Дьявол

      Оранжевая гладь рвалась из окон, закатный свет играл на цветных стеклах бутылок, разбросанных по белому кафелю. От того он казался вовсе не белым, переливался всеми возможными цветами, бросая отсвет на стены и потолок. В воздухе стыл стойкий запах выпивки, только какой точно Мефис не знал, не обращал внимания. Просто пил, не чувствуя вкуса.       Так было проще.       Голова пухла и тяжелела с каждым глотком обжигающей горло жидкости. В ушах билась какая-то дурацкая бодрая песня — то было радио, которое он в какой-то момент, похоже, включил (всплывали привычки Эвана). Раздражала она по страшному, но собраться и встать дабы прекратить это безобразие мытарь не мог, был слишком пьян. Сил и сознания оставалось лишь на то чтобы продолжать сидеть на полу и опустошать собираемую до этого бывшим хозяином жилища коллекцию спиртного. И думать.       Много.       Бутылка неприятно звякнула об плитку. Запрокинув голову и коснувшись затылком мягкого подлокотника кресла, мытарь тяжело вздохнул. Ему понадобилось уйма усилий чтобы привести этих двоих в ялы. Всё время он ехал, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида, не смотреть на неё. Но проклятый взор так и рвался к столь ненавистной девушке.       Евлалия. Лайя Бёрнелл. Причина всех его несчастий.       И ключ ко всему.       Но эта улыбка так сбивала с толку.       Проклятая женщина! Как смеет она так смотреть на него?! Улыбаться?!       Как смеет она… Как смеет…       Быть такой!       И быть вообще!       — Вот… же…       Пьяный язык заплетался.       — Вот… же… ду…ра…       А мысли путались. Что он там дальше хотел сказать? Всё ещё звучавшая по радио ритмичная музыка никак не давала собраться. К чему сейчас этот задор?! Поддеть его?! Чёртово дурацкое радио, да как оно вообще смеет! Собравшись с силами, Мефис потянулся за близлежащей пустой бутылкой. Замахнулся с трудом, бросил. Разлетевшись крошечными цветными осколками, она с треском ударила в стену. Мимо.       — Твою… ма-а-ать!!!       Сорвавшийся на крик утробный сдавленный рык никак ситуации не помог. Мужской голос, надрываясь, всё ещё продолжал исполнять свой ужас из крохотного устройства. Мефис было запустил в полет ещё одну бутылку, только та не долетела до цели и близко, разбилась уже об пол. Больше не найдя в себе сил бороться с проклятым веянием современности, мытарь распластался по полу, отчаянно стараясь игнорировать назойливую песню. Потолок теперь был усыпан отсветом пёстрых осколков. Помутневший взгляд старался зацепиться за один из них, но то и дело путался, пока голова вновь заходилась в непрошенных мыслях. И в мыслях этих была она.       Это было ни с чем не сравнимо. Нутро не холодело так даже тогда, когда Мефис увидел это до страшного знакомое лицо на портрете. Том самом, из подземелья. Он тогда глядел в аккуратно вырисованные глаза и не испытывал совершенно ничего. Отчуждение, холод — вот что наполняло его сердце. Больше не трогали эти бездонные очи, даже когда он разрывал в клочья холст. Но стоило столкнуться с ними вновь, вживую…       И всё.       Глаза эти, к слову, были не чёрными, как Мефис всегда считал. В свете дня в них виделся едва заметный карий отблеск, глубокий, какого-то шоколадного оттенка. Раньше он его не замечал, не позволяло слабое зрение.       Обессиленное до этого тело заметалось по полу в порыве ярости. Нет, что за вздор, какие чёртовы глаза?! Почему он снова мыслит об этом?! Не бывать тому! Это собачья чушь, бред сумасшедшего пленника! Верно, здраво мыслить мешает помутившийся после Сонной Пустоши разум! Здесь нет чувств, нет, он поглотил их, растоптал, уничтожил ещё шестьсот лет назад! Нет их!       — Нет!       Из горла вырвался приглушённый хрип. Мытарь поднял почти опустевшую бутылку, вновь хлебнул, заставляя гнев схлынуть. На кону стоит слишком многое, чтобы сейчас исходиться в безумстве и старых волнениях. Нужно думать о деле.       — Верно… Верно, о деле…       Только он достоин занять место Истинного Властителя Миров! Дьявол того не заслужил, оказался ничтожен и низмен, так почему бы не занять его место? Кому, как не ему, Мефису, суждено соткать новый, правильный мир? Кому, как не ему, тому, кто мыслил глубже прочих об этом!       И какой-то женщине этим высшем стремлениям не помешать. Не помешать…       Идиотская песня прекращаться всё это время никак не хотела, но с ней вдруг смешалась другая, уже знакомая. Телефонный звонок. Мытарь с трудом достал телефон, поднял трубку не глядя (это уже входило в его привычку).       — Да.       — Эван Хадзис? Здравствуйте, вас беспокоят из министерства культуры Греции, насчёт интересующей Вас картины…       Мефис тут же подскочил с места. Ему вдруг показалось, что даже голова прояснилась, но то было лишь мимолётное чувство. Преодолев головокружение, он торопливо сел, подавляя в своём голосе хрипоту.       — Слушаю.

***

      Первый этап межкультурного Стамбульского форума проходил в крепости Румели аккурат к закату и начинался донельзя нудно. В начале вечера Мефис без всякого удовольствия принял на себя роль организатора и ещё какое-то время с приторным энтузиазмом распинался об искусстве перед журналистами и другими чопорными гостями, благо, знаний об этом у Эвана хватало. Дожидался основных гостей он с нетерпением и тревогой, хоть того и не признавал. После той жуткой пьянки, едва ли стоило ему прийти в себя, дал себе слово, что больше не единого волнения не выкажет, потому отрицал его всеми силами, хотя от всюду расставленных свечей бросало в дрожь (свечи, к слову, были идеей уже покойного Эвана, поганец поднагадил даже с того света). Отрицал Мефис, кстати, и то, что от моральной тряски его страшно тянуло выпить, поэтому свой побег к столикам с напитками объяснил себе занудством прессы и жаждой. Острый взор мимоходом зацепился за знакомую фигуру, облачённую в никогда не шедший ей чёрный цвет. Вспыхнув мгновенно от волнения, Мефис попытался натянуть улыбку и приветливо кивнул девушке, про себя тихо надеясь, что эти всё и ограничится. Но она неожиданно, шепнув что-то своему сопровождающему (Лео Нолана он заметил лишь сейчас), поспешила к нему.       Дьявол, ну за что ему всё это?!       — Рад видеть. Хотите что-нибудь выпить?       Ничего другого, кроме как в очередной раз с трудом выказать вежливость, не оставалось. Схватив по бокалу, он протянул девушке один из них, стараясь заставить себя смотреть на неё. Нет, сегодня никаких чёртовых дрожащих рук и трепещущего сердца! Это всё игры изувеченного рассудка!       Она взяла бокал, слегка касаясь мизинцем его ладони. Мефис вздрогнул едва ли заметно, но испытание выдержал. Подавляя всякое столь непрошенное волнение, тут же перешёл к главному:       — Коллега сказал, Вы согласилась реставрировать их фамильную картину.       Верно, это единственное, что должно его интересовать. Девушка кивнула.       — Да. Вам тоже о ней известно?       — И больше, чем Эзелю…       Мытарь принялся повествовать о том, что, собственно, было правдой — Эван действительно требовал честной проверки турецкого достояния, отчего и сцепился в управляющим дома Сойданов. Солгать пришлось лишь об осведомленности юного искусствоведа, тот действительно был не в курсе всего, но лишь потому что Эван всё то время говорил уже не с ним. Принципиального гада волновала лишь честность проверки, деньги или честь столь уважаемой семейки ему были по боку. Перед глазами вдруг всплыл хитрый, ухмыляющийся взгляд чиновника, но Мефис его тут же прогнал, стараясь не выдавать своего раздражения. Упёртый наглец был сам виноват в своей смерти. Что было важнее, так это то, что замыслы Эвана невероятно шли Мефису на руку.       — Несмотря на случившееся, я не отменил своего требования. Сойданы должны ровно через неделю предоставить нам картину.       Он отпил из бокала, про себя улыбаясь.       — И, если к тому времени она не будет целой и невредимой, разразится огромный скандал, — с губ невольно слетели ехидства. — Уважаемая семья Сойдан нарушила обязательства, не уберегла доверенный ей шедевр! Это очень сильно ударит по их репутации и статусу.       Девушка задумчиво опустила взгляд.       — Поэтому они меня наняли, и так срочно…       Мефис сдерживал рвущееся наружу злорадство. Юная госпожа как всегда считала, что вновь помогает кому-то своим усердием, но на этот раз Мефис был тем, чьей воле она, сама того не зная, следовала. Именно он привёл её сюда, только вот к чёртовой матери ему не сдалась эта проклятая картина. Но пусть поспешит, пусть скорее вспомнит всё про своих любимых дружков, пусть произнесёт слова, что откроют ему дверь к печати, и тогда…       Он потянулся к столику, что стоял у неё за спиной, приблизившись тем самым к её лицу. Большие тёмные глаза посмотрели с удивлением и некой тенью укора, но его это не зацепило. Взгляд упал на роскошное декольте, обрамлённое золотой вышивкой. В голове словно хотели бы вспыхнуть былые воспоминания, но Мефис подавил их, едва им стоило мелькнуть. Бренное тело, скольким бы прекрасным оно ни было, значения не имело никакого, куда более важной являлась крохотная сияющая душа, трепещущая в нём. Его шанс.       — Кмх…       Он поймал на себе молчаливый испепеляющий взгляд. Улыбнулся вежливо и безобидно.       — Думал, там соринка. Но нет, показалось.       Искренняя и самодовольная усмешка воссияла на его лице. Весьма удовлетворенный неловкой ситуацией, он выпрямился. Со случайно задетого всё ещё непривычно широкими плечами столика упала одна из свеч, которые он с трудом всё это время старался не замечать. Скатерть вспыхнула, яркое пламя окатило струящуюся белоснежную гладь.       Весь мир вдруг резко померк.       А в глазах застыл огонь.       Кровь схлынула куда-то в желудок. Лицо, казалось, снова обдало пожаром, а к горлу поступила та самая жуткая паника. Захотелось бежать, но ослабленные ноги чуть подкосились и застыли словно бы камнем.       Как, как спастись?!       Страх нарастал с силой, гудящее сердце билось с болью. В попытке скрыться он закрыл лицо дрожащими руками, чувствуя, как разум снова расплывается, как кожу сжирает пламя, а собственный голос снова кричит в агонии знакомые слова:       Ты горишь!       — Эван, всё в порядке?       Звонкий голос, что был когда-то таким родным, вдруг разом вырвал его из нахлынувшего страха, но трясущиеся ладони от лица удалось оторвать с трудом. Тонкие пальцы коснулись края его рукава.       — Всё закончилось, ничего больше не горит!       Страшно знакомые глаза глядели с некой тревогой. Мефис протяжно выдохнул, ощущая, как ужас покидает тело. Огня действительно больше не было.       — Да, я в порядке.       Мытарь даже не узнал свой голос, к которому, казалось, уже привык. Насколько тихим и сдавленным он был. С уст слетело непрошенное:       — Просто дурные воспоминания…       Ему понадобилось ещё какое-то количество глубоких вдохов чтобы прийти в себя. Под обеспокоенным взором девушки, который с каждой секундной смущал лишь больше, мытарь как можно скорее натянул на себя былую уверенность. Поспешно бросил:       — Спасибо за компанию, мисс Лайя. Мне пора к Эзелю.       И, не говоря больше ни слова, пошёл обратно к назойливым журналистам, чувствуя устремлённый в спину удивлённый взгляд.       Далее сие мероприятие проходило куда более весело. Первым на сцену вышел Дракула собственный персоной, и его присутствие, что удивительно, Мефиса не злило, даже наоборот. Хоть и тот был виновником его мучительного заключения, мытарь свято уверовал, что то было не зря, в конце концов, кто бы ещё подошёл на роль Дракона, носителя глубочайшей тьмы? Других вариантов было немного, и если и были, то все они появились благодаря валашскому господарю, поэтому чёрт с ним. Опытного скупщика иллюзиями было не провести, поэтому Мефис имел удовольствие наблюдать, как тёмная тварь отчаянно старается быть человеком. К слову, тем же занимался и господин Стамбул, который, выкрав возможность ходить, наконец, своими ногами, явился несколько позже. Разумеется, эти двое пафосно сцепились, но это лишь забавляло мытаря. Два ведомых олуха не вызывали в нём никакого уважения, а их грозные взгляды шли на потеху. Подумать только, эти наивные идиоты действительно когда-то ему поверили: один продал столь желаемую женщину ради целей, которых, впрочем, он мог достичь и без сделки, другой же внемлил речам того, кто стал причиной её, как все тогда думали, смерти. Вот кретины. А ведь она не принадлежала никому из них! Никому.       Кроме него когда-то. Но былое уже неважно.       Вот и сейчас, только поглядите них. Устроили спор прямо посреди культурного мероприятия, в котором она была лишь трофеем. Товаром, что можно выторговать у соперника. И ведь оба считают, что ценят её больше жизни! Как же потешно.       — Господа, у нас культурный форум, — Мефис не мог удержать себя от того, чтобы не вмешаться. — И разногласия можно решать, почему нет? Но тоже культурно.       Что ж, раз уж она приз, то пусть же достанется победителю. Хитрая, чуть снисходительная улыбка растеклась на его лице.       — Вот, например, за партией шахмат. Сыграете?       Он был готов поставить всё на то, что эти два идиота согласятся не задумываясь.       — Кто одержит победу, у того и будет жить столь желанная особа…       То и произошло. Ни минуты не думая о разумности этой затеи, оба охотно согласились, продолжая удивлять Мефиса своей ведомостью.       — Лайя, если тебе это неприятно, мы остановим их. Только скажи мне.       До его ушей донёсся знакомый чуть басистый голос. Лео Нолан чуть склонился к своей спутнице, обеспокоенно глядя на неё. Мытарь мельком смерил его взглядом. Конечно, защитник. Единственный, кто думает о её чувствах.       Он вдруг удивился своим же мыслям. Что это за бред только что мелькнул у него в голове?       — Да нет… Я хочу знать, чем это закончится.       Лица коснулся холодный взгляд тёмных глаз. Мефис было вздрогнул от того, насколько он был холодным, но быстро себя одёрнул. Он мог представить, что думает она о его провокации, но его это больше никак не трогало. Ему наплевать на её чувства и мысли. Она лишь его инструмент, лишь ключ к заветному могуществу, к новому миру, который будет жить под его именем. Стоит ей выполнить свою задачу, как Мефис избавится от неё на месте, потому что больше в ней не будет надобности.       И потому что она этого заслуживает.       Победная улыбка озарило лицо скрытого под маской человека монстра, Фатих же злостно прорычал себе под нос что-то недовольное. Но девушку эта победа не устроила. Мефис знал — её бы не устроила ничья победа. Встретив её взгляд, Влад Дракула тут же стушевался.       — Мне просто было интересно, когда Вы остановитесь. Когда остановиться ты.       В притихшем голосе звучала разочарование, но своих чувств она не озвучила.       — Я сниму гостиницу. Лео, ты со мной?       Девушка поспешила к выходу прежде, чем рыжий юноша успел её догнать. Пройдя мимо фигуры мытаря, она бросила хмуро посмотрела него.       — А Вам, Эван, стоило бы меньше провоцировать людей.       Под ребрами неприятно кольнуло. Он не сдержался:       — Провоцировать? Мисс Лайя, у каждого из них была возможность отказаться. Я не заставлял их. Просто предложил. Но кто мы мог подумать, что они согласятся, правда?       Но девушку эти слова вовсе не впечатлили. Она промолчала, и тишина эта стала ответом.       Мефис вдруг похолодел, ощущая, как скребётся в груди что-то противное, мерзкое, гадкое.       Похожее на чувство вины.       Это что, выходит, ему не плевать?       Но сделать вывод он не успел, девушка отправилась на выход, а её защитник, разумеется, поспешил за ней. Мефису же оставалось только смотреть ей вслед.       Как всегда.

***

      Адитум Окулус был невероятным простофилей для своей должности. Именно из-за своей нерасторопности он и погиб, случайно столкнувшись с мытарем ещё в теле такого же именитого коллеги. Тому же новая личина требовалось срочно, поэтому у тучного старика не было и шанса. Помнится, Мефис ранее жаловался на старческое тело Прокула, только тогда он даже не думал, что будет по нему даже немного скучать. Большая неповоротливая туша Окулуса была в разы хуже, дышать и двигаться в ней было пыткой. Забавляло в этой ситуации лишь странное открытие: скелет, обтянутый кожей и вздувшийся покрытый наростами полутруп — таковы они, адитумы, высшие умы тёмного мира. Не так он их себе представлял в должности мытаря. Но вот теперь снова приходилось терпеть мерзкое тело одного из них, впрочем, то было ненадолго, ведь план его протекал идеально.       Оставалась лишь одна крохотная проблема. Крепежей для человеческих тел, на которых полагалось их хранить, у Окулуса не было и вовсе. Казалось, его нога вообще никогда не ступала на грешную землю, чего не скажешь про Прокула: у того хоть и не было ни одного тела в запасе, зато было место для их хранения. Поэтому Мефису приходилось нет-нет да наведываться в уже не принадлежащие ему покои, выискивать момент, когда там не будет их нового хозяина. Вот и сейчас, подгадав время, он распахнул дверь. Но, видимо, подгадал плохо, и потому застал неожиданную, пристранную для себя картину.       Некогда его женщина в костюме местной служанки обнимает новоиспечённого адитума! Обнимает! Она, конечно, успела отдёрнуть руки, но он всё видел! И пусть её лица и не видно из-под тёмной вуали, разумеется, он её узнал! Это изящное тело было слишком хорошо ему знакомо! Да он других то и не познал за сотни лет! Дьявол, о чём он думает сейчас, в этой глупой ситуации?! Что вообще она, эта ситуация, значит?!       — Адитум Окулус?       — Адитум Ноэ!       Мефис совершенно растерялся, но виду пытался не подавать.       — Как это понимать? Служанка купальни в Вашей обители и-и… Трогает Вас?       Получалось плохо. Стараясь придать себе грозности, он насупился, делая вид, что его волнует совсем иное:       — Вы пренебрегли иерархией, приняв у себя низшую. Для каких целей? — слова полились сами собой. — Напомню, адитум обязан всё своё время и силы посвящать раздумьям о делах наивысшего значения!       Верно, обязан, так какого чёрта он делает?       Нет, какого чёрта делает она?! Этот гад чуть её не убил там, в Румынии! И хоть бы что, посмотрите только, никаких обид, даже наоборот! А ему стоило только раз дураков поддеть — тут же грозный взор!       Стараясь не смотреть на неё (чего не получалось), он бросил ей, не выходя из глупой роли:       — Отвечай, несчастная, зачем ты здесь? Как посмела дотронуться до господина?       Девушка, чуть помедлив в раздумьях, вымолвила уверенно:       — Я пришла… Делать массаж плеч, чтобы адитуму лучше думалось.       Ха?       — Мас-с-саж плеч…?       Мефис едва ли не потерял дар речи. Открыл рот, чтобы произнести ещё что-то, да так и завис в свои мыслях.       Нет-нет-нет, не может быть, чтобы между этими двумя что-то было!       Или может…?       Как он вообще упустил этот момент?! Когда всё это… Началось между ними?!       Локид же на её слова активно закивал.       — Да. Снимает напряжение, помогает сосредоточиться. Это не какая-то блаж… Всё для того, чтобы бесценный ум адитума работал лучше на благо миров!       На косом лице нарисовалась едва различимая усмешка.       — Хотите, Анна и Вас помассирует?       Нет, он всё не так понял…       Похоже, что эти двое… Просто потешаются над ним!       Шутки над своей персоной Мефис терпеть не мог, но от нового осознание пришло странное облегчение. Теперь он посмотрел на девушку уже спокойнее. Решил подыграть.       — Думаете… Стоит попробовать? — произнес мытарь крайне задумчиво.       — Конечно! — демон его поддержал. — Ваша продуктивность сразу поднимется!       Девушка же тем временем явно исходилась в ужасе. Такой поворот событий в её планы не входил. Теперь ситуацией наслаждался уже Мефис.       — Если это произойдет, продуктивность может пострадать у Вас, адитум Ноэ, — но от колкости она всё равно не удержалась. — И не только она.       — Эм-м, да. Не стоит перегружать ценных сотрудниц, — юному адитуму всё же пришлось капитулировать. — Массаж будет не сегодня. Я пришлю к Вам Анну завтра. Или Симону…       Ну уж нет, пусть изворачиваются и дальше!       — Анну! — Мефис вдруг понял, что произнёс выдуманное имя громче нужного. — У неё ведь опыт и Ваши рекомендации. Пришлите именно её.       Довольный выходкой, он сам не заметил, как улыбнулся ей (почему-то) и ушёл. Вспомнил, зачем приходил только тогда, когда за ним закрылась дверь.       Некоторое время он её и правда потом ждал. А вдруг придёт…

***

      Набережная Ускюдар стала вторым местом для проведения форума. На этот раз обошлось без проклятых свечей, но вот надоедливой прессы было не меньше, чёрт бы их побрал. Мефис оказался в действительности втянут по уши в организацию всего этого мероприятия, что злило невероятно, но в то же время было необходимо. Поддерживать образ всё же было нужно, как-никак.       Особая гостья на этот раз прибыла в белом. Нахлынули воспоминания: алый рассвет, площадь и песок под её ногами, что уносили её куда-то вдаль. А затем бездыханное тело, лежащее на земле и бурлившее кровью. Тогда он впервые видел её в этом цвете.       Тогда он думал, что она снова вздумала умереть у него на глазах.       — Прекрасная выставка, благодарю за вечер.       Она улыбнулась, когда организаторы подошли к ней.       — Вы здесь, а значит для меня он уже удался.       Мефис еле удержал себя от тяжёлого вздоха. До чего же Эзель был приторно вежливым и нудным, терпеть его долго было просто невозможно. Общество Эвана обходилось его нервам куда проще, но мытарь эти мысли гнал — того уже нет в живых и чёрт с ним.       — Надеюсь, сегодня обойдётся без дуэлей за Вашу персону, Мисс Лайя, — Мефис постарался не подходить на своего якобы друга, поэтому держался культурно, но чуть более беззаботно. Внезапно его обдал холодный, всё ещё сердитый взгляд тёмных глаз, и от него нутро неприятно сжалось.       — Только если Вы не подадите никому идею снова сыграть на меня.       Она больше не удостоила его и словом, поспешив к своим дружкам. Мытарю оставалось лишь наблюдать за её вполне милой беседой с Дракулой, в которой никакой обидой и не сквозило. Вот оно, проклятое азурово всепрощение — сначала разноглазый, теперь этот!       А на него снова, выходит, оно не распространяется?!       Внутри всё вспыхнуло от жуткой несправедливости! Снова, снова она выбирает кого угодно, кроме него! Выбирает даже того, кто сыграл на неё, чёрт возьми, в шахматы! В чёртовы шахматы! А Мефис в этом, видите ли, виноват! Надо же!       Ну уж нет! Пускай поразмыслить о разумности своих выводов на досуге! Подгадав момент, когда эта девушка вновь останется одна, он подошёл к ней как когда-то это делал часто раньше — со спины.       — Мисс Лайя, — она слегка вздрогнула, но виду, что испугалась, не подала. Мефис же всё равно решил заметить. — Простите, не хотел Вас пугать.       Это было, разумеется, не так.       — Что Вы, — холодно отозвалась она. — Как бы Вы могли.       Мытарь удержался от ответной колкости. Продолжил весьма учтиво:       — Вы всё ещё расстроены произошедшим? Могу понять Вас.       — Это была плохая идея, Эван, — девушка нахмурилась. — И последствия у неё могли быть… Куда хуже, скажем.       — Могу себе представить, — это было правдой. Что валашский господарь, что великий завоеватель спокойствием не славились. — Но позволю себе повториться — я никого не заставлял. Ваш друг и… Ещё один Ваш друг самостоятельно приняли такое решение.       — Вы знаете, я это прекрасно понимаю, — она вдруг перевела на него взор, который до этого старательно отводила. Прежней холодности в нём больше не было, и сердце разом от того затихло. — Но с ними я разберусь, а Вы… Не обращайте на них никакого внимания.       Ну конечно! Сидеть, сложа руки — лучшее, что Мефис может, по её мнению, делать. То же самое было и тогда. Ну да и плевать. Важнее было другое.       — Что ж, в таком случае, позвольте загладить свою вину перед Вами.       Виноватым он себя, конечно же, не считал. Но идея была не в этом.       — Следующий этап форума будет пестрить знаменитыми картинами. Но среди них будет одна довольно любопытная, — и вот мытарь принялся рассказывать ей невероятную историю. — Как я уже говорил, я родом из Греции и часто имею дела с родиной. Эту картину обнаружили при раскопках в монастыре, и вот уже сотню лет она украшает музей в Афинах. Но мне удалось уговорить коллег одолжить её на время проведения выставки.       Всё это было ложью. По документам она уже некоторое время принадлежит Эвану, то есть Мефису, только вот мисс Бёрнелл об этом знать было необязательно.       — Правда, увидев её, я очень засомневался в разумности этой идеи. Но ради Вас я всё же готов рискнуть.       — Вы уверены? Если она повреждена, то…       В звонком голосе отчетливо ощущалось искренняя озабоченность. Подставной чиновник поспешил успокоить:       — С ней всё в порядке. Беспокоит только немалый возраст. Знаете, она…       На языке закрутилась странные откровения.       — Довольно особенная. И это заметно многим.       Он вздрогнул вдруг от своих же слов. Понял, что, неотрывно глядя в бездонные глаза, только что говорил вовсе не о картине.       Проклятье!       Но вслух оставалось лишь продолжить:       — Искусная работа неизвестного автора, очень старинная картина. Думаю, Вы её оцените по существу.       Нет-нет, гнать прочь дурь из головы! Он вёл к другому!       Во всей этой истории осталась лишь одна загадка, которую ему разгадать так и не удалось.       Что же увидела тогда Евлалия?       Почему назвала его мучеником?       И прежде, чем навсегда перекроить мир, ему бы очень хотелось узнать ответ. А дать его может только она.       — Что ж, хорошо, — девушка улыбнулась ему, но осторожно, вежливо. — Ваши извинения приняты.       — Но Вы ещё не видели картину! — улыбку пришлось вернуть. — Вдруг она Вас не удовлетворит?       — Думаю, это невозможно, — раздался стук каблуков, она шагнула назад, собираясь уходить. — Вашего стремления вполне достаточно. Ещё увидимся.       И снова взгляд вслед, и снова — непрошенные, ненужные чувства, за которые Мефис так сильно себя ненавидел. Которые не хотел признавать.       Сквозь самоненависть и злость мытарю пришлось заставить себя и дальше следовать плану. Он знал, что добрая госпожа конечно же согласится помочь малышке Эльчин избежать встречи с мужем-тираном и потому непременно попросится на корабль. Конечно же, он позволил. После чего сам же оставил её там, в башне, наедине с Фатихом. А затем, спрятавшись получше, наблюдал за разворачивающимся между двумя правителями петушиный боем, центром которого, конечно же, была мисс Бёрнелл. И гнал, гнал от себя дурные мысли, отчаянно убеждая себя в том, что наслаждается её несчастьем.

***

      Организация ещё одного этапа форума в этот раз шла из рук вон плохо: кто-то из местных торговцев сцепился с помощником организаторов, псина одного из студентов утащила реквизит и скрылась в неизвестном направлении, а парочка важных (для форума, не для Мефиса) гостей опаздывало. Но хуже всего было то, что доставку одной из картин задерживали. Разумеется, это был тот самый портрет! Мефис был бы и рад привести его на выставку самолично, но то бы вызвало ненужные вопросы, поэтому пришлось организовывать очередной крохотный спектакль. Который на глазах проваливался из-за чёртовых стамбульских пробок.       — Какие сорок минут?! — орал разъяренный голос в трубку. — Если картины не будет здесь прямо сейчас, я клянусь, парень, ты пожалеешь, что вылез из матери!       На том конце смачно выругались и бросили трубку. Не сдерживая рвущейся наружу злости, мытарь бросил телефон об асфальт.       — Дьявол, может хоть что-то идти нормально в этом проклятом городе?!       Несчастное устройство хоть и треснуло, но удар выдержало, на исполосованном экране всё ещё мелькал сброшенный вызов. Нехотя Мефис всё же поднял мобильник — без этой вещицы в современном мире было никуда. Внезапно кто-то тронул его со спины за плечо, отчего мытарь вздрогнул и, всё ещё полный ярости, развернулся к тому, кто рискнул его сейчас касаться.       — Ну чего ещё?!       Перед ним стояла Дерья, и стояла весьма рассерженная. Скрестив руки на груди, она показывала это всем своим видом.       — Тебя слышно с главного входа, ты чего разорался?       Отношения их были крайне натянутыми. Почивший Эван имел наглость ухаживать за этой особой, отчего после у Мефиса было немало проблем в виде ненужного внимания со стороны коллег к их нетривиальным отношениям. Однажды, правда, эта девушка всё же пригодилась, обеспечив чиновнику алиби в день убийства в подземелье Сойданов. Бездушное тело вполне себе высидело одно нудное свидание, затем же уже Мефис пошёл на попятную в так и не начавшейся близости. С тех пор иметь дело с ней каждый раз приходилось с трудом.       — Слушай, красавица, иди займись делом, не мешай.       У него не было времени на новые разборки с этой девицей. Отмахнувшись небрежно, он поспешил в сторону дальнего въезда на выставочную площадку — туда, куда должны были привести картину.       На очередное общение с журналистами он опоздал и был даже этому рад. Зато теперь его портрет занимал своё почетное место среди других произведений искусства ранней эпохи. Конечно, крохотное полотно с изображением вымученного старика меркло на фоне крупных именитых картин, но Мефис, глядя на издали на него, испытывал странное удовлетворение.       Будто этот портрет, что целую вечность был с ним, наконец-то обрёл своё место.       — Добрый вечер, Эван.       За спиной раздался знакомый голос, и вот второй раз за вечер мытарь вынужден шарахаться от внезапных визитёров. Завидев уже вновь успевшее стать привычный круглое лицо, учтиво улыбнулся:       — Мисс Лайя, рад видеть, — ему хотелось думать, что эти слова были вовсе не искренними. Не получалось. — Уже успели оценить сегодняшние шедевры?       Девушка почему-то прикрыла ладонью рукав своего струящегося бирюзой платья и перевела взгляд на ближайшую из картин. Мефис проследил за ним. Перед глазами зарябили цветные пятна, что сливались в хрупкие, ссохшиеся на холсте фигуры. Переплетённые в объятиях, они казались единым целым, если не приглядываться.       — Да, вот, любуюсь. Не каждый день представляется возможность взглянуть на мировые шедевры, — темный взор всё ещё блуждал по незамысловатым узорам. — Вы проделали большую работу.       — Всё на благо искусства, — мытарь комплимент принял, про себя отмечая, что на самом деле к форуму имеет отношение весьма сомнительное. — Как Вам «Смерть и дева»?       Он указал рукой на полотно, которым оба любовались уже с минуту. Девушка тему поддержала:       — Восхитительно. Такая безнадежность… Сквозит в каждом мазке.       — Согласен. Эгон Шиле — выдающийся автор.       Но думалось, на самом деле, Мефису вовсе о другом.       — Жаль, что столь одаренные художники уходят в таком молодом возрасте.       В очередной сказав не подумав, он прикрыл рот слишком поздно. Девушка посмотрела на него с любопытством, но, похоже, никаких иных мыслей в его словах не уловила. Продолжила о другом:       — Верно, очень жаль… Хочу заметить, как контрастирует это полотно с предыдущим. Поставить их вместе — задумка форума?       Называвший себя Эваном мельком взглянул ей за спину, туда, где расположилась другая, не менее знаменитая картина. В закатном свете ярко сиял золотистый отблеск.       — Ах, «Поцелуй»… Что ж, всё верно.       Мытарь не сразу понял, к чему клонит его собеседница, но мисс Бёрнелл не оставила его в догадках:       — Тогда это потрясающая идея, — её глаза вновь вернулись к картинам. — У неё совершенно иное настроение. «Поцелуй» — словно бы воплощение самой любви и надежды.       Она улыбнулась, но улыбка её вдруг вышла почему-то поразительно грустной.       — Знаете, Эван, если смотреть чуть издалека, может показаться, что одна картина продолжает другую.       — Простите?       — Приглядитесь, — тонкий указательный палец обвёл в воздухе незримый силуэт. — Как похожи образы, но какой в них разный дух.       Голос чуть притих. Как всегда, когда шептал о чем-то сокровенном.       — Сначала им казалось, что они преодолеют всё, но теперь оба опустошены. А начавшаяся когда-то искренняя любовь давно обречена.       Мефис, до этого с напускным интересом разглядывающий цветные полотна, повернулся к девушке и замер.       Затих словно разом весь мир. Как когда-то очень давно, там, на набережной, которую ныне давно разрушило время. Больше нет ни той смотровой, ни маленького дерева, что спрячет в своей тени их тайну, и даже река там больше не течёт, но…       Есть эта девушка.       А может, всё это вовсе неправда? Может, нет никакой второй картины? Про безысходность и разлуку.       Может, есть только любовь? Любовь, и больше ничего?       Какой жалкий, паршивый бред!       Но он так рвался из сердца.       Хватит! Это не может быть правдой! Так долго он убеждал себя в том, что пламя пожгло все ненавистные чувства как когда-то бренную плоть, но теперь, когда она перед ним, когда голова вновь горит прежним, забытым давно огнём…       От былой ненависти не оставалось и следа.       Забывались старые обиды. Казалось, не было сотни лет скитаний и плена, а значит и злости, что он носил в себе с тех самых пор. Что там было за этой девушкой, обман, побег, его наказание? Уставшему разуму на миг всё это показалось шуткой, и он словно снова бы наполнялся чем-то светлым, ярким и давно забытым.       Нет! Нет, того не может быть! Евлалия бежала от него, обрекла на шесть веков мучений!       Обманула его! Ещё тогда, когда впервые коснулась его губ… Обманула!       Но этого словно сейчас было мало…       Нет! Любой, малейший повод! Пусть снова даст себя ненавидеть! Что угодно, и он снова изойдётся в презрении!       Он не сдастся! Никогда больше не сдастся этой лжи!       — Эван, всё хорошо?       — А!       Мефис едва не подскочил на месте, когда девушка коснулась его рукава. Видимо, столь долго смотрел. Проклятье.       — Простите, загрузила Вас своими размышлениями, — ей, похоже, и правда было неловко. — Вы хотели сегодня показать мне ещё одну картину, насколько я помню.       — А, да, точно, — но мысли его занимало другое. — Простите, что у Вас с рукой?       Ладонь, до этого протянутая к нему, обнажила рваную ткань на плече и лёгкую ссадину.       Вспомнились искалеченные лошадиными копытами тонкие руки.       — Просто упала, ничего серьёзного, — девушка сразу смутилась, вновь прикрывая оказию. — Так где, говорите, эта картина?       — Позвольте Вам помочь.       Ткань его пиджака накрыла хрупкие плечи. Ей всё ещё не шёл этот цвет, но так уж вышло, что другого при нём не было. Снова.       — Надеюсь, так лучше.       — Благодарю.       Его вдруг озарило такой искренней улыбкой, какой он не видел, кажется, все эти долгие полторы тысячи лет. Мефис даже не сразу вспомнил, что ему нужно делать, растерянно заозирался по залитому закатным лучами караван-сараю, стараясь успокоить трепещущее сердце. С трудом взяв себя в руки, наконец проговорил:       — Тогда пройдёмте, я покажу Вам картину.       Портрет стоял всё там же и особого ажиотажа не вызывал. Многих поражал в основном лишь его невероятный возраст, в конце концов, полторы тысячи лет — совсем немало. Для людей. Мытарь позволил своей спутнице подойти поближе. Большие карие глаза застыли на замерших в краске голубых тоскливых бездн.       — Поразительно… Неужели возраст картины действительно верен заявленному?       — Все лабораторные исследования это подтверждают, — далеко за оправданиями мытарь ходить не стал, вспомнил слова покойного чиновника. — Ошибки быть не может.       — Просто невероятно. Картину, говорите, нашли в Греции?       Девушка пристально, с профессиональным интересом разглядывала полотно.       — Всё верно.       — Я бы сказала, что стиль больше напоминает Византийский…       Она заговорила о чем-то ещё, но мытарь случайно пропустил её слова мимо ушей, глядя на ладонь, протянувшуюся к раме. Вдруг вспомнил, зачем ему всё это.       Точно. Мученик.       Стоит этим пальцам прикоснуться к холсту, как тотчас она увидит всё то, что было когда-то меж ними. Возможно, провалится в долгое сновидение, а возможно ей хватит мгновения.       Но она вспомнит. И ответит на его вопросы.       Тогда всему этому театру придёт конец.       — Прошу прощения, мисс Лайя, но трогать руками запрещено.       Она тут же отдёрнула руку.       — Ох, простите, просто… — внимательный взор всё ещё разглядывал цветную поверхность. — Она показалась мне знакомой.       Мытарь не удивился — ранее Лале уже видела её в своих видениях, потому решил чуть сместить фокус внимания:       — Эта картина известна в узких кругах. Вы, как художник, скорее всего видели её в какой-нибудь публикации.       Но девушка вдруг почему-то замялась.       — На самом деле, не то что бы я могла бы звать себя художником. Я только реставратор.       Мефис не понял.       — Разве Вы не рисуете?       — Нет, нет. Уже очень давно.       Если бы он не знал когда-то Евлалию столь близко, не почуял бы и толики грусти в тоне мисс Бёрнелл. Но ею всё же сквозило, а сами слова и вовсе казались странными.       — А раньше рисовали? Почему бросили?       Она помыслила с минуту, любуясь портретом, что когда-то, сама того не зная, написала своими руками. Вздохнула.       — Картины это ведь не просто краски на холсте. Это чьи-то истории: грустные, веселые, мрачные или спорные. А мне… Миру рассказать нечего. Я могу лишь помочь ему услышать чужие рассказы.       — Вот значит как…       Вот оно!       Какое разочарование! Выходит, особый дар даже не переходит из жизни в жизнь, а ведь мытарь почему-то думал, что раз он был с ней раньше, то обязательно будет и сейчас, но, похоже, нет. Впервые Мефис вдруг взглянул не на Евлалию, а на Лайю Бёрнелл. И подумал о странной, но довольно очевидной вещи — перед ним лишь жалкая, блеклая тень его когда-то любви, в которой едва ли осталось от неё хоть что-то. Только образ и глупое рвение помочь всем на свете, которому, о, если бы не душа азура, она может бы и не повиновалась бы.       Ни былого таланта, интересов и стремлений. Сплошная неудачная вторичность.       Прежнее одухотворение, что до того полнило бренное тело, рухнуло. Наконец-то!       Вот она — причина её ненавидеть!       Она не Евлалия! И никогда ею не будет!       И с осознанием этим вдруг стало даже легче дышать! Тени прошлого будто разом перестали мучить. Спроси бы он раньше, может, и не исходился так долго в этом безумии!       — Позвольте тогда узнать о Ваших успехах в реставрации. Как поживают османские полотна?       — Весьма неплохо. А Вы с какой целью интересуетесь?       Неизвестными силами ему удалось уговорить девушку выставить картины на форуме. То требовало долгой работы, но тем лучше, скорее вспомнит историю целиком.

***

      Спектакль в акведуке затевался знатный — всё же образ Эвана нужно было спасать, уж больно успел подставиться с портретом. Эзеля пустить на это дело было вовсе не жаль, подумаешь, одного тот уже убил, ну пусть слегка потрепает и второго. Но только слегка, всё же чиновник ещё пригодится. В небе тем временем уже разливался кровавый закат, бросая алые тени на выставочную площадку и отсчитывая время до её открытия. Скрытые под плотной тканью османские полотна уже занимали своё почётное место на сцене, приковывая к себе взгляды всё прибывающих гостей. Лайя уже была среди них, Мефис это знал. Заметил красный бархат её платья ещё издалека. В голове вспышками мелькали отблески воспоминаний, и все они полнились красным: рассвет, кровь, её платье. Но мытарь гнал их прочь.       Лайя Бёрнелл не Лале. И не Евлалия.       В груди больше не металась та жгучая ненависть — ненавидеть было некого. На свете больше нет ни той, ни другой, а на чужую незнакомку ну не плевать ли?       И от мыслей этих было так спокойно.       Ещё немного Эваном побыть всё же пришлось. Выйдя на сцену, Мефис представил всем гениального реставратора, а затем её не менее гениальные труды. Под шквал аплодисментов распинался о кропотливо проделанной работе, но о своих словах особо не думал. С безумным наслаждением осознавал, что стоит рядом с этой девушкой и не чувствует больше ничего. Никакого трепета, волнения, дурманящих глупых эмоций. Лишь холодный расчёт, как тогда, каких-то шесть веков назад.       Потому и дальнейшую сценку он разыграл с большим энтузиазмом. Отняв от бездушного тела нож, Мефис, с трудом заставив себя не вытирать кровь с рук, побрёл прочь, к крайней колонне. Знал, что Лайя прячется прямо здесь, за одной из арок. Чувствовал чужой кожей.       Мытарь подошёл медленно, смакуя этот витающий в воздухе аромат ужаса. Красный бархат обволакивал стройное тело, дрожащее не от холода. Она жалась к стене, словно та могла стать ей спасением, но чуда не случилось, и тень его упала на бледное лицо, спрятав от кровавого зарева.       Пришло время ей подарить ему взор. Мефис его больше не боялся. Она — лишь отблеск прошлой себя, лишь очередной возрождённый образ.       Большие оленьи глаза наконец распахнулись.       На него смотрела Евлалия.       Нет! Нет, это невозможно! Она не может быть ею! Мефис уже убедил себя в этом!       Но она была.       Страх стыл на её лице, пока она смотрела на него, впервые за сотни лет, на него! И сколько в этом взоре было отчаяния!       А он ведь так желал его увидеть! Так почему?!       Почему он ненавидит себя за это?       К чёрту! К дьяволу глупые чувства! Туда же и всё остальное! Всему виной лишь она! Всем его страданиям! Схватив замершую девушку за руку, он поволок её, от страха онемевшую, ввысь по каменной лестнице, на второй ярус. Туда, где помешать его отмщению никто не мог.       Цепкие окровавленные пальцы сжимались на хрупкой шее, в тёмных глазах стыл ужас и красный закат. Где-то там же отражалось и искривленное в гримасе ненависти лицо Эзеля, но Мефис его не видел, пронзая взором полнящееся страхом лицо. Её ноги едва ли не свисали с каменистого края, вокруг всё алело — небесная гладь, ткань бархата, её обычно белые щёки. Казалось, они оба словно вернулись на шесть веков назад, в тот злополучный свадебный день, но больше не было ни чёртового жениха, ни мешающихся под ногами дружков. Лишь он и она.       Нет. Он всё-таки ненавидел её.       Теперь сам точно не мог сказать за что.       За то, что она Евлалия.       И за то, что не была ею.       За то, что оставила его когда-то.       — Страшно? Больно?       За то, что сбежала, обрекая на мучительное заточение.       — А каково было мне последние шесть веков в Сонной Пустоши? Где я оказался из-за вас, из-за тебя…       За то, что была причиной сердечных волнений.       И ненависти.       И чувств вообще.       — Всё из-за тебя! Всё на этом проклятом свете из-за тебя!       В закатных лучах её слёзы словно струились кровью, но это не могло его остановить. Пусть плачет сколько угодно, пусть хлебнёт боли, как он! Хотелось видеть на её лице ещё больше ужаса, хотелось сделать ещё шаг, увидеть, как ноги её наконец соскользнут, но было нельзя, нет-нет, госпоже ещё рано умирать! Пусть прежде выполнит своё предназначение, а до того он успеет навести на неё жути!       Он ненавидел её за всё одновременно.       Но больше всего за обман. За игры с изнеможённым сердцем.       Сбоку затрещал камень. То великий завоеватель наконец проснулся, примчался на помощь своей ненаглядной когда-то кузине. Его физиономия показалась из посыпавшейся колонны, бледное злое лицо выражало страшное недовольство, но Мефису до него не было никакого дела. Пускай себе собачится с валашским князем, тот уже, о, он был уверен, спешит сюда. Мытарь же тем временем притянул девушку назад, ближе к себе, не позволяя упасть. Изящная фигура в руках была страшно холодной и замерла, когда он прижал её к себе, но мгновение это длилось недолго — под ногами зашевелился каменный пол, резкой волной отбросив его прочь. Чужое тело с грохотом ударилось спиной о колонну, груда рухнувших камней придавила своей тяжестью, но Мефис её почти не ощущал, как и боли, яростно тут же полез наружу. Там как раз уже звучали знакомые голоса.       — Почему это всё происходит? — послышалось робкое, притихшее щебетание. Мефис отбросил в сторону часть каменных обломком. Лицо обдало хлынувшей откуда-то с вершины кровью, на этот раз вполне настоящей. Глядя на то, как учинивший погром заказчик жмёт её к себе, он злостно, усмехаясь, выкрикнул:       — Спроси у великого султана! Давай же, объясни ей!       Она застыла в руках бывшего кузена, окровавленная, напуганная и оттого белая как чистый холст. Глядела на него — не на Эвана, на него, и это продолжало волновать буйную голову. Ногу больно сдавливал тяжёлый камень, не давая выбраться из-под завала, но больше Мефис попыток это сделать не предпринимал, в конце концов, своё главное дело он выполнил — отвёл подозрение от Эвана, и потому так и замер, с наслаждением глядя на очередную пафосную перепалку. Неизвестно, сколько бы она продолжалось, если бы госпожу вдруг не уволокло под землю. На долю мгновения он вновь захлебнулся в страшном волнении — а вдруг она расшибётся, вдруг умрёт там прямо сейчас? И вновь её не станет, как тогда… Нет! Тогда не быть его плану! Вот что тревожит! Но от бушующих мыслей мытарь всё же поспешил себя избавить — господин Стамбул ни за что не даст ей погибнуть, нет, не на этот раз. А вот и он, кстати. На пару с карпатским «королём» наконец обратил на него внимание. Мефис злостно усмехнулся, глядя на две залитые кровью хмурые фигуры:       — Что ж, Добрый вечер. Добрый, да?       На самом деле желания с ними общаться не было никакого. Лишь так, слегка поглумиться. Но сил уже едва ли оставалось и на это.       — Я заберу его с собой, — Фатих смело проигнорировал любезность мытаря, обратившись к своему злейшему врагу. — И спрячу до расторжения договора.       У того слова султана никакого доверия не вызвали:       — Почему я должен тебе верить?! — чёрные глаза выказали одно лишь презрение. — Ты правда думаешь, что я куплюсь на это?       — Ему не скрыться от моего надзора, — Мехмед одним взглядом заставил камни сдавить и без того зажатое в тисках тело. Показать им своей боли Мефис не смел. — Или сможешь найти ещё кого-нибудь, кто может его сдержать?       Мытарь не сопротивлялся. Выслушал, скучая, очередную брань, прежде чем под землю уволокло и его.       Великий завоеватель искренне верил, что каменная клетка вроде той, что он смастерил для него в своём пристанище, сможет удержать мытаря. Это было, разумеется, не так — стоило тому щёлкнуть пальцами, и он вновь окажется в теле чиновника. Потрёпанном, правда, но какая разница. Сейчас же ему просто это было не нужно, поскольку с главным сюрпризом нужно было ещё потянуть. Зато у него появилось невероятно увлекательная возможность поболтать с Фатихом, который к началу дня возможность быть человеком уже растерял, и потому мог звучать лишь из стены. Пользоваться этой возможностью Мефис не имел никакого желания, но говорить всё же пришлось, в конце концов, он же сейчас играл роль пленника.       — Как разорвать договор? — из глухой стены доносился трескучий голос. Мефис усмехнулся.       — Не припомню, чтобы мы с тобой обговаривали условия расторжения. Хотя погоди… Нет, всё же не припомню.       — Как. Разорвать. Договор?! — арочный потолок дрогнул, сверху посыпались куски плитки и затхлая пыль. Султан, похоже, верил, что мытаря это напугает, но нет, его жалкие попытки быть страшным скорее больше забавляли.       — Я выполнил всё согласно сделке, что же тебя не устраивает? — нет, удержаться от ехидства здесь было невозможно. — Завоеватель. Ты же этого хотел. Смею напомнить тебе твои же условия.       Мефис вальяжно развалился на полу, выпрямив больную ногу, принялся загибать пальцы:       — Так, что же там было… Ах да, первое — ты становишься полноправным султаном процветающей империи, завоёвываешь столицу Римской… Или как вы её нынче зовёте, Византия, верно? Столицу Византии. Да и не просто отвоёвываешь, а, моё любимое — отвоёвываешь навсегда, так, что город этот вечно будет пропитан твоим духом.       Слегка пробивало на смех.       — Как ты там мечтал? Любоваться видом города на закате, да? И как, всё любуешься?       Мытарь взглянул на засохшую на руках кровь. Продолжил гнуть пальцы.       — Ладно, продолжим. Теперь напомню, что обещал мне ты — не препятствовать в моих планах по поимке лазурной души. Поставить её в отчаянное положение. Один единственный пункт.       Вспыхнули старые воспоминания, от которых в груди поднялась волна ярости:       — Не могу, к слову сказать, что ты выполнил свою часть! Несправедливо, не думаешь?       Никакого ответа не последовало. Мефис прислушался к застывшей в стенах тишине — Фатиха в них больше не было. Бросил крошечный камень в стену.       — Наскучило болтать, появились дела поважнее? Что ж, понимаю.       Он поднялся, держать за стену, засобирался бы уже покинуть это бренное несчастное тело, но вдруг замер, поймав взором застывший в проёме страшно знакомый силуэт.       Евлалия!       Нет, Лайя Бёрнелл!       Да чёрт, какая разница!       Всё это время она была здесь, за соседней стеной! Мефис вдруг вцепился пальцами в каменные выступы, чувствуя, как рот скалится само по себе. Круглое лицо скрывала тень, но стоило ей подойти чуть ближе, как его стало видно отчётливо. В глаза бросались покрытая мелкими ссадинами кожа и твердый прямой взгляд, в котором вихрем крутились догадки, однако девушка предпочла молчать. Не сдержавшись, Мефис, выдав подобие улыбки, заговорил сам:       — Здравствуй, красивая душа. Ну вот мы с тобой и встретились. Снова. Много ли успела услышать?       — Достаточно. А ты сидишь в клетке. Снова.       Чужие серые глаза округлились ещё пуще прежнего. Давно ли она стала такой дерзкой? Нет, пожалуй, такой она и была. Просто не с ним.       Скривив лицо ещё сильнее, Мефис сделал шаг вперёд, вцепившись руками в каменные прутья. Девушка чуть вздрогнула, но не отшатнулись. Произнесла смело то, что волновало сострадательное сердце прежде всего:       — Где настоящий Эзель? Мёртв?       Мытарь усмехнулся, и смех этот, сколько бы то он ни отрицал, вышел горьким. Упёрся лбом о камень, подавляя просящийся наружу хохот.       — Ну, конечно! Что ещё бы могло тебя тревожить! Как всегда, беспокоишься о других, лазурная душа, — он утёр грязное от крови лицо рукавом, посмеиваясь в него. — Жив твой дружок. Стала бы ты ломать хорошую кисть, коли ещё пригодится? А, или нет, уже не подходящая для тебя метафора, верно? Подобрать получше?       — Даже не сравнивай, — она вдруг огрызнулась! На него! — Ты использовал его, но не как кисть, а как топор. Не для творчества, для разрушения.       Странный, ни на что не похожий смех продолжал рваться из груди.       — Всё верно. Но скажи…       Он прильнул сильнее к каменистой решетке, цепляясь в неё всё пуще.       — Что плохого в том, чтобы всё разрушить?       Перед глазами поплыли тени долгой жизни. Долгой, просто невероятно долгой, но, как оказалось, совершенно бессмысленной. Сотни лет неустанной работы и почти столько же — заключения, и всё, абсолютно всё зря!       Ну разве должен быть этот мир таким?       — Ведь это освобождение. Разрушить, чтобы отстроить новое, совершенное! Разве здесь есть чего бояться? Как хорошо было бы, если бы кто-то этим занялся, не думаешь?       Их лица были так близко. Настолько, насколько не были очень давно. Только вот взгляд её был совсем не тем, каким прежде она смотрела на него. В нём постепенно отражалось страшное осознание.       — Тебе не нужна моя душа…       — Обожаю твою проницательность.       Резким броском скрюченные ладони вцепились в тонкую шею, где всё ещё краснел оставленный прежде след. Девушка вздрогнула, жадно хватая губами воздух и цепляясь ногтями за всё сильнее сжимающиеся пальцы, но высвободиться для неё возможным так или иначе не представлялось. Царапая чужие ладони, она с трудом прошептала:       — Ты… Меня… Не убьёшь… Не выгодно… Иначе бы давно…       — Правильно, не убью. Но ты почувствуешь, какого это — молить о смерти.       Его руки, словно бы действуя сами по себе, чуть разжались. Затем сжались вновь, и лишь сильнее.       — Ты и представить такого себе не можешь, но я тебе это удовольствие организую. Может быть, тогда ты меня поймёшь? Вечно сострадающая лазурная душа. Может, посочувствуешь, наконец, и мне?       В живот неожиданно пришелся резкий удар, отчего Мефис согнулся, на долю секунды вновь разомкнув пальцы. Казалось, словно в него вонзили нож, но то оказался всего лишь каблук. Девушка же, не теряя времени, резко отскочила к противоположной стене и, тяжело дыша, изошлась в кашле. Мытарь же, с досадой хватаясь за ушибленной место, про себя отметил, что чего-чего, а этого точно от неё не ожидал.       — За что?       — Что?       В когда-то родном голосе звучало отчаяние. Такое страшное, едкое, совсем чужое. Похоже, госпожа увидела то, чего ей знать не стоило.       — Я спрашиваю тебя, — вновь шагнув, теперь уже гораздо смелее, к нему, она приложила руки к прутьям. — Что Лале тебе сделала? Что я тебе сделала? За что?!       — Ты этого никогда не узнаешь.       Мефис было потянулся к посиневшей шее вновь, но голову внезапно обхватил с треском вырвавшийся из стены корень. Несколько раз больно ударил об прутья, пока на них не брызнула кровь. Прежде, чем незаметно щёлкнуть пальцами и очутиться в больничной палате, мытарь вдруг подумал…       …что бы она там не увидела, отступать он более не намерен.