Глава 4

7 ноября, Пятница, 22:35

      Это была дуэль с неодушевлённым предметом, в которой, вопреки всем законам логики, Гермиона проигрывала.       Уже час, как она вернулась домой; час, как выложила печенье на журнальный столик в гостиной и трусливо ретировалась на кухню. В блюдце белело несколько окурков, бутылка рома опустела на пятьдесят, согревающих нутро, миллитров, а Гермиона так и не решилась покинуть обитель поварёшек. «Господи, какая глупость! Это же просто печенье!». Однако что-то внутри продолжало сдерживать ведьму, словно накаляя градус суеверного безумия.       Гермиона стояла рядом с открытым окном и выпускала струйкой дым очередной самокрутки. Она не включила свет, не надела тапки, не укуталась в плед, оставаясь в одной футболке. Кожу покрывали мурашки, и это напомнило ей о том единственном разе, когда она прилетела в Австралию, повидать родителей. Оптимистка в ней умерла именно тем апрельским вечером, под пристальным взглядом отца и безразличным матери. До рейса назад предстояло пережить ночь. Гермиона проклинала себя за то, что не взяла у Джинни портключ, который та молча протянула ведьме перед отъездом. «Я должна сделать это как маггл, понимаешь? Все будет хорошо». Джинни знала, как будет, но ничего не ответила.       Сначала Гермиона просто сидела у кромки воды, наблюдая за пустеющим пляжем. С лежаков постепенно исчезали полотенца, оставляя их сиротливо прижатыми друг к другу, а вместе с ними стихали и разговоры. Когда окончательно стемнело, а боль в груди стала невыносимой, Гермиона легла на песок. Набегающие волны омывали тело, отбегая и оставляя армию мурашек на прохладном ночном воздухе. Солёная вода океана смешивалась с её слезами, и было непонятно, где заканчивалось первое и начиналось второе. Прошло столько лет, а песок того пляжа словно до сих пор скрипит у нее на зубах. Та ночь была страшнее всего, что Гермионе довелось пережить. Включая войну. Она больше никогда не летала в Австралию и не искала встреч с родителями, а на следующий, после возвращения, день согласилась выйти замуж за Рона. «Солнечный апрельский день». Гермиона отчетливо понимала, что чувство, с которым она встречала рассвет на том пляже, отдалённо напоминает то, что она испытывает сейчас: тогда чуда не случилось, несмотря на всю силу её веры. Не случилось его и после свадьбы. «Его вообще не случилось». И предвкушение, с которым ведьма мчась на другой континент, в итоге отдалось вовсе не сладостью, как принято считать у жизнелюбов. Именно поэтому Гермиона опасливо оттягивала момент, она боялась. Боялась своих надежд, что всегда были горьки на вкус и жестоки на поверку.       Путь в комнату тянется неприлично долго. Гадалка всё же сумела вселить в неё немного веры. Совсем немного. Но этого вполне достаточно, чтобы опять дрожать от предвкушения. Гермиона злится, потому что лучше других знает, что может сделать даже крохотная щепотка веры с человеком, и эта злость рождает подсказку: «особо не рассчитывай».       Она подходит к столу, крутя в руках стакан с ромом. Янтарная жидкость окрашивает стенки на доли секунд, стекая маслянистыми разводами. Гермиона гипнотизирует печенье, смотря на него сверху вниз. Рядом никого, но она отыгрывает небрежное безразличие, словно бы это могло помочь. «Ой, да к чёрту!». Гермиона хватает первое, надрывая зубами шуршащий пластик и вытаскивает печенье. Разламывая его пополам, она достает клочок белой бумажки. Края неровные, а текст кривой. «Твое сердце желает того, что не может позволить разум. Помири их и прозреешь». Ведьма растеряно перечитывает предложение несколько раз. «Это… Это вообще что?!» Текст отдает второсортным бульварным чтивом, как издевка над её безупречным литературным вкусом, и Гермиона раздосадовало хмурится. Она хватает второе печенье, уже не осторожничая и кроша его, выуживает из пакетика бумажку.       «Как только выпадет первый снег, жизнь откроет тебе дверь в большую судьбу».              За вторым сразу же следует третье.              «Когда теряешься в своих мыслях надо довериться инстинктам. Все мы звери. Следуй за куницей, она выведет тебя».       Гермиона отбрасывает последнюю бумажку. Она чувствует ту самую горечь, о котором саму себя так прозорливо предупреждала. Затем окидывает взглядом комнату, пытаясь вспомнить куда положила волшебную палочку. Ром, залитый сверху на сливочное пиво, делает её неповоротливее и, как будто, толще — Гермиона сбивает бедрами углы комода и спотыкается о коврик, пока ищет древко. «Сжечь! Сжечь к чёртовой матери!». И в тот момент, когда она сдаётся в пользу спичек, раздаётся стук. Едва уловимый. Ведьме даже кажется, что она ослышалась. Но звук повторяется. Громче и настойчивее. Гермиона поворачивается к окну и замирает.              «Не может быть…»       На подоконнике сидит чёрная сова и смотрит прямо на неё. Ничего необычного, не считая маггловскогго района и того, что Джинни не получает почту совами, предпочитая им говорящие письма и только в самых крайних случаях. «Значит кто-то знает, что я здесь». Сова была незнакома Гермионе, что исключало из числа отправителей Гарри и Рона. Больше писать ей было некому, к тому же, никто кроме них не знал, где именно она сейчас обитает. Гермиона осторожно открыла окно, словно всё ещё считала сову плодом своего воображения, и птица влетела в комнату, приземлившись точно в центр журнального столика, где Гермиона минутами ранее атаковала китайское печенье. Джинни совершенно точно не хранила лакомства для сов, и пока Гермиона отвязывала письмо от лапы, то пыталась придумать способы избежать искусанных пальцев. Но это перестало быть проблемой, как только сова принялась клевать крошки злополучного печенья прямо со стола. «Отлично. Хоть какой-то от него толк».       По печати Гермиона поняла, что письмо из министерства. Тело прошиб неприятный озноб, поднимающийся от кончиков пальцев, которыми она сжимала конверт, до макушки. Ведьма лучше многих понимала, что по вечерам и выходным без веского повода письма из министерства не приходят.       Она надорвала конверт и вытащила сложенный пополам лист. Их отдел не мог позволить себе такую бумагу. Пухлая плотная, она хрустела в пальцах, а значит письмо было точно не от её начальника. Как только Гермиона увидела подпись отправителя, то все сразу встало на свои места: и отменное качество бумаги, и раскрытие её местонахождения.        «Уважаемая миссис Грейнджер, Прошу появиться на пятом этаже министерства в понедельник, десятого ноября, в девять утра для подведения итогов. При себе иметь палочку для идентификации личности и магический блокнот. С уважением, Министр магии Бруствер К.».       Вот только её отдел, и уж тем более она лично, никогда не участвовали в подведении итогов, ограничиваясь сухими отчётами, которые, впрочем, не вызывали особого интереса у руководства, в частности у Министра.

10 ноября, понедельник 8:25

      Гермиона Грейнджер была бы не Гермиона Грейнджер, если бы не приехала раньше назначенного времени. Значительно раньше. И теперь стояла в фойе пятого этажа рядом с заколдованным кофейным аппаратом, допивая свой третий по счёту стакан кофе. Несмотря на заколдованность, кофе в нем был таким же паршивым, как и кофе из маггловских автоматов. Однако бессонница, измотавшая ведьму, не оставляла маневра для гастрономических капризов.       Все выходные в кровь вбрасывался адреналин, лишняя покоя. Он обдавал холодом и заставлял ёжиться даже под горячими струями душа. Днём она забивала мысли рутиной, а руки делами. Ночью становилось хуже. Она лежала часами, уставившись в потолок и думала о том, что её пресная размеренная жизнь вдруг стала насыщенной, словно кто-то снял её с предохранителя. И Гермиона не была уверена, что эта насыщенность ей нравится.       Ожидание понедельника неприятно скручивало кишки. Гермиона не питала иллюзий: у неё была скучная работа в министерстве, весьма скромная должность и океан нереализованных амбиций, зацементированный семейной рутиной. Она прекрасно осознавала, что полученное письмо – это результат какого-то экстраординарного происшествия, которое заставило Министра не просто написать в пятницу вечером. Это событие заставило его написать ей. Найти и написать. Что могло означать лишь одно: у Гермионы есть все основания паниковать.       Тишину коридора разорвал звук курантов. Министерские часы отбили девять невероятно громких ударов, ознаменовывая начало новой рабочей недели. От неожиданности Гермиона дернула рукой со стаканчиком, расплескав напиток.       — Чёрт! Чёртовы часы! — выругалась ведьма, слизав кофейные капли с ладони. Несколько из них все же попали на манжеты, расползаясь коричневыми кляксами на белой ткани. «Восхитительно! Просто восхитительно!». Она попыталась нащупать палочку в кармане, неуклюже хлопая себя по бокам, но тут же вспомнила, что ее изъяли ещё при входе на этаж: «В целях безопасности, миссис Грейнджер, таков протокол для всех без исключения».       Гермиона попыталась закатать рукава, чтобы скрыть пятна, но тонкий хлопок рубашки, как назло, просвечивал. За всей этой возней, Гермиона не услышала, как открылись двери приемной.       — Миссис Грейнджер, Министр ожидает Вас.       И эти тихие слова секретаря прозвучали громче часовых курантов. Гермиона была готова биться об заклад, что взрыв бомбы звучал бы тише, чем слова… «Как её зовут? Мелоди? Мелони? Мадлен?». И пока Гермиона перебирает женские имена в голове, она заставляет себя начать двигаться в сторону распахнутых дверей. Её бросает в пот. Белая рубашка теряет свой презентабельный вид ещё и в области подмышек. От этого понимания последние уцелевшие крохи уверенности превращаются в труху. «С каких пор ты стала такой?!». Гермиону мутит. От себя, от напряжения, от перепадов температур собственного тела и снова от себя. Наконец, она минует приёмную. Секретарь заботливо придерживает дверь в кабинет Министра, ожидая. Гермиона протискивается мимо девушки, выглядя, отчего-то, виноватой. Словно её внешний вид, одно её присутствие, оскорбляет многовековую магию этого места. Сей факт добавляет ещё и раздражения. «Ты прошла войну! Ты чертова героиня! Соберись, тряпка». Дверь за спиной беззвучно закрывается, и этот мягкий звук обрубает её внутренний мазохистский монолог.       — Здравствуй. Давно не виделись, — Кингсли улыбается, словно действительно рад её видеть. Гармошка морщин у глаз видна даже с расстояния, и именно они придают его улыбке искренности. Однако его всё же выдает взгляд: он внимательно наблюдает за ней, словно приноравливаясь.       — Не стесняйся, проходи, — рукой указывает на одно из двух кресел напротив своего стола, — Хочешь чай или кофе?       Гермиона отрицательно качает головой, не в силах выдавить из себя ни звука. Глаза разбегаются, пытаясь ухватить как можно больше деталей и сложить из них общую картину. Она видит за спиной Министра огромный стеллаж, уставленный книгами. Но не это привлекает внимание: вперемешку с книгами на полках стоят бутылки, внутри которых находятся макеты кораблей, от крупных до самых крохотных. Гермиона готова биться об заклад, что все они маггловские. Справа, вытянувшись почти во всю стену, стоит диван. Рядом с ним – кофейный столик, девственно пустой и такой же девственно чистый. В кабинете пахнет кожей, лаком для дерева и кофе.       Гермиона делает шаг, даже сквозь подошву туфель чувствуя густой и упругий ворс ковра. Несмотря на внешнюю простоту обстановки, все эти вещи стоят целое состояние, и ведьму не покидает ощущение, что она в своей рубашке с пятнами от пота и кофе, смотрится в этом кабинете комично. Словно её вырезали из колонки для соискателей среднего звена и вклеили в интерьерный журнал для богачей.              — Как поживаешь, Миона?       Никто не называет её так, кроме Гарри и Рона. Она понимает зачем Кингсли это делает. Ему необходимо напомнить, что когда-то они сражались на одно стороне и что общий враг навсегда сплотил их, ведь они практически не виделись после войны; она давно перестала ходить на министерские праздники, где он, со слов Рона, "неизменно толкал вдохновляющие речи про величие магической Великобритании". Кингсли в свою очередь никогда не спускался на их этаж. Они не пересекались в министерских коридорах, как и никогда не смогли бы столкнуться на улице. В принципе, их знакомство всегда было вынужденнным и поверхностным, ограничивающимся редкими совместным встречами на совещаниях Ордена. Ничего личного, только сухие факты: она —лучшая ученица Хогвартса и такая же лучшая подруга Поттера, он — слизеринец, темная лошадка и один из главных козырей в рукаве Дамблдора. После войны Кингсли стал министром, а она с горем пополам доросла до старшего референта в отделе защиты магических существ. Их миры не пересекались. И теперь, стоя в его кабинете и смотря на то, как он старается держаться по-дружески неформально, дает ведьме чёткое представление о степени его заинтересованности. "Или отчаяния". Именно поэтому он не просто делает её своим давнишним приятелем, он делает всё, чтобы она в это поверила.       — Нормально — Гермионе хочется добавить «Кингсли» и сделать это так же запросто, как он произнес свое «Миона», но она не может. Физически не может вытолкнуть из себя его имя, и он это понимает. Снисходительно улыбается, как когда-то в ответ на её идеи в кухне дома на улице Гриммо.       — Сколько же мы не виделись, Мерлин... Даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали — он откидывается на спину своего кресла, продолжая улыбаться. Его пальцы, сложенные в замок на столе, следуют по инерции за телом и перемещаются под грудь.       — Полагаю, что после финальной битвы, — и пока Кингсли не продолжил нелепые дипломатические «па», она решает всё упростить, — Министр, это всё, конечно, миленько. Однако, зачем я здесь? «Миленько?! Серьезно?!» — Кингсли медлит.       — Со мной можно не соблюдать протокол вежливости и не вести светских бесед. Это сэкономит нам время, — лицо Кингсли меняется: маску расслабленного добродушия сменяет серьёзное выражение. Он делает взмах палочкой. Интуитивно Гермиона понимает, что это заглушающие чары.       — Дело весьма деликатное. Весьма, — Гермиона молчит.       — Месяц назад ко мне обратился министр магии Соединённых Штатов. У них, — он замолкает на секунду, глядя куда-то в сторону, — скажем так: у них чрезвычайная ситуация, нас попросили помочь. Он вздыхает и опять замолкает. И у Гермионы складывается стойкое ощущение, что ей понадобятся клещи, которыми она вытянет остатки информации.       — Что за ситуация?       — Я не могу рассказать всех подробностей, — ещё одна пауза, — До тех пор, пока ты не дашь непреложный обет.       — Что, простите?! — Она ошарашена настолько, что подворачивает ногу, стоя неподвижно.       — Не думай, что я не понимаю, как это звучит, Миона. Именно поэтому я не настаиваю и не уговариваю. Но ты должна знать, что есть причина, по которой именно ты стоишь сейчас здесь. Для этой работы мне нужна именно ты, — Кингсли берёт очередную паузу. По сведённым бровям Гермиона понимает, что он обдумывает свои следующие слова, — Обет не подразумевает, что ты обязана выполнить работу любой ценой, но он обязывает тебя, узнав подробности, постараться ее выполнить. Думаю, ты прекрасно понимаешь, что это магический контракт. Иными словами, если я расскажу, ты обязана будешь взяться за эту работу. Я уже связался с премьер-министром магглов, так что механизм запущен. И у тебя нет времени на «спокойно всё обдумать». Ты должна принять решение здесь и сейчас.       Гермиона чуть склонилась вбок и еще раз заглянула за спину Кингсли. Корабли все также покоились в бутылках.       — Если с Вы привлекли премьер -министра, значит речь о маглах?       — И да, и нет. Все несколько сложнее.       — Хорошо. Почему именно я?       — Ты лучшая, Гермиона.       — Была.       — Что?       — Я была лучшей. Когда-то.       Кингсли молчит. Изучает её, прощупывает. Лесть – не его метод. Слишком грубо, он так не играет. «Откуда я вообще знаю, как он играет». Нет, она не знает. «А может это вообще интуитивное знание – хоть что-то во мне должно было уцелеть со времен войны. Господи, о чем я вообще думаю?!». В голове каша. Гермиона старается быть последовательной, пытается успокоиться и просчитать ходы непонятной ей игры. По инерции, по давно забытой привычке. Но вдруг в голове зажигается красный. Кого ей впечатлять?!       — Министр, на самом деле у Вас нет ни одной очевидной причины просить именно меня заняться этим делом, если только оно не связано с истреблением или притеснением магических существ. Да даже если и было бы, то у меня посредственная должность и ни одного громкого карьерного прорыва. Но Вы ведь и так всё это знаете; вычитали в моем личном деле, краешек которого так некстати торчит из-под кипы бумаг слева, — в подтверждение своих слов, Гермиона указывает подбородком на край стола. Кингсли лишь едва заметно кивает, а в его глазах плещется удовлетворение. И это даёт ведьме понимание того, насколько спланированно всё происходящее: она должна была увидеть эту папку и, непременно, сообщить об этом; будто по кабинету расставили ловушки, и она угодила во все из них, согласно замыслу. Собственная предсказуемость обескураживает.       — Скорее всего, если бы я узнала детали дела, то поняла бы логику Вашего решения. Но пока что она для меня недоступна. Поэтому, если уж я лишена возможности узнать заранее о сути дела, то хотя бы ответьте на отстраненные вопросы честно. Почему именно я? — Он улыбается. Но на этот раз действительно искренне.       — Ты во многом лучшая. Была и остаёшься. Не мне судить твой карьерный выбор – у каждого решения свои предвестники, но моё мнение о тебе со времен войны не изменилось. И твоё поведение в очередной раз демонстрирует пытливость ума и его способности. Ты никогда не умела сдерживаться, — он опять снисходительно улыбается той улыбкой взрослого, что вызывает в Гермионе неприятные воспоминания, когда о её вечно задранной в нетерпении руке, слагали легенды. Она была уверена, что изменилась, однако Кингсли без особого труда за пару минут смог разрушить годы самоконтроля и самовнушения, — В свете этого, мой отказ от дальнейших ответов вполне логичен, не находишь? Если я начну отвечать на вопросы – ты сможешь связать два и два, а так рисковать я не имею права.       Они молчат. Минуту, две, пять. Она не хочет прерывать зрительный контакт, хоть и понимает, что подсказки в глазах напротив не будет. «Какого чёрта, Гермиона?! Терять больше ничего. Нечем рисковать. Ни одной чёртовой отговорки»       — Если я откажусь, ко мне применят Обливиэйт?       По секундному замешательству в его глазах она понимает, что он знает про Австралию и провальный эксперимент по возвращению памяти родителям.       — Нет, — размеренно и плавно. Слишком плавно. Словно из опасения спугнуть.       — Хорошо, — Гермиона нащупывает боковой шов брюк и перетирает его между пальцами. Какое-то отдалённо знакомое, вернее давно забытое чувство, зарождается прямо в центре солнечного сплетение, но она никак не может осознать его. Не может вспомнить и дать ему название. Можно продолжать деланно играть в здравомыслие, но Гермиона понимает, что, на самом деле решение уже принято, и было оно принято ровно в тот момент, когда Кингсли сказал про непреложный обет. И как только Гермиона признает это, она, наконец, понимает, что же за чувство опаляет её грудную клетку изнутри: возбуждение и азарт.       — Доставайте свою палочку, Министр. И попросите авторов на входе любезно вернуть мою.