Глава 2

31 октября, Пятница, 21:03

      В кафе было немноголюдно, несмотря на канун дня всех святых. На стойке рядом с кассой стояло несколько тыкв, в глазах которых плясал искусственный огонь электрических свечей. Витрины с выпечкой украшали гирлянды в виде приведений. По углам была развешена бутафорская паутина, кое-где в ней встречались крохотные паучки, такие же бутафорские, как и сама паутина. Все было игрушечно-ненастоящим, кроме двух ведьм, сидящих за дальним столиком у окна. Обе напряженно сжимали в руках дымящиеся кружки с кофе и молчали. Словно признание, облаченное в словах, активирует незримый механизм уничтожения и всё то, что уже сформировалось во вполне прозрачные истины в голове, обретёт физическое воплощение катка, который пройдет по всей жизни Гермионы, превращая ту в руины. Это было глупо, обе это понимали, но предчувствие на уровне рефлекса заставляло Гермиону оттягивать момент откровений. Признать, что твоя жизнь — фарс и признаваться в этом другому человеку – поступки, требующие разной степени храбрости.       — Мы хотим успеть на ужин в Нору? — осторожно спросила Джинни. Гермиона лишь отрицательно покачала Головой.       — Не хочешь ужинать или возвращаться?       Джинни всегда была проницательна. Они знали друг друга тысячу лет и всю эту тысячу бок о бок учились создавать себе маски, под которым прятали боль от всех сердечных неурядиц, первые из которых переживали ещё в общей спальне Хогвартса. Конечно же, Джинни уже обо всём догадалась, пусть пока и в общих чертах.       — И то, и другое.       — Наконец-то мы достигли одного уровня психологической непереносимости моих родственников, — Джинни улыбнулась. Затем окинула лицо Гермионы внимательным взглядом. Ведьма точно знала, что сулит этот взгляд.       — Как давно, Герм?       Гермиона упрямо молчала. Для неё лично не имело никакого практического значения, как давно она стала понимать, что разбазарила десяток лет своей жизни. Для неё было гораздо важнее понять, как выбраться из этого тупика, и сделать это с наименьшими потерями.       — Поговори со мной. Станет легче.       — Не станет. И ты это знаешь, — Гермиона все сильнее хмурилась.       — Вообще, честно говоря, не знаю. Я-то ведь с тобой так не поговорила тогда. – Джинни загадочно улыбнулась, — Так что есть шанс проверить: станет мне легче или нет.       — Что? О чем ты?       — Скоро поймёшь. Но для начала ответь на вопрос: почему ты никогда раньше не спрашивала про Гарри?       — Не знаю, — Гермиона пренебрежительно повела плечом, пытаясь в этом жесте скрыть нервозность.       — Знаешь.       — Джинни, не дави, прошу. Не наседай, — раздраженно выпалила Гермиона.       — Ладно. Тогда я начну первая, а ты набирайся смелости, или чего там тебе не хватает, и подтягивайся.       Джинни сделала большой глоток кофе, и этот звук ударил по барабанным перепонкам особенно сильно.       — Гарри замечательный. Умный, заботливый, способный на самопожертвование и самоотдачу. И бла, бла, бла. Ты и сама всё это прекрасно знаешь, нет смысла распинаться тут и петь дифирамбы, особенно учитывая, что он не рядом, так что не оценит и все равно не простит. — она ухмыльнулась — Он в тысячу раз лучше меня. И не спорь! Сначала дослушай. В общем, с ним было идеально. И именно в этом проблема. Идеально спокойно. Идеально предсказуемо. Идеально прозрачно на 50 лет вперед. Я видела момент нашей смерти с расстояния себя шестнадцатилетней. Понимаю, что для тебя, — она осекалась и как-то странно посмотрела на Гермиону, — ну или во всяком случае для той, кем ты была до недавнего времени, такая предсказуемость была бы пределом мечтаний. Ну а вот я не оценила. Я подыхала от скуки.       Гермиона всегда убеждала себя, что хорошо знает их с Гарри историю. Но на деле — не знала ничего. «Ещё одна мертвецкая истина». Она видела ту же картинку, что видели и остальные. Эдакую ожившую сказку, какой её считали все без исключения жители магической Англии: спаситель и его муза. Именно поэтому их расставание стало национальной трагедий – всем до них было дело: любимые герои сменили детскую милую припухлость на взрослые тела и такие же взрослые решения, а сказка рассыпалась, как пепел. Гермиона не стала исключением. Сейчас, разбираясь в себе, она понимала, что одной из первых испытанных эмоций была боль, боль предательства. Но вовсе не потому, что у нее отобрали сказку, как то было с другими, вовсе нет. Природа её боли скрывалась в решимости Джинни. Она оставила Гарри, в то время, когда Рон продолжал засыпать и просыпаться на правой стороне её собственной кровати. Как-будто у них с Джинни было соглашение, некий пакт, о том, что они обязаны. Обязаны соответствовать канонам. Именно поэтому она ни разу не спросила о причинах, не лезла с разговорами по душам, не расспрашивала. Не из уважения или деликатности, как пыталась себя убедить, а потому что злилась. И боялась узнать правду. Гермиона трусливо избегала вопросов, потому что уже тогда интуитивно понимала, что ответы Джинни сделают брешь в ее идеальной картинке мира, через которую утекут все иллюзии, оставляя нагую, неприкрытую дурманом беспричинного оптимизма реальность. Однако, спустя столько лет предосторожностей, корабль ее «идеальной жизни» все равно идет ко дну, несмотря на все предпринятые меры и потраченные усилия.       — Так вот, я всегда считала себя лучше, чем большинство куриц из наших спален в Хогвартсе. Мы обе слышала про это… — она запнулась, перебирая в воздухе пальцами в тщетных попытках подобрать подходящее слово, — Не хочу банальщины, поэтому давай назовём это помешательством. В общем, мы обе слушали про это помешательство от девчонок каждый долбанный вечер перед сном. И я всегда считала, да что уж там, была уверена, что я-то уж точно никогда не позволю себе помешаться! Потому что я вся такая прагматичная, уравновешенная, умная перестраховщица, оплот трезвости ума. Дочь своей матери, — Джинни мрачно ухмыльнулась, — Но это, так называемое помешательство, это не выбор ума, не-а. Мы бы умом никогда себе такое не выбрали – в этом мы похожи. Это совершенно другое качество чувств, Гермиона. Чувств, которые невозможно контролировать. Ты просто захлебываешься в них, тонешь. Незаметно, гипнотически незаметно. Камнем идешь ко дну, и понимаешь это только когда уже касаешься лопатками этого самого дна, а над тобой километры толщи воды, и ты без единого шанса на спасение. Но все это время ты улыбаешься, как дура, гребанная идиотка. И самое забавное во всем этом то, что ты не можешь остановиться. Всё понимая, всё осознавая – не можешь. Добровольно совершаешь всю ту дичь, за которую расплачиваться приходиться болью. Болью, от которой впору кожу содрать, выломать самой себе грудную клетку, только бы вырвать глупое сердце, чтобы оно больше ничего не чувствовало. Парадокс, на самом деле: вопреки всем историям, случившимся до нас и призванными нас обучить осторожности, вопреки здравому смыслу, мы все равно поддаёмся на этот крючок. Вот она я, Гермиона, и я яркий тому пример.       Руки Гермионы мелко задрожали. Она убрала их со стола, опустив на колени. Ей отчего-то стало страшно, словно эти откровения обнажали не душу Джинни, а её собственную против её же воли, снимали броню, лист за листом, оставляя её нагую и беззащитную.       — Ты наверняка уже догадалась, что произошло. Однажды я встретила человека, который сломал наш с Гарри идеальный мир. Он показал мне насколько карикатурно я выгляжу в этом идеальном мире. И после того, что я испытала с ним, я уже не смогла бы прожить спокойную прозрачную жизнь с Гарри. Это как вкусить яблоко познания из маггловской Библии – пожалуй, самая точная аналогия. Несмотря на то, что Адаму и Еве был уготовлен вечный рай, они выбрали страдать. Как думаешь, почему? Да потому что лучше чувствовать, чем не чувствовать ничего. Хотя, стоит заметить, что процентное соотношение между счастьем и болью по -варварски несправедливое. Но в этом ведь и кроется Сатана, верно?       Гермиона удивлённо уставилась на Джинни:       — Ты что, читала Библию?!       — Да, и не смотри так меня, – Джинни мягко улыбнулась, — это он для меня открыл этот увлекательный многотомник.       — Джинни, умоляю не говори так в присутствии правоверных католиков! — Ведьма делано поморщилась.       — И это правоверные католики ещё не знают, кто скрывается за маской моего первооткрывателя.       — Мы знакомы?       Джини, казалось, не услышала вопроса. Она смотрела куда-то в сторону и улыбалась призракам прошлого, в котором, наверняка, действительно когда-то была счастлива.       Наконец, она сморгнула воспоминания и проговорила:       — В общем, всё, что начиналось как забава, стало для меня самым фатальным событием жизни. Лучшее и одновременно худшее, что могло случиться. После всего произошедшего мы с Гарри, конечно же, не могли оставаться вместе. Я спалила все мосты, но не потому, что боялась вернуться. Я не хотела оставлять надежды ему. Он заслуживает лучшей доли, лучшего человека. И не тот дебильный отполированный образ, в который он пытался поместить меня или тех, кто был после меня, а нормального живого человека. Со своими слабостями, недостатками, плохими днями и таким же дерьмовым настроением. Но самое главное, он заслуживает человека, который способен его любить, по настоящему, понимаешь? В общем, Гермиона, порой невозможно сделать все правильно и безболезненно. Иногда правильно – это только через боль. Зато прорвавшись сквозь тернии, ты попадаешь к звездам, — Джинни опять загадочно улыбнулась и, откинувшись на спинку стула с хитроватым выражением лица, подытожила: — Ну а дальше ты знаешь, что произошло. Так я и разбила сердце хорошего парня. И разочаровала мать.       Джинни замолчала, постукивая пальцами по глянцевой поверхности стола. Тремор в руках Гермионы усиливался по мере повествования Уизли. Она знала, что это не просто исповедь – она явно Джинни была не нужна, раз та молчала столько лет. Нет, у монолога Джинни была иная цель, она бы ни за что не вывалила всю эту нелицеприятную обличающую правду. Джинни подводила к кульминации, к личной кульминации Гермионы, которую ведьма страшилась услышать больше всего.       — Разбила и разочаровала самым жестоким образом. Хладнокровно. Но ты не такая. Ты ведь не можешь подвести других, не можешь разочаровать. И раз я подсуетилась и разочаровала свою мать первой, то ты уже не могла позволить себе такую роскошь. Разбить её стальное сердце во второй раз?! Ну уж нет! Ты ведь ей как дочь, которой у неё никогда не было. — Гермиона улыбнулась. — Ты и Рон – это я и Гарри, только в более запущенной форме. Если честно, удивительно, что ты так долго продержалась. Рон – её сын, а не твой. Он безусловно замечательный и все такое прочее, но проблема в том, что он так и не повзрослел. Не дорос до роли мужа и любовника, застряв где-то между школьным другом и парнем для свиданий. Знаешь, что фактически произошло: Молли просто передала его со своих рук в твои, как знамя. Неси гордо, подруга, и смотри не урони. — На секунду она замолчала.       — Я, конечно люблю маму, но она может быть той ещё сукой, когда дело касается интересов ее семьи. Вспомни Беллатрису: она её не связала, не пленила, она её убила, Гермиона. Подумай об этом на досуге.       — Думаешь, я виню её или злюсь?       — Думаю, что пока нет. Но обязательно будешь.       Повисла тяжелая пауза. Едким облаком из уже озвученного и еще не сказанного. Гермиона провела пальцем по кофейному отпечатку кружки на столе.       — Джинни?       — М?       — Это помешательство… Это… Это ведь любовь, да?       Вопрос застыл в воздухе. Гермиона никогда не думала о чувствах, они были вне зоны её духовного доступа. Любовь к родителям, любовь к друзьям, любовь к книгам в конце концов. Но только не это всепоглощающее чувство между мужчиной и женщиной, о котором говорила Джинни. И пока Джинни не рассказала свою историю, такая любовь оставалось для Гермионы лишь красивой фольклорной байкой. Конечно же, она читала о ней в книгах, смотрела про неё фильмы, но чувство оставалось по ту сторону реальности, запертым в листах книг и кадрах кинолент. Никто из её знакомых не переживал ничего подобного. На разговоры в спальнях Хогвартса, она также как и Джинни, фыркала, списывая все на детский максимализм и гормоны. У неё не было причин переживать или завидовать, она успокаивала себя тем, что все фильмы и книги заканчивались на любовной кульминации, и никто из авторов или режиссёров не потрудился рассказать, что происходило после. И вот Джинни за 10 минут смогла разорвать в клочья всю её идеально продуманную линию защиты собственной чувственной атрофии. Неожиданно у дрожи в руках появилось название, и имя ей – зависть.       — Кто он? – тихо спросила Гермиона.       — Это неважно, – ещё одна мучительно долгая пауза, — Уже неважно.       — Кто-нибудь ещё знает про… Ну про него.       — Нет. И не должен узнать. Надеюсь, ты это понимаешь, — Гермиона согласно кивнула.       — Ну как, стало легче?       — Нет. Но я все равно рада, что рассказала тебе. Давно надо было.       — Как думаешь, такую… такое помешательство надо заслужить?       — У кого?        — Ну не знаю… например у Бога. Ты ведь, как выяснилось, открыла для себя Библию. Джинни громко рассмеялась. Впервые искренне за этот вечер.