были правдой!       А он, дурень, позволил ей ускользнуть!       Евлалия что-то знала. Знала и не успела сказать. Мытарь долго исходился в догадках, вспоминая её последние слова.       «Ты столь… Светлый, а сам и не знаешь.»       «Мне были видения, твои жизни… »       «Не диавол, каким хочешь быть… А мученик.»       Портрет, последнее её творение, он почему-то хранил. Ненавидел смотреть в иссушенное временем лицо, ненавидел узнавать в этих глазах себя.       Ненавидел руку, которой он был написан.       И всё равно продолжал хранить.       Изодранное тело передёрнуло. Стараясь отогнать темень прошлого, Мефис попытался вернуться к нынешнему. Стало быть, её душа наконец соизволила спуститься на грешную землю сиять всем бедным и несчастным, хорошо. Но давно ли она во дворце? Разве всегда была? Мытарь стал думать. Натасканная непосильным трудом память на людей и их лица теперь не подводила. На то время во дворце была всего одна девочка, любимая племянница султана, которую он несколько раз встречал. Дочь забавной Айше, маленькая Лале… Неужели это она и есть? Мефис видел её ребенком и тогда совсем не признал. Проклятье! Очередной упущенный шанс, кто бы только знал!       В груди рокотало, горячая голова гудела по страшному от нахлынувших воспоминаний и чувств, как ненавидел он всё это! Этот шторм лишь мешает работе! В его голове должен был уже сложиться какой-то план, но вскипающая в ушах кровь никак не давала думать!       Успокоиться. Медленный вдох и выдох. Эмоции ни к чему. У него есть цель и все средства, просто нужно поразмыслить как бы их растасовать.       К счастью, слабости Евлалии ему были хорошо известны.

***

      Расхаживая по дворцовым коридорам, Мефис был более чем доволен собой. Отослать валашскую колдунью из дворца было делом техники. Ни к чему ведьме быть подле её, мало чего успеет нашептать. Лица их, к слову, стоило лицезреть! Особенно её. Наполнилось таким страхом, какого, казалось, он никогда в нём и не видел. Стоило того, чтобы растрепать визирям правду о всем полюбившейся Елене-хатун! Местные мужи, ко всему прочему, вновь внимают его словам, пусть и сквозь зубы, значит, стало быть, мытарь сноровку не растерял.       Под ногами стелились шёлковые ковры, вокруг веяло недавними (двадцать лет — ерунда!) воспоминаниями. Путь вёл его к знакомым крошечным покоям последнего свидетеля того договора, впрочем, и та уже на смертном одре, вот-вот отойдет. Что поделать, такова участь смертных. Но попрощаться уж очень хотелось, больно мила до сих пор ему была та сделка.       Мефис вошёл без стука. Пожилая женщина встрепенулась лишь тогда, когда увидела его тёмную фигуру.       — Всевышний, нет… Нет, молю!       — Ну что Вы, дорогая Дайе-хатун, — он нагнулся к её постели, но не слишком близко — в нос бил ненавистный ему запах смерти. — Всевышнего здесь нет.       Старуха заметалась по простыням в страхе. Это было ему по душе. Мытарь принялся расхаживать взад-вперёд подле постели, смакуя приближающуюся гибель:       — Вы ведь тоже вспоминаете, верно? Бедняжка Хюма, — большой для него улов. — Но, как видите, я исполнил что должно. Как она была бы счастлива.       — Что… Что Вам нужно? — голос её, хриплый и сухой, надорвался в слезах. Жаль лица не видно в кромешной тьме.       — Ну что Вы, я просто зашёл выразить почтение, справиться о здоровье…       — Зачем, зачем Вы…?       — Зачем я здесь? У меня дело к Вашему воспитаннику, — почему бы не навести ужаса? — Жаль, он уехал перед моим прибытием… Но я обязательно его дождусь.       И пока женщина захлебывалась в рыданиях, он развернулся на пятках и побрёл прочь — с неё достаточно. Дверь распахнулась, перед ним внезапно — её лицо. Евлалия… Но пришлось произнести другое имя:       — Лале-хатун… Добрый вечер.       Её звали не так, но, впрочем, созвучно.       Теперь он разглядывал уже без прежних волнений. Недолго. В глаза бросились утонченные шелка на светлой коже, столь знакомые уложенные каштановые волосы. Она умела заворожить…       — Как восхитительно Вы выглядите, — Мефис сделал вид, что юлит. Не для неё, для себя самого. Но, едва осознав это, ехидно продолжил. — Утончённая представительница благородной фамилии!       Девушка, однако, словно его не слышала. Настойчиво глядела через плечо.       — Простите, что там происходит?       Ну конечно, добрая лазурная душа, никак не могла не справиться.       — Как хорошо, что Вы здесь, — ему же никак не удавалось состроить обеспокоенный вид. С языка слетела ложь. — Побудьте возле госпожи, а я за доктором. Ей что-то нехорошо.       И, не дожидаясь ответа, поклонился царственной особе и зашагал прочь.       Ноги принесли его к крошечному домику на окраине дворцового сада. В маленькой комнате полной богатых убранств должно было веять затхлостью, но, похоже, за местом ухаживают. Голова наполнилась воспоминаниями, на этот раз свежими: утонувшая в своём горе малышка Хюма сидит на коленях, рыдая, тянет его за одежды. Какая же прелестная тогда вышла сделка, и как она повлияла на ход истории! Вот что Мефис любил в своей работе больше всего. Впрочем, может его слова, брошенные старушке Дайе-хатун для волнения сердца были не столь выдумкой, и спасённый сынок всё же на что сгодится? В конце концов, теперь, когда его брат на подходе в новый мир, кто знает, быть ли ему нынче султаном? Мало ли что придет старику на ум. Осталось лишь отыскать ту женщину, что пригрелась на груди у султана под старость лет.       Может, он снова сможет перевернуть судьбу мира, как знать?       Во дворе послышался тихий всхлип. Мефис выглянул в окно и замер — мутная фигура, которую сложно было не узнать даже в этой кромешной тьме, застыла во дворе. Евлалия… Или нынче её всё же стоит называть иначе?       Впрочем, какая к чёрту разница.       Он вальяжно вышел из темноты. Представлял, какую жуть наводит вид железной маски. Девушка уже глядела на него, но выражения лица уж в этой тьме было никак не различить.       Сердце вдруг ёкнуло. Как тогда, на берегу.       — Что Вы здесь делаете?       Дрожащий, плачущий голос вывел его из дымки воспоминаний. Мефис злостно напрягся, чертыхаясь про себя. Нет-нет, это просто тень былого, не более. Теперь, когда он видит перед собой её лицо, непрошенные мысли просто глупо лезут сами. Но он имеет над ними власть. Ответ же пришёл сам собой.       — Просто гулял, решил заглянуть. Интересный домик, не правда ли?       — Вы раньше бывали тут?       Ах, похоже, ей уже было кое-что известно. Что ж, он был готов показать ей и больше. Но из-под маски раздалось:       — Я? С чего Вы взяли? — приторно удивился. Затем, поразмыслив, всё же разрешил себе проявить вежливость. — А Вы, наверное, тоже просто мимо шли? Давайте я Вас провожу, одной в такое время гулять не стоит.       На лице её мелькнула тень — похоже, прокатилась слеза.       Наплевать.       — Дайе-хатун умерла. Сразу после Вашего ухода.       Всё ещё дрожа, отчеканила она. Ох, ну конечно, какая может быть ещё причина для рыданий! Всё та же глупая, неразумная! Не смогла бы ведь иначе, лазурная душа?!       — Ах, правда, — в груди кипел гнев, но Мефис умел его давить. Голос остался спокойным. — Как жаль.       — Почему ей стало плохо? Что Вы ей сказали?       Вот было бы по кому горевать! Кто она ей?! Чужая старая нянька! Какое несчастье, подумать только!       — Неужели Вы думаете, что существуют слова, способные убить? — теперь он говорил сквозь зубы, стараясь как можно дольше сохранять лицо. — Люди не вечны, а бедняжка была давно больна. Вот и освободилась наконец-то. Хорошо, что я успел с ней попрощаться.       Девушка вдруг развернулась и заспешила в сторону выхода. Мефис же, пораженный такой дерзостью, вдруг почуял, как весь гнев почему-то схлынул. Наконец-то оставил место делу. Не намереваясь её отпускать, поспешил следом. Верно, долой проклятые воспоминания! Что важнее…       Её жалость, как и прежде, ему на руку.       Как и слабости.       — А я ведь помню Хюму, несмотря на то, что прошло столько лет, — старая сделка здесь пришлась как раз кстати. — Очаровательная душа.       Девушка всё ещё спешила, отчаянно пытаясь избежать его общества. Мефис же умел быть весьма настойчивым.       — Так страстно горела своим желанием… Люблю таких, — то было правдой, но лестные речи были нужны лишь для работой. — И ведь её главное желание исполнилось, хотя, казалось бы…       Он не дал ей пройти дальше и перегородил путь перед самой калиткой. Высокой фигурой навис сверху, щуря бесцветные глаза.       — Могу поспорить, я знаю, чего желаете Вы.       Дрожащий голос ответил:       — С чего Вы взяли?       — Я знаю Вас.       Скрытые прорезях маски глаза поймали взгляд.       Их бездны встретились.       — Простите?       — Подумайте сами, — и вновь привычные речи потекли из уст мытаря. — Юная девушка, благородная госпожа. Чего она может желать?       Он обогнул её, не отрывая взгляд, продолжая:       — Богатства? Нет-нет, это не для такой как Вы. И не потому что что оно уже у Вас есть, — то была правда. — Признания? Может быть. Но существуют вещи гораздо важнее, верно?       — К чему Вы клоните?       Очевидно, она боялась. И не хотела продолжать этот разговор, но выбора ей особо не представлялось.       — Помочь всем на свете, утешить каждого страдающего… — в горле вновь засвербили старые чувства, и мытарь подавил их в очередной раз. — Для того такие как Вы открывают приюты.       — Это Вы были в караван-сарае…       — Как проницательно. Впрочем, мы отвлеклись, — сиплый голос продолжал давить. — Знаете, я тут ещё поразмыслил. У благородной госпожи обычно есть всё, кроме… Свободы.       Мефис вновь встал перед ней стеной.       — Может, желаете избежать, скажем, нежеланной свадьбы? Ведь за нелюбимого Вы не пойдете, а для вас, благородных господ, такой вариант более чем возможен.       И вновь безлунная чёрная ночь. И вновь он знает — она смотрит на него, но остаётся лишь догадываться, какое у неё сейчас лицо.       Ну явно не то, что девятьсот шестнадцать лет назад.       И эти губы никогда больше не прикоснутся к нему.       И пусть!       Евлалия умерла! Глупо, жалко, жертвуя собой, ради какого-то чёртового ребенка! Она несла добро одномоментно всем, а это значит — никому! И не ему. Тем более не ему.       И даже последнее имя, которое она произнесла, было не его.       — О чём это я, действительно. Дети — вот что по-настоящему важно, — её молчание дало мытарю возможность продолжать. — Вы так хотите помочь им всем, верно? Особенно своим-       — Да что Вы вообще несёте? — наконец и грубость сорвалась с её уст. — С чего решили, что знаете меня? Отойдите!       Она бы хотела обойти его, но Мефис не дал. Словно не нарочно схватил за руку. Этого хватило, чтобы девушка вдруг вздрогнула и глубоко вздохнула.       Интересно, что она увидела?       Юная госпожа отдёрнула ладонь и вновь вернула ему взгляд. В голосе слышалась ярость:       — И руку отпустите!       Да, она умеет злиться, Мефису это было хорошо известно.       — Тут камни, я всего лишь не дал Вам упасть.       — Что Вам нужно?       Ему почему-то представлялось, как её глаза сейчас гладят грозно, но видел он лишь размытые пятна на бледном лице.       — Поверьте, ничего особенного, — его отброшенная ладонь снова потянулась к её груди. Там, где должен сиять лазурный свет. — Вопрос больше в том, чего хотите Вы.       — Пойти в свою комнату, — но девушка вновь отбросила протянутую руку и, наконец освободив себе путь, бросилась бежать в темноту. Мефис, не удержавшись, крикнул ей вслед:       — Неожиданно честно, госпожа! Мне приятно!       Мытарь бы и дальше смотрел ей вслед, даже когда красочной фигуры в ночи было уже не видать, но у него ещё были дела этой ночью.       Мефис знал, что Евлалия… Или нет, Лале обязательно пойдет за ним. Знал, что чует в нём зло и всё хочет понять, как тогда, и сейчас пронзает его из-под тишка глазами.       И знал, что в этот раз ей не устоять перед его словами.       В его руках повисло склизкое крохотное тельце. Синяя тонкая кожа почти просвечивала, рот, которой должен был кричать, молчал. Дюже мерзкими уж были маленькие дети, особенно почти мёртвые, но нужно было потерпеть для дела. Мефис был страшно рад, что его руки были в перчатках.       — Я могу спасти его, Лале-хатун.       За шторами послышался испуганный вздох. Поняв, что больше нет смысла прятаться, девушка выглянула из тени.       Когда-то он мог спасти и её.       Для опытного мытаря привести в чувства того, кто на смертном одре, особого труда не составляло. Но для юного, только начинающего свой путь тёмного скупщика сделать что-либо без сделки было непосильным. Ни знаний, ни сил, не навыков. Лишь договор.       Тогда ей нужно было только сказать «да»!       Но она ведь предпочла умереть за какого-то ребенка! Так пусть сделает это и сейчас!       Он повернулся к ней и посмотрел прямо туда, где красовались её глаза, но на него смотрели лишь черные тени.       — Вернее, это можете сделать Вы.       — Я?       — Ну Вы же столь добры, — он вновь язвил. — Я знаю, за ребёнка Вы готовы отдать всё. Готовы даже умереть.       — Ч-что? — голос её задрожал.       — Не беспокойтесь, мне не нужна Ваша смерть. Сойдёмся на небольшом договоре, как Вам?       — Какой договор, о чём Вы вообще? — девушка будто бы вышла из оцепенения, подошла ближе.       — По нему Вы, скажем, станете свободной, а этот ребенок будет жить, — Мефис несдержанно шагнул к ней в ответ. — Вам мало? Могу вернуть Ваших друзей с войны, хотите?       — В обмен на…       — Вас, — он осёкся. — И Вашу прекрасную душу, госпожа.       — Так Вам нужна моя… Душа?       — Всё верно.       Повисла звенящая тишина. Мефису казалось, он слышал стук её сердца, но на самом деле это в ушах билась его кровь.       — Мне требуется лишь Ваше согласие. Ясное и чёткое.       А в голове, глуша прочие мысли, звучало громко:       Скажи чёртово «да»!       Юная госпожа явно оказалась в смятении. Метала чёрный взор то к нему, то к маленькому человеку. По лицу её вновь пробежала тень — скатилась очередная слеза.       — Душу мою Вы не получите.       Проклятье!       — Лишь Всевышнему ведомо, кто и когда должен умереть.       Ах, Господь, Всевышний или сколько там у него имён! Ну конечно, на кого же ещё она могла бы уповать?       Вопреки всему, голос её звучал твёрдо:       — Я не знаю кто Вы, но точно знаю, что несёте лишь зло.       Ну, конечно, он — зло во плоти, зато она столь добра! Ах, только где же это милосердие, когда оно так нужно?! Снова утонуло в пучине сомнений и недоверия?       — Какая же всё-таки Вы глупая и неразумная!       Но если она не готова отдать себя даже ребенка, тогда…       Где-то под жгучей злостью и застарелыми терзаниями родилась мысль. Крошечная, почти невесомая. Каждый его гениальный план рождался примерно также.       Шепнуть пару слов и дать немного энергии — сущая мелочь для него теперь. И вот маленькое тело розовеет на глазах и исходится в своём первом крике. Комната наполняется суетливыми женщинами, а тонкая фигура тихо исчезает в дверях, будто надеясь, что он не заметит.       — Спасибо, спасибо, господин! — рыдает мать в кровавых одеждах. — Мой мальчик жив лишь благодаря Вам…!       — Не стоит, — Мефис нехотя вновь взял на руки ребенка, теперь завёрнутого в пелёнки. — Теперь позвольте я покажу его отцу.       — П-падишах здесь? — шепнул притихший голос, но этого хватило, чтобы женщины замельтешили пуще.       — Всё верно, — но он уже был в дверях. — И его ждёт встреча с младшим сыном.       Во дворе его обдало прохладой. На руках беспокойно хныкал маленький свёрток, но стоило Мефису нашептать ещё пару слов, тот замер, словно бы умер снова. Но нет, мытарь ему не позволит. Этот ребенок ещё пригодится…       Каменная дорожка вывела его к воротам. Чуть поодаль — ссохшаяся фигура правителя, что в окружении бравых воинов едва лишь была заметна. Среди них же особенно выделялся высокий, крепкий силуэт. Он был мутным, и в ночи был чуть скрыт в тени, но Мефис его сразу узнал.       Александр.       В душе вновь волной всколыхнулись престарелая злость, а до ушей донёсся знакомый звонкий голос. Конечно же, он рядом с ней, как может быть иначе?       Мефис широким шагом двинулся к султану. И шехзаде здесь же, как вовремя. Стоило ему приблизиться, как Мурад раскрыл рот в изумлении.       — Это…       — Поздравляю с сыном и новым наследником, падишах, — он говорил с правителем, но сам украдкой наблюдал, как тенью застыл наследник старый. Метнул колючую фразу и ему. — А Вас, шехзаде, с братом.       Мефис был рад передать младенца законному отцу в руки, внутренне поёжившись. Наконец-то. Старик что-то щебетал от радости, на глазах переставая быть сухой мумией, юный принц же наоборот только бледнел, чему мытарь весьма был рад — всё шло согласно новому плану. Но взгляд то и дело возвращался к высокому воину и маленькой девушке подле него. Нашёлся снова, тоже, защитник. Не спас её в прошлый раз, не спасёт и в этот. Охваченный воспоминаниями, подставной посол откланился и зашагал в сторону своих покоев.       Александр, или нынче Аслан… Своё обязательно получит…

***

      Александр тогда ворвался на его крик вместе с другими слугами и с трудом оттащил от бездыханного тела. На её прозрачной коже остались синие отметины.       — Что ты творишь, идиот?! — сильные руки прижали его к полу, и Мефис трепыхаться в них как подбитая стрелой птица. Было мерзко, но его мысли занимала лишь она.       — Пусти! Пусти, чёрт тебя дери! — попыток вырвать он всё равно не оставлял. Вокруг снова засуетилась тени, звучали беспокойные голоса, но мытарь их не слышал.       — Что с госпожой? — плечистому мужчине словно бы не составляло труда сдерживать его. Кто-то из слуг перекрестился.       — Упокой Господь её душу.       — Ч-что?       Послышались первые рыдания. Хватка ослабла, и лишь тогда мытарь смог выбраться и сбежать.       Позже слуга нашёл его там, где Мефис провел то небольшое время, что ему оставалось в этих стенах. Он так и сидел на полу мастерской, согнувшись и глядя в стену. Даже не поднял голову, когда крупный мужчина приблизился к нему тяжёлыми шагами.       — Я нашёл это на полу в покоях госпожи, — перед ним плавно приземлился пергамент. Буквы были даже более корявыми, чем виделось ему до этого. — Что это?       — Тебя не касается, — собственный голос казался ещё более хриплым. Александр поднял его за грудки так легко, будто мытарь ничего не весил. Тощее тело оторвалось от земли и заныло, но сам он видел только большие и злобные зелёные глаза перед собой:       — Ты, проклятая нечисть! Это ты с ней сделал?! — он тряс его как тряпичную куклу. — За что?! Она любила тебя!       И чего этот увалень ждал, оправданий?! Да, конечно, сверкая пятками!       — Я тебе ничего не должен, — Мефис нашёл в себе силы оскалиться. — Хотел её защищать?! Так был бы с ней, где же ты шлялся?!       Сильные кулаки разжались, падение было жёстким. Рыжий застыл над ним, усиленно глотая скрытую в ярости вину.       — Проваливай отсюда сейчас же.       И, не дождавшись ответа, хлопнул дверью.       Стал бы Мефис его слушать, вот ещё. Но в покои её он смог попасть лишь в ночи.       Её здесь больше не было. В чуть спёртом воздухе пахло лавандой и смертью. Ароматы, которые не должны были встретиться. Под ногами скрипнул пол, Мефис подошёл к столу, в стоящем напротив трельяже мелькнуло его отражение. На деревянной поверхности лежали свечи: она всегда зажигала их, стоило им переступить порог. В горле встал ком, трясущиеся руки потянулись к свече. Фитиль вспыхнул, Мефис быстро сунул свечу в подсвечник и отскочил от стола. Ноги его подогнулись от хлынувшего страха, заставив с грохотом осесть на пол.       Ещё долго он пронзал взглядом пламя, глотая клокочущий в голове ужас. Лишь когда свеча истлела в дымке, смог подняться. Вновь подошёл к столу.       Здесь всё принадлежало ей. Костяные палочки, чернила, скипа пергаментов. Маленький неказистый деревянный кораблик по-прежнему занимал своё почётное место. Нитки с иголкой, ими совсем недавно она штопала его рукав… Рука потянулась к игле, сверкнувшей в лунном свете, а взгляд вдруг зацепился за медальон. Потрёпанный огнем, как и прежде переливался. Она ведь обещала его иногда носить… Обещала, так почему…?!       Дверь за спиною вдруг распахнулась, Мефис успел сунуть руки в карманы прежде чем над ним вновь нависла угрожающая тень. Удар — и он снова на полу, в очередной раз за эти дни.       — Я же сказал тебе проваливать! Ты!       Мытарь собрал остатки зрения на злобной фигуре. Прикинул. Нет, это не жалкий купец-слабак, ему не победить даже с помощью силы. Не простой он какой-то, явно непростой…       — Вон!       Тут ткнул пальцем на дверь, и Мефис вновь помчался прочь. На этот раз навсегда.       Ободранное лицо обдало ночной прохладой, когда мытарь, тяжело дыша, стоял у главных ворот. В закованных перчатками руках дрожал портрет, а в груди билась ненависть. Взгляд метнулся на второй этаж, к тому самому окну. Он даже не дал попрощаться, этот мерзкий…       — Простите…       За спиной прозвучал незнакомый блеящий голос. Мефис оглянулся. Перед ним кудрявый мальчишка, в свете фонарей его глаза казались впалыми.       — Это же Вы Мефис?       Мытарь подошёл ещё ближе. Они и правда было впалыми. Прямо как у его отца на портрете.       — А ты Алексей, — иначе и быть не могло.       Мальчик вежливо поклонился. В нём не угадывались любимые черты, но от его кротости веяло ею. Сердце смягчилось.       — Спасибо, что были с матушкой в последний миг, — мальчишеский голос был тихим. — Я благодарен, что она была не одна.       — Упокой… Господь её душу, — с трудом выдавил из себя Мефис. — Она была очень светлой.       — Ей было так больно… — внезапно он вдруг сошёлся на откровение, но мытарю почему-то противно не было. — Какими были её последние слова?       Язык вдруг будто онемел, но он смог заставить себя произнести:       — О… О тебе, Алексей, –Мефис пригнулся к нему, но лишь немного. — Она очень сильно тебя любила.       — С-спасибо, — пролепетал юноша, закрыв глаза рукой и всхлипывая. — Спасибо Вам за всё. Прощайте.       И, видимо, больше не в силах держаться, помчался к дому. А Мефис, дрожа — от него.       С тех пор Александр был ему до невероятного противен. Мефис никогда не думал, что ему представиться такая возможность отомстить этому «защитнику». Теперь, сидя в покоях шехзаде, вальяжно забросив ногу на ногу, он глядел в упор на юного принца.       — Что за свадьба без зрелищ? — посол говорил неторопливо, словно смакуя своей идеей. — Впрочем, это не проблема. Я всё устрою. Пусть бравые воины покажут свою силу.       — Мои воины не для развлечений. Они сила империи, — искривившееся лицо юноши заставляло посмеиваться про себя. — Вы перегибаете. Зачем Вам это?       — Перегибаете здесь Вы, — но как же раздражала его дерзость, право слово. — Вы не помните условий сделки? Ясно было сказано — не мешать мне. Или вы больше не нуждаетесь в моих услугах, шехзаде?       Скрип его зубов был слышен даже на расстоянии — с годами у мытаря обострился слух. Юноша плотно сжал кулаки, скалясь и щурясь, но от гневных речей всё же воздержался.       — Что Вы предлагаете?       Мефис вышел от него вскоре — просто не мог больше выносить этот зубной скрежет. Рванул быстрым шагом, едва ли не вприпрыжку через дворцовый сад к своим покоям. Холодный ветер путался в плаще и проникал под одежды, заставляя кожу гореть, но ему было всё равно. В окаменелой душе плясали радостные искры — придёт час отмщения! За дерзость, за своеволие, за…       Перед глазами вновь возник смутный образ в синих одеждах.       За жалость, прикрытую лестными речами. За враньё.       Но он всё не исчезал, как бы Мефис не пытался его прогнать, наоборот, казалось, приближался. Посол сощурил усталые очи — неужто Лале-хатун спешит прямо к нему? Наконец умные мысли настигли её?       Она встала прямо перед ним, преграждая путь. Словно маленький затравленный оленёнок, дрожащий и холодный, подняла глаза-бездны. Как жаль, что он вновь видит их лишь в ночи, уж больно везёт им на поздние встречи.       — За что Вы так со мной? — какая-то нотка в её голосе дрогнула, выдав с трудом сдерживаемые слёзы. — Вам так нужна моя душа, но Вы вините меня в каких-то своих несчастьях, так расскажите же мне!       Теперь он слышал скрип уже зубов своих. Вновь не сдержался, сделал резкий шаг. Железная маска оказалась слишком близко к красивому лицу, но всё ещё не настолько, чтобы разглядеть его.       — Много причин, госпожа, — он сам не заметил, как зашипел. — Но начал бы я с того, что Ваша душа особенная.       — Нет, господин посол, это далеко не всё. Вы мне мстите, — внезапно для него проговорила она с нажимом, стуча зубами от холода. — И мне хочется знать, за что.       Из уст вдруг полилась несдержанная правда:       — А за то, что Вы, госпожа, — он ткнул пальцем ей в грудь, не коснувшись тонкого шёлка платья. — Глупое и неразумное создание!       Девушка дрожала, но стойко внимала его словам с широко распахнутыми глазами. Мефис же продолжал, уже срываясь:       — Знаете, что будет с Вами дальше? Брак с нелюбимым. Я знаю, это Вам ненавистно. Вы всю жизнь проведёте с Явузом-пашой, а ведь Вы знаете, что это за человек, не так ли? Думаете, сможете уцелеть?       Он говорил натужно, с ядом на языке, с ужасом понимая, как самому были противны эти слова, но речей своих не умолил, распалился лишь боле — она заслуживает услышать всё это!       — Может, Вам интересно, что думает об этом Ваш кузен? Что ж, взгляните, — словно обезумев от ярости, Мефис потянул её за руку и вложил в свою. Девушка тут же вздрогнула и встрепенулись. Вернула ему взгляд, наверняка полный отчаяния.       Как бы ему хотелось разглядеть его…       И как давил он мерзость, что вздымалась в груди.       По её щеке скатилась слеза.       — Вот видите, — мытарь всё ещё крепко держал ее ладонь. — Вам никто не поможет кроме меня. Но не беспокойтесь, я подожду сколько потребуется. Только учтите, времени у Вас немного.       Она дрожала. То ли от пронизывающего холода, то ли от посыпавшихся градом тихих слёз. Резко отдёрнула руку, как от огня.       — Я не приму Ваше предложение. В нём нет добра, а я… — послышался тихий всхлип. — Не хочу принести бед.       Какая-то крохотная струнка в каменной душе неприятно натянулась. Какие знакомые слова… Разве говорила она их прежде? Мефис ведь помнил каждое её слово, или…       Нет, это были его слова.       Впрочем, плевать.       — Вы так ничего и не поняли, — в горле уже саднило. — Эта Ваша доброта Вас к этому и привела.       Юная госпожа, глотая слёзы и всё заметнее дрожа, бросила на него последний взгляд, а затем развернулась и помчалась во тьму ночного сада. Порыв холодного декабрьского ветра вновь пронял до костей скрытые под одеждой остатки кожи. Мефис мог лишь смотреть, как её крохотная фигура вновь удаляется, и только прозрачные ткани синего платья вьются на холодном ветру.       — Подождите.       Снова это чёртово помутнение.       Последний раз.       Она остановилась и засуетилась на месте, Мефис же приблизился к ней в несколько шагов.       — Нет, не оборачивайтесь, — теперь хриплый голос прозвучал удивительно мягко. Настолько, что мытарь даже его не узнал. — Наденьте.       Чёрная плотная ткань сползла с головы и накрыла тонкие плечи. Ей не шёл этот цвет, но другого при нём прямо сейчас не было.       — У Вас плохая привычка одеваться на прогулки столь легко.       — Мне не холодно.       — Разумеется.       Мытарь развернулся и зашагал было прочь от неё, но вдруг вновь запнулся о свои мысли. Перед глазами встал злосчастный портрет.       — Может, Вы разгадаете ещё какие-нибудь тайны с этим плащом.       Мефис был уверен — она обязательно развернулась к нему после этих слов, но его там к тому моменту больше не было.

***

      Алый рассвет отсчитывал последние мгновение жизни бравого воина. Стоя на деревянном эшафоте, Мефис наблюдал, как тот наконец опустился на колени. Под ногами — треснутый щит, изъеденный ядом, как и тело его хозяина, вот-вот готовое повалиться на землю. Ещё мгновение — звук падения, треск сломанных под тяжестью могучего тела ядовитых стрел. Там же, под маской, плясала злорадная уродливая улыбка — что ж, одним защитником меньше. Впрочем, других у неё не имелось, одни сплошь ведомые олухи.       На истерзанном битвой поле торжествовала смерть. Лишь одна живая иска плотно жалась теперь уже к трупу, исходясь в рыданиях. Мефис, покончив между делом с последней местной грязью, спустился с деревянных перекладин и зашагал к ней.       Не было в нём больше никаких чувств.       Ещё вчера он для себя решил, что истратил их остатки на последний добрый жест.       В этом кроваво-красном свете её слёзы тоже казались красными, но то была игра слабого зрения. Он обогнул теперь уже разлученных друзей, любуюсь картиной, которая одновременно вызывала тошноту и восторг. Теперь Аслан уж никак её не спасёт, но она всё равно жмётся к нему, словно всё ещё ища его. Зато в каком отчаянии! Даже не подняла на него глаза.       — Ты уж больше не надейся на него, оттуда твой защитник тебя не выручит, — шагнув ближе, он резко нагнулся к её уху и громко зашипел — Ты теперь одна. Не уйдешь, не скроешься, отдадут за Явуза и будешь слёзы глотать по ночам!       Но она будто не слышала его. Вновь застыла, словно икона, устремляя взор на то, что осталось от друга. Мефис поджал губы, чувствуя вновь закипающую злость.       — А я помогу. Вырвешься и будешь жить как пожелаешь, — теперь он совсем шептал. — Будешь помогать беднякам и детишкам, рисовать свои картины и бед не знать.       — К-картина…       Ого, неужели?       — Та проклятая картина, что ты везде носишь с собой, — девушка наконец подорвалась. Села, всё ещё крепко цепляясь за истерзанный труп, но теперь наконец метнула в Мефиса взгляд. Злобный. — Ты никогда не узнаешь, что таится за ней!       Она утёрла слёзы.       — Не сдамся! Аслан не для того жизнь отдал!       Что ж, раз ей мало и этого…       — Пора вести невесту на свадьбу.       Посол обернулся к только что подоспевшему будущему султану.       — Нет! Не смейте, я его не оставлю!       Упрямицу с трудом оттянули от почившего воина. Поволокли обратно к арене. Мефис шёл следом, уже ощущая на языке вкус победы.       Ещё немного. Ещё немного, и она не выдержит.       Старый ублюдок Явуз грубо дёрнул будущую жену за руку, отчего почему-то захотелось уничтожить его на месте, но нет, то было слишком рано, то на потом. Из уст другого жухлого старика полились монотонные речи. Мефис не вникал в их значение, не сводя глаз с бледной, словно полотно, девушки. Лицо казалось кукольным, стеклянным, пустым. Ей было всё равно на золото, осыпающее её тело, на окружающих людей. Она словно уже была мёртвой. Снова.       В душе вновь разверзнулась ярость, старые чувства захлестнули вновь!       Скажи «да»! Скажи, скажи же!       Неужели так нравится гореть в этом Аду?       Неужели это лучше, чем отдать душу ему?       Дальше Мефис вновь запомнил урывками. Крики старой няньки и очередная непрошенная грубость жениха, чёрт бы его побрал. Мгновение — и вот она бежит по залитой утренними лучами арене, и силуэт её становится размытым, мутным, отдаляясь всё дальше, прочь.       Евлалия имела привычку вот так упорхнуть от него с рассветом по своим мирским делам.       Только куда теперь ей бежать?       Бесцветные слабые глаза могли лишь разглядеть, как она поднесла руку к лицу. Ещё мгновение. Забурлившее кровью тело свалилось в песок.       Она бежала не куда-то. Она бежала от него. Снова.       Глупая, неразумная.

***

      Тёмные ветвистые деревья тянули свои скрюченные ветки к тому, что можно было бы назвать небом, если бы этот лес принадлежал человеческому миру. Их корни грубо торчали из земли, словно пытаясь вырваться. Если приглядеться, в стволах, скрытых в тени листвы, можно было различить ноющие в агонии лица, деревенеющие на глазах. Мефису это было без надобности, до его ушей и без того доносились бесконечные жалобные стоны и треск. Сначала костей, потом веток. По стволам жирными струйками стекала кровь, питая землю, отчего деревья только сильнее стремились ввысь. Кто-то из тех, кто был ещё в состоянии видеть и говорить, протянул к мытарю свои руки-ветки.       — Помоги! Помоги!!!       Мефис сломал тонкую палку и вмиг об этом пожалел, над ухом раздался очередной пронизывающий слух крик. В тени деревьев ему бы стоило смотреть под ноги, но полуслепые глаза яростно бороздили спутанные лесные тропы, которых, впрочем, здесь было немного — гости в Лес Самоубийц обычно не захаживают.       Где-то здесь должна быть она. И ему нужно поторопиться, ведь кто знает, как скоро её ноги врастут в землю корнями, навсегда приговорив столь ценную душу к распаду.       Над головой послышался взмах крыльев, и вдруг на соседнюю ветку с грохотом приземлилась огромная птичья туша. Большая уродливая человеческая голова выглядела на ней смешно.       — Что позабыл мытарь в чужих владениях? — зубастый рот двигался будто сам по себе, а большие безумные глаза, казалось, глядят в разные стороны.       — Лазурная душа, — коротко отчеканил он. — Должна быть здесь. Где?       — О-хо-хо, ну почем знать? — по губам гарпии стекала кровь. Она извернулась, вытянув шею и приподняв крылья, изучая незваного гостя. — Лес такой большой, может и запропастилась где такая.       Мефис не растерялся — выбросил руку вперёд и крепко схватил летающую тварь за шею. Та трепыхалась, как пойманная охотником неповоротливая утка, истошно вереща. Но ему было всё равно.       — Где?! — повторил он, встряхнув пернатое тело. — Я оторву тебе голову! Где, спрашиваю?!       Подобие птицы, теряя силы, заскрипело гнусавым голосом:       — Не… Знаю… Не было таких…       — Врёшь!       — Спро…си… Любого, мытарь… — большие жёлтые глаза закатились, и Мефис, потеряв интерес, бросил её на окровавленную землю.       Лишь побродив сполна он понял, что гарпия не лгала. Чертыхаясь и брезгливо отряхиваясь, вновь поспешил в людской мир. Там во всю уже готовились к погребению, потому пришлось действовать быстро. И пока огонь пожирал тюрбе, а новые должники мытаря в лице шехзаде и валашского принца выясняли отношения меж собой, Мефис подхватил бездыханное тело на руки и помчался прочь со всех ног, оставляя за собой лишь пламя. Сердце бешено билось о грудную клетку, пока в ушах звучал треск пожара, но лёгкая, столь хорошо знакомая ему девушка, зажатая в руках, придавала сил.       Он победил.       Карета умчалась из дворца в ночную мглу. Сидя на узком сидении, Мефис положил её голову к себе на колени, пронзая бледное лицо мутными глазами. Сердце не билось, а губы были такими же синими, какими он запомнил их в тот злополучный вечер.       Она бесконечно бежала от него. Бежала, даже когда он был с ней честен, когда правда пытался спасти! Нет, теперь бежать ей больше будет некуда! Он спрячет её ото всех и получит то, что было нужно было получить с самого начала!       А не вестись на слова о любви!       Он будет мучить, истязать её тело, столь знакомое ему. Он знал, как сделать ей больно, как заставить исходиться в агонии. Знал и собирался мстить, мстить за упущенный шанс предстать перед Ним, за столетия сожалений!       И за ложь.       И не было больше сожалений. Не было их.       Не было!       Не было! Не было, не было, не было!!!       Послышался стук и треск — несколько стрел вонзились в деревянные стенки. Карета, ведомая до этого тёмными силами, вдруг с грохотом повалилась на бок, под полом послышался хруст колёс. Мефис покрепче сжал девушку в своих объятиях, пока корпус несло дальше по рыхлой земле. Лишь когда перевёрнутая карета наконец встала на месте, осмелился отпустить. Скрепя от злости зубами, выбрался через окно, напрягая слабые глаза. Люди султана, неужели прознали? Быть того не может, должны быть слишком заняты внезапным пожаром.       Однако, чуть поодаль замерла иссохшаяся фигура. Мефис его узнал даже издалека — чёртов старик со свадьбы! Это он дал ей проклятое зелье!       — Мерзкая падаль! — завопил он, выпрыгнув из кареты. — Как смеешь ты теперь появляться передо мной? Думаешь, хватит сил устоять?!       Но скрытый в плащах силуэт не двинулся с места. Обезумевший от злости мытарь двинулся на старика, готовясь порвать его в клочья. Это всё он! Если бы только не его замыслы, её душа уже бы-       В голову пришёлся какой-то странный удар, Мефис почувствовал, как приземлился на спину. Тело словно окаменело, но озлобленное нутро рвалось наружу. Колдун же навис над ним, глядя пустыми кровавыми глазницами сквозь прорези маски. Напрягся, но резко отпрянул.       — Что же это…       — Нет, старик, душу разглядывать не позволю! — сейчас Мефис имел лишь власть над своими разодранными губами.       — Нет, — ответил ему сухой голос. — Не простая ты нечисть, вижу. Не знаю кто, но… Не прост.       — Я знаю и без тебя! — он рассмеялся самодовольно. — Твои оковы вот-вот спадут, и что ты тогда собира-       Глаза, что он всё время сжимал в своих руках, коснулись железной маски. Что-то вокруг переменилось.       — Мефис!       Солнечный свет бил по глазам. Мытарь с трудом разлепил тяжёлые смятые веки, щурясь от ярких лучей. Перед мутным взором всё плыло пуще прежнего.       — Ты уснул под открытым солнцем! Хочешь, чтобы тебе стало хуже?       Он с трудом сел на траву, глядя на возвышающуюся перед ним фигуру. Синий подол цеплялся за зелень под ногами.       — Ну же, с кем я говорю! — тонкие руки потянули его в тень. Мефис, на вставая, заполз под крышу мастерской.       — Мне снился сон.       Почему-то голос его был совсем уж осипшим.       — Что за сон? — Евлалия присела рядом.       Голубые глаза натужно моргнули и замерли на круглом лице. Мефис только поэтому и любил солнце — лишь в его лучах мог видеть её столь чётко.       Мысли вернулись к вопросу. Мытарь устало поморщился.       — Дурной, — лишь буркнул он, пытаясь вспомнить ускользающие сновидение, но оно растворялось словно в дыму.       — Днём всегда одна дурь снится, — на что девушка лишь отмахнулась. Поднялась, выправив ткани платья. — Я на сегодня закончила, пойдём?       Он снова поднял на неё глаза. Когда солнце путалось в её волосах, ему всегда казалось, что они светятся. Вдруг удивился своим мыслям, но виду, что что-то взволновало сердце, не подал. Тяжко поднялся.       — Мне уже любопытно увидеть своё лицо на твоём холсте, — и это было правдой. Евлалия ткнула его в бок локтем.       — Нет, рано ещё. Работы ещё много, поэтому даже не думай подглядывать!       На ум пришла колкость:       — Я, право, пытался, но издали мне на твоём холсте мерещится ёж.       Она почему-то рассмеялась.       Интересно, почему?       Он ведь создал ей столько бед. Обрёк на отчаяние, отдав за самую последнюю тварь во дворце, а она смеётся. Заставил выпить яд. И теперь будет терзать и мучить, пока не получит душу. А ей смешно.       Может, она смеётся над ним?       Мефис вновь разлепил глаза. Солнце и правда било, но сквозь прорезь маски не столь сильно. Вновь с трудом поднялся, чувствуя непривычно тяжёлое тело. Утренние лучи играли и переливались на серебряных стяжках одеяния.       Погодите.       Солнце? Утренние лучи?       Мытарь вскочил и помчался к карте. Заглянул через окно во внутрь — пусто. Глаза налились кровью.       Проклятье!       После этого началась долгая и беспощадная погоня, что привела его со временем в Грецию. Там, на заснеженном холме, высился гигантский божий дом, чёрт бы его побрал. Хитрый увалень Искандер и его старый колдун-прихвостень всё же его обошли, и вот теперь она была укрыта здесь, да под такой защитой, какую во всём мире, пожалуй, ещё поискать. Мефис пнул пушистый снег. Затем ещё раз, затем ещё и ещё. Проклятье! Пропади они все пропадом! Ублюдки! Чёртовы светлые твари!       Мытарь обогнул монастырь по меньшей мере раз пятьдесят. Отчаявшись наконец совсем, сел на снег и стал думать. Крупные лёгкие хлопья падали на чёрный капюшон. У него, конечно, было в запасе целых десять лет, вот только что теперь, просидеть их все здесь, ожидая чуда? Может ещё землянку соорудить поблизости, чтоб, ну, укорениться с концами?       Ну он же не может провести здесь все десять лет, право слово!       Когда первые эмоции наконец схлынули, Мефис задался куда более верными вопросами. Как выманить наружу бездыханное тело? Или пробраться внутрь, разрушить столь мощную защиту?       И как не дать ей скоропостижно умереть?       И что делать, если срок договора иссякнет прежде?       Просто убить её?       Снова позволить ускользнуть?       Своими руками, которыми когда-то хотел спасти?       Которыми хочет преподнести её Верховному?       Что ж, поразмышлять время есть.

***

      Клетка.       Клетка была всем, что он видел перед собой последнее время. Изучил мутным взглядом каждую царапину, каждую вмятину на железных прутьях.       Сегодня, однако, пришло время освободиться. Предстоял суд.       Подумать только, как всё повернулось! Загнанный до этого в угол валашский принц остался столь недоволен исходом сделки и поднял откуда не возьмись невиданной силой такой переполох, какого тёмный мир от своего слуги не получал, наверное, никогда. Откуда вообще в нём столько чёртовой тьмы он и сам не знал. Да, намудрил слегка, но мальчик того сам желал без памяти. И что теперь за это, судить его? Того, кто без устали девятьсот двадцать шесть лет выполнял свою работу? Подумать только! Нет, он был уверен, всё решится в его пользу, иначе не могло и быть.       Четыре верховных адитума восседали по центру зала, но столь высоко, что Мефис, даже задрав голову, разглядеть их никак не мог. Всё так и не дано было презренному мытарю лицезреть высших. До него лишь доносились их старческие голоса. Зал полнился ещё много какой разной нечистью, заглянувших на суд из страха, любопытства или простого желания поглазеть на виновника торжества. Не на него, на проклятого Дракулу. Тот стоял сзади и пронзал его взглядом, Мефис это чуял. По обнаженной ободранной коже пробежал холод. То не от страха, просто его и правда почему-то морозило.       — Давайте ещё раз внимательно прочтём договор.       О, они читают его уже раз шестой и всё никак не найдут к чему придраться.       — Читайте сколько угодно, господа верховные адитумы, — Мефис отчаянно старался сохранять уважение в голосе, но сидя в клетке это не очень получилось. — Влад получил то, о чём мы договорились. Конкретных сроков указано не было.       — Подсудимый, молчите, когда Вас не спрашивают, — буркнул голос кого-то из секретарей. Мытарь был больше не в силах терпеть.       — А когда меня спросят? Я сотни лет работаю здесь, припомните за мной хоть одно нарушение договора!       — Тебе было сказано помалкивать! — теперь на него рычал один из адитумов. Кто именно Мефис не знал. — Уважаемые господа, продолжаем.       В зале повисла неловкая тишина. Сердце уже начинало предательски барабанить в ушах.       Они ведь примут правильное решение? Почем им какой-то должник, верно? То ли дело Мефис, который у них на службе уже…       — Предполагаю, в договоре всё же есть нарушение.       Зал охнул. Мефис поднял глаза ввысь.       — Что?!       — Расторжение договора, — начал уже другой адитум. — Предполагает наличие третьей стороны в живых.       — А ты, Мефис, её убил.       Ч-что…?       Что за бред?!       По залу прокатились одобрительный возгласы, прикрытые лестью из страха.       — Верно, верно!       — Верховный адитум прав!       — Господин Влад иначе не может расторгнуть договор!       — Да что за чушь такая?! — Мефис подскочил, и клетка его пошатнулась. — У него было время на расторжение договора! Кто виноват, что он им не воспользовался?!       Адитумы, казалось, синхронно замялись. Затем один, что по-тучнее, подумав, заговорил:       — Насколько мне известно, девушка была в беспамятстве. Как бы она смогла признать господина Влада своим другом?       Нутро похолодело. Какой вздор, кто вообще так глубоко копает в договор?!       — Да разве это имеет значение?!       — Имеет.       И только сейчас, в это самое мгновение, к нему пришло осознание. Холодное, холодное настолько, что, казалось, лёд сковывает всё тело.       Всё это не для того, чтобы рассудить.       Всё уже решено.       Нет! Нет-нет, он слишком много работал, чтобы всё кончилось так глупо!       Из-за этой женщины!       — Я мытарь уже девятьсот двадцать шесть лет, — сдерживая ярость, проговорил Мефис, глядя вверх. Туда, где никого не видел. — Вы кому больше верите? Мне? Или тому, кто тёмный без году неделя?!       Повисло молчание. Долгое, вязкое, тягучее.       И молчание это было ответом. Мефис его уже знал, но страшно боялся услышать.       — Мытарь Мефис приговаривается к заключению в Сонной Пустоши.       Дальше словами адитумов звучали будто из-под стекла.       — На случай, если господин Влад найдет способ расторгнуть свой договор…       — Ко всему прочему, выдвигается дополнительное обвинение по ненадлежащему использованию тёмного клейма…       — За создание столь мощной тьмы также выдвигается дополнительное обвинение…        — Если у присутствующих в зале есть возражения…       Он орал и метался, пока его волокли по каменной брусчатке в темницу. Бился ногами об пол и глох от своего же крика. Цеплялся за решётки, от которых его сдирали вместе с кожей ладоней.       — Ненавижу!!! Ненавижу!!!       Кого?       А всех. Вообще всех.       Этого валашского придурка, каких ещё поискать! Надо ж было так уверовать в слова того, кто свёл подружку в могилу! Нет, он правда верил, что Мефис сотворит ему Божье чудо? Он — тьма, разве не ясно?! Что ж, теперь этот напыщенный индюк наверняка чувствует себя отмщенным, только вот не видать ему свободы от тёмных сил! Пусть пожирает его до костей эта страшная тьма, чёрт её разберёт откуда она вообще!       Но больше всего он ненавидел её.       За то, что опять умерла.       И неважно, что это он её убил.       Кандалы заковали изодранные тощие руки. Вопль.       Какая разница, когда теперь его пронзает страшная адская боль?       Кстати, так похожая на огонь.