Главы 7: Пепел Крестражей и Пламя Притяжения

Всем привет. Кто не заметил, но поменялся рейтинг. Это предупреждение. Всем приятного дня! Холодный ветер Косого Переулка встретил дуо Блэков в точке, куда они направились сразу после инцидента в Хогвартсе. Гарри не замедлил шаг. «Прямо в Логово, Лорд Блэк?» – спросила Беллатрикс, ее взгляд скользнул по мрачным башням Гринготтса, вырисовывавшимся в конце улицы. «Ключ у нас, – отозвался Гарри, его голос был ровен, но в глазах горел холодный огонь. – Иск против Лестрейнджа дает право на конфискацию и досмотр активов. Включая сейф №711. Нельзя допустить, чтобы что-то случайно пропало.» Учитывая его собственные воспоминания, наравне с отчетом Рипрока: Чаша Хаффлпафф, выкраденная Волдемортом у Хепзибы Смит, хранилась именно там, под охраной древних заклятий и, возможно, дракона. Беллатрикс просто спросила: «Штурм Гринготтса?» «Не штурм, – поправил Гарри. – Законное изъятие. Рипрок подготовил документы. Главное – скорость, пока Лестрейндж или его покровители не успели вычистить сейф или усилить защиту.» Их появление в мраморном зале банка вызвало волну шепота. Рипрок уже ждал, его обсидиановые глаза блеснули удовлетворением при виде Блэков. Процедура прошла с ледяной формальностью. Гоблинские юристы предъявили санкционированный Визенгамотом ордер на конфискацию активов Родольфуса Лестрейнджа в сейфе №711. Начальник охраны, массивный гоблин с шрамами через лицо, изучил пергаменты с придирчивостью, граничащей с нежеланием, но вынужден был уступить букве закона и давлению Рипрока. Путь в недра банка на дребезжащей тележке был стремительным и молчаливым. Беллатрикс сидела напротив Гарри, ее колени почти касались его в тряской кабине. В полумраке туннелей ее глаза, очищенные от безумия, казались бездонными. Она изучала его профиль, резкий в свете факелов, затененный сединой у висков – цена ее свободы и разума. Он казался ей выше и шире в плечах. Совсем не напоминая того подростка, что посмел явиться к ней в клетку. Гарри чувствовал этот взгляд, тяжелый, оценивающий, но не враждебный. Это было ново. Странно. Сейф №711 открылся с грохотом древних механизмов. Внутри не было гор золота. Лишь несколько сундуков, пара мрачных артефактов в футлярах… и на небольшой мраморной подставке – изысканная золотая чаша с тонкой чеканкой в виде барсука. Она излучала едва уловимое, но отвратительное тепло – знакомое зловоние скверны крестража. «Ну вот и наша цель, – пробормотал Гарри, настороженно озираясь. – Без ловушек? Подозрительно. Нет…Они есть, – уверенно покачал он головой, его Аврорское чутье сканировало пространство. – Но рассчитаны на грубый взлом или неосторожное прикосновение. Копирующий заряд. Проклятие иссушения. Стандартно для гоблинской защиты высшего уровня.» Он осторожно, не касаясь чаши, провел над ней палочкой, выводя сложные руны разрядки. Золото чаши на мгновение вспыхнуло багровым, затем потускнело. «Готово.» Беллатрикс протянула руку, но Гарри опередил ее. Его пальцы обхватили ручки чаши. Волна алчности, гордыни и страха быть разоблаченной ударила в сознание – слабее, чем от диадемы, но от этого не менее мерзкая. Он мысленно возвел щит, сжал зубы. Вдруг острая, жгучая боль пронзила его шрам. Он вздрогнул, едва не выронив чашу. ЯРОСТЬ. СМЕШАННАЯ СО… СТРАХОМ? Беллатрикс мгновенно среагировала. Ее рука легла на его запястье, не отнимая чашу, а стабилизируя. «Лорд Блэк?» – ее голос был тихим, но резким, как щелчок кобры. «Он почувствовал, – выдохнул Гарри, стиснув челюсти. Боль в шраме стихала, оставляя ледяное эхо. – Почувствовал потерю диадемы… и теперь вот это.» Он посмотрел на чашу в своей руке, потом на Беллатрикс, на ее пальцы, обхватившие его запястье. Ее прикосновение было прохладным, твердым, якорем в этом море чужой ненависти. «Спасибо, Белла.» Она не отдернула руку сразу. Их взгляды встретились в пыльном полумраке сейфа. В ее глазах читалось не сочувствие, а понимание. Она знала, каково это – чувствовать Волдеморта в своей голове. Знакомый холодок взаимного признания пробежал между ними. «Чаша – третья, – констатировала она, прерывая момент, ее голос звучал напряженно. «Диадема, кубок, дневник?… что дальше?» «Амулет Слизерина. Нагини. Кольцо Гаунта… – перечислил Гарри, аккуратно упаковывая чашу в свинцовый ларец с рунами подавления. – И…» Он невольно коснулся пальцами шрама на лбу. Впервые за долгое время этот жест был осознанным. Я сам. Я. Часть его души… во мне. В моем пятнадцатилетнем теле все еще сидит эта гадость. Как я мог забыть? Мысль, всегда витавшая на задворках сознания Аврора, теперь обрела жуткую, неоспоримую ясность. «И последний осколок. Самый защищенный.» Они молча поднялись на поверхность. Тяжесть добычи и тяжесть открытия висела в воздухе между ними. ** Особняк на Гриммо-плейс 12 погрузился в тревожную тишину после возвращения из Гринготтса. Чаша Хаффлпафф, заключенная в свинцовый ковчег с рунами подавления, лежала на массивном дубовом столе в кабинете Лорда Блэк, словно чёрное солнце, притягивающее мрачные мысли. Гарри стоял у высокого окна, за которым лондонский вечер сливался в серо-лиловую мглу. Он не видел огней города. Перед его внутренним взором проносились обломки диадемы, зловещее мерцание кольца Гаунта (уничтоженного Дамблдором в его прошлой жизни, как он теперь отчетливо вспоминал), золотая ложбина чаши… и зияющая пустота в собственном существе, отмеченная шрамом. *Дневник – уничтожен василиском в Подземелье…* *Кольцо – уничтожено Дамблдором…* *Диадема – пепел в Комнате Требований…* *Чаша – здесь, в свинце, ждет своего часа…* *Амулет Слизерина… где-то у Малфоя или уже в пути?* *Нагини… при Томе, его вечный страж…* *И… я.* Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль была ясной, реальной. Лучше, чем это гнетущее осознание себя сосудом, артефактом, оскверненной гробницей для части души величайшего темного лорда века. Волдеморт был жив – он чувствовал это каждой клеткой своего искаженного магией тела. Чувствовал его ярость после потери диадемы, его тревогу после исчезновения чаши – как далекие раскаты грома за горизонтом сознания. А после прикосновения к чаше… это был почти осязаемый удар. Он знает. Знает, что охота началась всерьез. Внезапная, острейшая боль вспыхнула в шраме, как раскаленный нож. Гарри вскрикнул, схватившись за лоб, и рухнул на колено. Заливающий все сознание гнев, холодная, всепоглощающая ненависть – не его. ЕГО. Образы промелькнули перед закрытыми глазами: искаженное яростью змеиное лицо, крик, от которого содрогаются стены мрачного склепа… Он в ярости. Он теряет контроль. Мерлинова борода! Я и забыл, насколько эта связь раздражала. Сильные руки внезапно обхватили его плечи, не давая упасть лицом на каменный пол. Запах кожи, пороха и чего-то неуловимо горького – Беллатрикс. Она опустилась рядом с ним на колени, ее лицо было близко, глаза, широко раскрытые, сканировали его с профессиональной быстротой. «Гарри! Лорд Блэк!» – ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул. Не страх, нет. Это была тревога за оружие? За союзника? Или за… что-то большее? Она прижала ладонь к его лбу, рядом со шрамом. Ее прикосновение было прохладным, почти ледяным после адского жара боли. «Шрам… ты связан с Ним. Глупец! Почему я не поняла раньше?!» – в ее голосе прозвучало самоедство. «Часть… его… – выдавил Гарри сквозь стиснутые зубы, пытаясь отгородиться от потока чужой ярости. – Во мне… Крестраж…» Она замерла. Ее пальцы на его виске не дрогнули, но взгляд стал пронзительным, как стальной шип. В нем читалось не удивление, а скорее… подтверждение догадки? Ужасающее осознание масштаба? «Дитя… предназначенное умереть… – прошептала она, вспоминая слова пророчества, которые теперь обретали новый, чудовищный смысл. – Не просто враг… Ты его зеркало. Его смерть… и его часть.» Ее голос осекся. Она видела боль в его глазах, не только физическую. Боль осознания своей ущербности, своего статуса вещи, орудия. Внезапно ее выражение смягчилось. Не до нежности, нет. До чего-то более глубокого, более опасного – до абсолютного понимания изгоя. «Бедный мальчик… – ее шепот был едва слышен, губы почти касались его уха. – Такой сильный… и такой… оскверненный. Мы похожи. Ты знаешь? Ты и я.» Ее другая рука легла ему на грудь, над сердцем. Не любовный жест. Жест мага, чувствующего потоки энергии. «Он бьется в тебе. Как крыса в ловушке. Дай мне… Дай мне помочь.» Это не было просьбой. Это было требованием равного равному. В ее глазах горело не сочувствие, а яростное желание сразиться, отомстить тому, кто сломал их обоих, используя их же сущности. Гарри кивнул, не в силах говорить. Он доверял ей. В этот момент – больше, чем кому-либо во всей своей долгой и короткой жизни. Доверял ее силе, ее ярости, ее циничной преданности Дому и теперь… ему. Беллатрикс закрыла глаза. Ее пальцы на его лбу и груди стали горячими. Не жгучими, а излучающими глубокое, пульсирующее тепло. Она не пыталась вырвать осколок – это было невозможно здесь и сейчас. Она делала нечто иное – возводила внутреннюю стену. Не щит, а лабиринт. Запутанный, темный, пропитанный ее собственной волей и воспоминаниями о леденящем ужасе Азкабана, о боли очищения. Она вплетала в его защиту свою силу, свою тьму, чтобы затуманить связь, чтобы боль шрама стала его оружием, а не его слабостью. Гарри почувствовал, как волна чужой ярости натыкается на новый барьер – колючий, холодный, знакомый. Боль в шраме не исчезла, но отступила, превратившись в глухой, далекий гул. Он открыл глаза. Беллатрикс смотрела на него, ее лицо было бледным от усилия, на лбу выступили капельки пота, но в глазах горел триумф. И нечто большее. Глубочайшая, животная связь, возникшая в момент совместного противостояния врагу, в обмене самой сокровенной болью и силой. «Он… отступил?» – хрипло спросил Гарри. Ее руки все еще лежали на нем. «На время, – ответила она, ее дыхание было учащенным. – Стена держится. Но это… интимно, Лорд Блэк. Очень. Он будет чувствовать пробоины. А я…» – она вдруг усмехнулась, горько и цинично, – «…я чувствую тебя. Твою боль. Твою силу. Твою… тьму. Она… впечатляет.» ее глаза едва заметно округлились. - Мне нужно ...» Ее глаза метнулись к двери. Инстинкт бегства, чистый и ясный, пронзил ее позу. Она повернулась, намереваясь уйти – уйти от этого наэлектризованного воздуха, от его взгляда, который внезапно стал для нее гипнотическим магнитом, от этого странного, сжимающего горло ощущения, что невидимая нить между ними натянулась до предела. Он был на ногах быстрее, чем она успела сделать второй шаг. Его рука с силой сомкнулась вокруг ее запястья, не грубо, но не позволяя вырваться. Рывок. Она вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие, и в следующее мгновение ее спина с глухим стуком ударилась о холодную стену кабинета рядом с камином. Он был перед ней, его тело преграждало путь, его лицо – так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Его зеленые глаза, обычно такие расчетливые и холодные, пылали теперь странным, незнакомым огнем – смесью ярости, триумфа и чего-то голодного, первобытного. Он не говорил ничего. Только смотрел. Смотрел в ее широко раскрытые глаза, в которых отражалось смятение, остатки былой ярости и… ответный огонь, который она отчаянно пыталась погасить. Губы Беллатрикс были приоткрыты – то ли от шока, то ли в немом приглашении, которое она сама не осознавала. Пауза. Миг, растянувшийся в вечность. Мир сузился до стены за ее спиной, до его тела, прижимающего ее, до его руки, все еще сжимающей ее запястье, и до его другой руки, которая медленно поднялась, не к ее лицу, а… к ее горлу. Его пальцы не сдавили, но легли на тонкую кожу у основания шеи. Чувствуя подушечками бешеный, как у пойманной птицы, пульс. Его взгляд был прикован к этому месту, к биению ее жизни под его рукой. Когда он заговорил, его голос был низким, хриплым, пропитанным накопившимся напряжением, борьбой, освобождением от боли и внезапной, ослепляющей ясностью. «Ты изменилась, Беллатрикс Блэк, – прошипел он, и его пальцы слегка сжались, не причиняя боли, но утверждая власть, обладание. – Та… безумная тень в Азкабане… она мертва. Эта…» – его взгляд скользнул по ее лицу, по собранным в тугой узел темным волосам, по строгим линиям кожаного костюма, подчеркивавшего каждую линию ее восстановленного тела, – «…эта женщина… сильная, ясная, смертоносная… эта Белла…» Его голос сорвался на хриплый шепот, полный неистового желания. «Эту… я хочу брать. Снова и снова. Делать своей. Пока от нас обоих не останется пепла.» Она не оттолкнула его. Не попыталась ударить. Она смотрела на него, ее грудь высоко вздымалась под кожей корсета. В ее глазах бушевала буря – ярость за плен, страх перед этой новой, всепоглощающей силой, и… признание. Глубокое, темное, пугающее признание. «Одержимость, – выдохнула она, ее голос звучал чуть ли не с презрением к самой себе. Ее взгляд, однако, не отрывался от его. – Твоя сила… она захватила меня с первой минуты в Азкабане. Как клинок, вонзившийся в броню. Я думала…» – ее губы искривились в горькой усмешке, – «…думала, это лишь признание равного орудия. Что ты видишь во мне только клинок. Полезность в бою. Ничего… большего.» Она замолчала, ее горло сглотнуло под его пальцами. Он наклонился ближе. Его губы почти касались ее уха. Его дыхание обжигало кожу. «Ох, Белла, – его шепот был как поцелуй и как пощечина одновременно, – ты прекрасно знаешь, как ты выглядишь в этом…» – его свободная рука скользнула по жесткому краю ее кожаного корсета, – «…в этом доспехе, подчеркивающем каждую линию, каждую чёрточку. Знаешь, каким магнитом для взгляда ты стала. Ты хотела привлечь внимание. Мое внимание. Не так ли? Признайся.» Она замерла. Маска цинизма дрогнула. В ее глазах мелькнуло что-то первобытное – вызов, принятый. Ее губы приоткрылись, чтобы что-то сказать – отрицание? Оскорбление? Но вместо слов она резко, почти яростно, гордо вскинула голову и потянулась к нему. Не он поцеловал ее. Она поцеловала его. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Губы, зубы, язык – все смешалось в яростном, голодном, взаимном поглощении. Она вцепилась пальцами в его волосы, притягивая его еще ближе, отвечая на его агрессию своей собственной. Его рука на ее горле не сжимала сильнее, но и не отпускала, оставаясь властным напоминанием. Другая рука скользнула под кожаный корсет, нащупывая теплую кожу спины, ощущая напряженные мышцы, шрамы – историю ее падений и возрождения. Они не доползли до дивана. Они остались у стены, в круге света от камина. Одежда не рвалась в клочья, но сдавала позиции под натиском нетерпеливых рук – пряжки, застежки, ремни. Каждое прикосновение было вызовом, каждое движение – битвой за доминирование, которая оборачивалась взаимной капитуляцией перед нахлынувшей волной. Он чувствовал каждую линию ее тела, каждую старую рану под пальцами, каждый ее стон, переходящий в рычание, как ответ на его собственные. Беллатрикс отвечала ему с равной яростью, ее тело выгибалось навстречу, не с покорностью, а с требованием, с вызовом принять ее всю – сильную, опасную, оскверненную и очищенную. Это не было любовью. Это было взаимным заявлением права. Права на силу, на боль, на темное влечение, которое оказалось сильнее их расчетов, сильнее прошлого, сильнее страха. Звуки, которые они издавали, были стонами, рычанием, шепотом имен – «Гарри!», «Белла!» – как клятвы на поле боя, как признание в самой глубине падения. Когда волна накрыла ее, ее крик был не слабостью, а торжествующим воплем победительницы. И это сорвало его с последних пут контроля. Он погрузился в нее до конца, изливаясь с глухим стоном, чувствуя, как их пот, боль и неистовая энергия сливаются в единое целое в этой точке невозврата у стены. Они остались стоять, прислонившись к холодному камню, дыша тяжело и неровно, тела их сплетены, одежда в беспорядке. Гарри смотрел поверх ее головы в темноту кабинета, чувствуя странную пустоту и одновременно – невиданную наполненность. Беллатрикс лежала головой на его плече, одна рука все еще властно лежала на его груди, поверх расстегнутой рубашки. Ее дыхание постепенно выравнивалось. «Ну вот, – ее голос был хриплым, но в нем звучала знакомая циничная нотка, слегка приглушенная. – Теперь мы точно соучастники во всем, Лорд Блэк. Вплоть до… этого. Игра изменилась.» Гарри повернул голову, его губы коснулись ее лба в жесте, который не был ни нежным, ни покорным. Это была печать. «Игра только началась, Белла, – его голос был тихим, но полным новой, мрачной уверенности. – И теперь мы играем на одном поле. До конца.» Его рука на ее спине сжалась в обещании. И вызове. Она усмехнулась, коротко и беззвучно. «Сила, порожденная тьмой. Типично для Блэков.» Она немного оттолкнулась локтем от стены, ее темные волосы спадали на его грудь. Ее взгляд упал на свинцовый ковчег с чашей, стоявший на столе. «Что с ней? Уничтожим?» Гарри сел. Физическая близость была лишь одним аспектом их союза. Охота продолжалась. «Да. Но не здесь. И не сейчас. Нужна подготовка. Ритуал для рун кинжала. Блэкмур. Завтра.» Он встал, его тело болело, но ум был ясен как никогда. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Она приняла ее, не как подчиненная, а как равная. Их пальцы сплелись – крепко, как плетение заклятия. «Завтра, – согласилась Беллатрикс, ее глаза сверкнули знакомой смертоносной решимостью, но теперь в них горел и новый огонь. Огонь, зажженный в темноте их союза. – И советую тебе побеседовать с Сириусом. У этого пса слишком хороший слух, а мы не утруждались никаким заклятием тишины. Мерлин упаси, если я услышу от него хоть один комментарий… - она мягко провела пальцем по обнаженной груди Лорда. - И, кажется, Амелия стучится в парадную дверь.» Она бросила последний взгляд на помятую одежду на полу и на Гарри, стоявшего перед ней – Лорда, воина, союзника, любовника. «Пора переходить к самому интересному.» Гарри усмехнулся, впервые за этот долгий день – искренне, с темным юмором, который их объединял. «Выбирай сама, Белла. Ты теперь моя Госпожа Теней. Твоя воля – закон.» Он поднял свинцовый ковчег. Чаша Хаффлпафф ждала своего конца. Амулет Слизерина, Нагини и последняя, самая страшная тайна – его собственный шрам – ждали своего часа. Но теперь он знал: он не одинок в этой войне. Рядом с ним шла Беллатрикс Блэк, его очищенный клинок, его темное отражение, его сила и его искупление. И эта связь, скрепленная кровью, магией и запретной страстью, была страш нее любого крестража.