Глава 6

10 ноября, понедельник 11:31

      — Гермиона, задержись, пожалуйста.       Ведьма готова была взвыть. Последние пятнадцать минут ощущались, как чёртова бесконечность. Словно кто-то растягивал их на манер жвачки.       После того, как мистер Джонсон подвёл итог официальной части, вывалив на Гермиону все подробности дела, они с Кингсли принялись обсуждать крикет и новый законопроект о патентах. В любой другой раз Грейнджер, повинуясь собственной природе, внимательно следила бы за разговором, подмечая незначительные детали, способные приоткрыть занавесу большой политики, но сейчас она была поглощена собственными мыслями, отчего всё происходящее исчезало в дымке.       Дело выглядело максимально паршиво. Гермиона понимала, почему Кингсли молчал до последнего, подталкивая ее связать себя узами магического контракта. Она бы и вовсе не удивилась, узнай, что Министр выдумал необходимость непреложного обета, потому как иначе заставить её взяться за это дело было невозможно. Вряд ли Кингсли понимал, кем являлся Джаред Лето в мире людей, но даже без этого понимания, он прекрасно осознавал, насколько самоубийственно сложным было это задание: работать придется на границе двух миров, магического и маггловского, с неизвестным артефактом внутри живого человека. И то, что этот человек является одним из самых узнаваемых людей на планете, лишь добавляло пару, уже не столь значительных, штрихов к общей картине. Задание походило на озеро, покрытое тончайшей коркой льда, на центр которого Гермиона дала обещание выйти и сплясать кан-кан.       Когда премьер-министр начал прощаться по третьему кругу, пожимая руки, Гермиона сделала несколько шагов в сторону двери с непоколебимым намерением ретироваться. Ей хотелось как можно быстрее оказаться подальше от этого кабинета и все спокойно обдумать. "Обдумать. Обдумать. Обдумать". Глупо было полагать, что Кингсли даст ей это время.       Премьер-министр исчез в пламени также же неожиданно, как и появился, и ведьма, вместо того, чтобы из чувства мести наслать на Кингсли парочку заклятий, задала вопрос, который мучал её с того самого момента, как камин загорелся в первый раз.       — Разве магглы могут перемещаться по каминной сети?       На лице Кингсли вновь расцветает улыбка, и Гермиона ловит себя на мысли, что едва ли насобирает хотя бы с десяток воспоминаний об его улыбках в период войны. «Зато за последние несколько часов рекорд побит». И улыбается он, как человек, выигравший в лотерею главный приз. Хотя, он безусловно выиграл. И пусть не главный приз, а всего лишь её. Однако, его выигрыш – это её поражение, и от безвыходности ситуации впору зареветь.       — Как всегда, полная концентрация на деталях.       — Ну это не деталь, а тролль в посудной лавке, который, кстати, противоречит магическим и физическим законам.       — Он сквиб, Гермиона.       — О, неожиданно. А это уже противоречит магической конвенции.       — Если ты о том пункте, который объясняет кто может занимать пост премьер-министра Великобритании, то нет, не противоречит. В нем сказано, что связной между миром магов и людей не должен быть волшебником. Стивен не волшебник, как ты понимаешь. Честно говоря, я предполагал, что ты догадаешься о его природе, как только он начал рассуждать об аврорах.       Кингсли подмигивает ей, и вдруг Гермиона осознаёт, что далеко не самый умный человек в этой стране, как принято поговаривать. Легендарность её ума явно преувеличена, а его – приуменьшена, ведь идея усадить в кресло премьер-министра кого-то настолько хорошо разбирающегося в специфике двух их миров одновременно бессорно гениальна. "И как я не додумалась до этого раньше..."       Ведьма щурится и выдыхает:       — Это весьма удобно. Весьма.       — Игра в долгую. Я не готов больше рисковать. А ты?       — Однако, Вы все же рискуете, когда речь идет о других.       Гермиону не обучали тонкостям дипломатического общения или искусству плетения интриг. «Я с гриффиндора, мать вашу! А значит прямолинейная, как шпала». Она не видит никакого смысла осторожничать с Кингсли, словно он противопехотная мина, или брать его измором.       — Я сразу сказал, что задание сложное.       — Нет, Вы сказали деликатное. Разница принципиальная, и Вы прекрасно её улавливаете.       — Ты бы отказалась, узнав заранее обо всех нюансах?       — Естественно. И Вы это знали, иначе бы не потребовали непреложный обет.       — Я о нём попросил, а не принуждал, Гермиона. Разница принципиальная, и ты прекрасно её улавливаешь.       Ведьма почувствовала, как краснеет лицо, а за ним и шея. И если раньше это происходило от смущения, то в последнее время все чаще от злости. Она беспомощно сжимает и разжимает кулаки, разрываясь между желанием ударить и желанием уйти. Сделав глубокий вдох, Гермиона наконец облачает в слова свою самую неприятную догадку:       — Мы оба знаем, что Гарри не придерживается грубых методов в своей работе, так что причины, на которые сослался мистер Джонсон не достаточно веские. К тому же, я прекрасно осознаю, что последнее слово в решении кадровых вопросов со стороны магического мира в любом случае было бы за Вами. Поэтому хочу знать: основная причина, по которой Вы выбрали меня, а не кого-то более компетентного, для этого задания – потому что я женщина?       — Да.       Он произносит это без запинки на раздумья, произносит запросто и смотрит при этом в глаза. Это злит еще сильнее. И Гермионе кажется, что она способна потерять сознание от злости – комната плывет и пляшет, как картинка телевизора в доме её бабушки в грозу.       — То есть, всю ту высокопарную терминологию, что Вы использовали ранее, можно свести к банальному, но гораздо менее приятному слуху, варианту: удобная женщина держит на коротком поводке нужного мужчину?       — Ты не Мата Хари, и никто из тебя ее не делает, не передёргивай, пожалуйста. — Мата Хари? – ведьма недоверчиво щурится. — Я изучал маггловскую историю, Гермиона, - разговор явно набирает градус напряжённости, —Хочешь фактов? Ты из мира магглов. Ты прожила до 11 лет там, потом приезжала на каникулы, уже учась в Хогвартсе. Ты до сих поддерживаешь устойчивые связи с некоторыми магглами, в отличие от Гарри, и много времени проводишь с Джинни Уизли, которую, как мы оба знаем, можно считать волшебницей уже формально, — Кингсли раздражённо барабанит пальцами по столешнице, — Ты лучше многих других знаешь тот мир и разбираешься в частностях. К тому же я в курсе... Эм… Что ты... Скажем так, хорошо знакома с объектом — Кингсли резко замолчал, издав какой-то сдавленный звук. По тому, как блуждал его взгляд, было понятно, что он хочет еще что-то добавить, но сомневается. Или медлит. Или испытывает еще какие-то эмоции, которые его сдерживают, но которые Гермиона распознать не в силах, задыхаясь от своих собственных. Когда ей казалось, что сильнее она унижена быть уже не может, Кингсли преподносил новую порцию информации, которая заталкивала глубже в яму, полную её личных демонов прошлого. — Мы проводили тщательный всесторонний отбор. Надеюсь, ты понимаешь.       — Да, судя по Вашей осведомленности о моей подростковой привязанности к объекту – она сделала удар на это слово, – сомневаться не приходится. Кингсли пропустил последнюю реплику мимо ушей, продолжив:       — Мы должны быть уверены, как в том, что человек, работающий над заданием, не выдаст магический мир магглам, так и в том, что он не расскажет в магическим мире о проблемах в маггловском. Я видел тебя в деле, у меня не возникает сомнений в твоей компетенции.Ты надежна и точна, как часы. Дотошна. Я доверяю тебе даже больше, чем Гарри или самому себе – в тебе нет корыстного честолюбия. К тому же, ты красива и невероятно умна. И то, что ты женщина — лишь невероятно приятное совпадение. Ты же не будешь отрицать, что любой мужчина пойдет на контакт куда охотнее с тобой, чем с Гарри или кем-то ещё, таким же маскулинным. Да и положа руку на сердце, ты единственный человек в моем окружении, заметь, Гермиона, человек, а не женщина, который обладает всеми необходимыми, по моему мнению качествами, для успешного выполнения задания.       Слова Кингсли вызвали ощутимый дискомфорт, как звук мела по доске: он льстил, и в этом ведьма не сомневалась: воспоминания о собственном отражении в зеркальных дверях рядом с кофейным аппаратом были все еще свежи, чтобы принять похвалы за чистую монету. Однако, ей не давал покоя мотив Кингсли, его цель. «Он задабривает».       — Но список твоих бесконечных достоинств – не единственная причина, — министр тяжело вздохнул, вертя в руках папье-маше. — По шкале от 1 до 10 – какова степень твоего негодования сейчас? — «А вот и оно…»       — Миллион, — спокойно произносит Гермиона. Кингсли встал и, обойдя стол, сел на краешек.       — Боюсь, что после того, что я собираюсь сказать, она достигнет астрономической цифры.       — Боюсь, это невозможно.       — Готов поспорить, — он опять загадочно улыбается, — но это будет нечестно с моей стороны.       — Не терпится узнать в чем еще я Вам сегодня проиграю, — Гермиона скрещивает руки на груди в защитном жесте. И даёт себе обещание, что воспримет любое откровение достойно.       — Ты не сможешь работать одна. Тебе нужен напарник, который разбирается в темной магии, тонкостях и принципе её воздействия. Который сможет объяснить тебе те или иные явления, обратить твоё внимание на наиболее существенные аспекты. Это сэкономит нам время, ведь мы и так, как ты поняла, весьма стеснены сроками. Он поспособствует более быстрому изъятию артефакта и постарается не допустить внештатных ситуаций, связанных с ним. Поэтому восприми это, как вынужденную необходимость, страховку на случай непредвиденных обстоятельств. В общем... Я знаю, что в вопросе человеческих отношений, ты способна проявлять некоторую гибкость...       Гермиона замирает, а Кингсли, видя это, замолкает. Они смотрят друг другу в глаза с минуту. Догадка уже ворочается под ребрами, но ведьма продолжает вяло отмахиваться от неё, уповая на благоприятный исход.       — Гибкость, значит. Полагаю, что после столь прозрачного намека, глупо рассчитывать, что это кто-то из министерства?       — Верно.       — И я так понимаю, что те, кто, как Вы выражаетесь, хорошо разбираются в темной магии, принадлежат к несколько иному кругу.       Кингсли выжидательно молчит.       — Это кто-то из чистокровных фанатиков?       — Можно и так сказать.       — Вы издеваетесь?       — Нет.       Гермиона усмехается и запускает пальцы правой ладони в волосы. Её трясет от абсурдности происходящего. Она делает несколько шагов от двери, рядом с которой так и продолжала стоять после своей неудачной попытки побега, по направлению к креслам и опускается в одно из них. Велюр податливо принимает форму её тела. Пару минут она смотрит отсутствующим взглядом перед собой, затем поднимает глаза. Кингсли напряжен – это легко читается в его позе. Он внимательно рассматривает её, вне всяких сомнений, просчитывая возможные варианты дальнейшего развития событий.       — Я не могу представить ни одного сценария, по которому, страдающие, скажем так, снобизмом люди, согласились бы помочь Министерству и работать в маггловском мире с магглами, да ещё и в паре с магглорожденной ведьмой; они для этого слишком... Ортодоксальны! Или в задание также входит пункт, по которому именно я должна кого-то из них убедить это сделать?       — Сарказм? Хорошо. Это отражение стрессоустойчивости. – Кингсли постукивает каблуком ботинка по защитному экрану стола, расслабляясь — Не переживай, все уговоры я взял на себя. С этим проблем не возникнет — вопрос уже решённый.       — Вот как? Позвольте узнать, кто же настолько альтруистичен и не по чистокровному прогрессивен?       — Пообещай мне, что постараешься быть непредвзятой. «Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!».       — Ну, как мы выяснили, я достаточно гибка, — ядовито произносит ведьма. — Что за игры, Кингсли?! — вот оно, мгновение, в которое Гермиона теряет остатки терпения, и сминает волной раздражения все социальные различия между ними, рамок которых она так подчёркнуто придерживалась всё утро – почему нельзя выдать всю информацию разом, без этих многоходовок?!       — Он скоро будет здесь. Так что пообещай мне, Гермиона – с легким, но тем не менее ощутимым, нажимом говорит Кингсли. — Ты всегда была эмоциональной, но несмотря на это, я точно знаю, что можешь проявить понимание и некую лояльность.       — Я уже почти поверила, что причина всё же в моих бесконечных талантах, а оказывается лишь в том, что я слабохарактерна и легко прогибаема — ведьма ухмыляется, —Становится все любопытнее, — она с силой упирается ладонями в колени, — Вы хоть понимаете, Министр, как это выглядит со стороны? С моей стороны? Пока я буду отвлекать внимание объекта, как я пониманию посредством флирта, кто-то более компетентный и менее смазливый сделает всю полезную работу. И он обязательно должен быть мужчиной, иначе ведь что? Я расплачусь в самый неподходящий момент или выкину ещё какой-нибудь, чисто женский, фокус, тем самым всё испортив, да? Мы ведь женщины такие, — Гермиона впивается напряжёнными пальцами в кожу, ощущая кость коленного сустава —Чего я не сделала, чтобы хотя бы приблизиться к равенству? Не отстаивала своё право быть в этой чертовой школе каждый чертов день?! Не поддержала Гарри, не рисковала, не жертвовала, не сражалась, не выиграла войну, не стёрла память родителям, не потеряла их навсегда? Ах да, подождите, я ведь всё это сделала! — последнее признание вылетает быстрее, чем ведьма успевает себя остановить. Она тяжело дышит, чувствуя ауру такого знакомого и пугающего тумана. "Не сейчас, не здесь, соберись! Раз два три. Выдох". После небольшой паузы, Гермиона продолжает: — С моей стороны, Кингсли, всё прозаично: плевать на эту чистокровную чепуху и откровенный сексизм. Дело даже не в этом, а в том, что я присутствовала почти на всех процессах Визенгамота и свидетельствовала на всех из них и всегда в качестве свидетеля со стороны обвинения! А теперь Вы предлагаете мне плодотворно посотрудничать с одним из тех, против кого я открыто выступала на процессах, рассчитывая на положительный исход дела? Вы должно быть несерьёзно.       — Кроме двух. — Что? — Ты свидетельствоаала против во всех делах, кроме двух. Гермиону пронзает догадка токсичными воспоминаниями глубоко похороненного прошлого. Министр продолжает что-то говорить, но она уже не слышит этих слов. Туман превращается в шум, подбираясь всё ближе. Гермиона знает, что следующим будет озноб и дрожжь в руках, а за ней... "Раз! Два! Мать вашу, три! Выдох! Найти точку опору , найти точку опоры, Гермиона. Дыши!"       Ведьма поднимает глаза, возвращаясь взглядом к кораблям. "Безмятежность. Море. Гладь" . Она запрещает себе думать о том, кто именно войдёт в эту дверь. По сути, этих вариантов не так уж и много, и ведьма это понимает лучше других – большинство из неприкосновенных 28 в Азкабане или казнены. Остаются ещё те немногие, кто не принимал участия в войне или чьё участие не было доказано. Но Кингсли говорил о двух совершенно конкретных случаях. "Вина не доказана, освободить". Гермиона концентрируется на дыхании и считает, считает, считает: вдох – выдох, вдох – выдох. У неё оставалось немного времени, чтобы взять себя в руки и водрузить на лицо очередную маску тотального спокойствия. Она ненавидела сюрпризы. Больше, чем ноябрь, остывший чай и сливочную помадку, она ненавидела только сюрпризы.       Стук в дверь разносится гильотинным гонгом для Гермионы.       — Проходи, — мягко произносит Кингсли и призывно машет рукой, — привет.       Гермиона не находит в себе сил обернуться и встретиться взглядом с неизбежным. Спину холодит от пота и чего-то еще: то ли страха, то ли чужого взгляда. Она упрямо смотрит на Кинглси и ждет, когда боковое зрение уловит движение и некие, вне всяких сомнений, ей до сих пор хорошо знакомые черты. Но вместо этого до ее ушей доносятся слова. Тихий набор букв. И они полосят, как скальпель, по горлу — она начинает задыхаться. «И почему я не подумала о голосе?».       — Доброе утро, Министр.       Она узнаёт. Тембр, интонацию, даже манеру перекатывать буквы. Ей жутко от того, насколько узнаваем для неё этот голос. Он связан практически со всеми тягостными воспоминаниями её прошлого. От него бросает в жар, словно её подожгли, и она рада, что обладатель этого голоса до сих пор у неё за спиной. «Он бы заплатил тысячи галлеонов, лишь бы насладиться сейчас выражением моего лица».       — Привет, Гермиона. Рад тебя видеть.       Чудеса дипломатии продолжают поражать ведьму, словно этот кабинет заколдован и обязывает всех быть максимально вежливыми. «А ведь всего несколько лет назад он бы уже бросил мне в спину непростительное и плясал на костях». Эта мысль кажется ей настолько забавной, что она, наконец, находит в себе силы обернуться. Глаза упираются в бесстрастное выражение лица напротив. Отчего-то ей кажется, что он непременно должен открыть рот и произнести что-то вроде «грязнокровка» или «маггловское отродье». Но проходит секунда, вторая, третья, и ничего подобного не происходит. Он продолжает беспрестанно смотреть на неё, и молчать. Видимо, дипломатические законы этого кабинета действительно работают, и ей все же требуется что-то ответить.       — Здравствуй, — Гермиона не находит сил ни на фамилию, и тем более на имя, — Какой неожиданный сюрприз.