Глава 7

10 ноября, понедельник 12:15

      Они молча вышли из кабинета. Молча шли по коридору до лифтов. В молчании проехали три дребезжащих этажа вниз.       Гермиона старалась не смотреть вправо. Изо всех сил старалась не задумываться над происходящим. Гнала мысли, раздувая вакуум, пока, наконец, не упёрлась в пустоту своих мыслей, как взглядом в носы туфель. «Это ненадолго».       Гермионе представлялось, что он также старается не смотреть на неё. Или, напротив, беззастенчиво рассматривает. Но он не делал ни первого, ни второго. Он просто… Перемещался в пространстве рядом, словно по инерции. И совершенно безэмоционально. Сколько они не виделись? С той поры она успела лишиться родителей, а вместе с ними детства, успела выйти замуж и затереться в единственных отношениях, которые с ней случились, упустила миллион возможностей, взрастила в себе столько же сомнений, многое положила на алтарь, выдуманного ей же самой, мира, глупо принеся в жертву целое десятилетие. А он всё тот же, каким она его помнила, словно в его жизни не было ни войны, ни потрясений, ни разочарований. Ничего, что отпечаталось бы на этом лице. На её же, увековечена каждая умершая нервная клетка, все тонны горестей взрослой жизни. «Но ему ведь было незачем взрослеть».       Она несмело скосила взгляд вправо. В поле зрения попала его рука, расслаблено свисающая вдоль тела. Гермиона была готова биться об заклад, что эти руки, не видевшие ни тяжелой работы, ни холодов, на ощупь такие же мягкие, как египетский хлопок простыней, о которых она мечтала уже больше года, но которые так и не смогла позволить себе купить. «А он мог. Всегда мог позволить себе всё. Без угрызений совести и дальнейшего перекраивания бюджета». Эта мысль обожгла. Вдруг она вспомнила про пятна на манжетах, которые так и не успела свести и которые, конечно же, видно невооружённым взглядом, свою укладку, наспех скроенную из резинки и пары шпилек, своё картонное деланое достоинство, которое надо собирать каждое утро по кускам, всю свою жизнь, помятую и серую. Жизнь, невзрачность которой она словно не осознавала, пока не оказалась запертой с ним в лифте.       В Хогвартсе её задевало подчеркнутое пренебрежение, пропитавшее их школьные годы, она его не понимала. Сейчас же, с высоты своих 30 лет, стоя с ним бок о бок в одном лифте, она не просто понимает, она чувствует всю ту зияющую пропасть. «А ведь он был прав. Между нами, действительно, сотни веков его чистокровной истории». И вдруг все его поступки прошлого обретают не только смысл, но и право. Вдыхая запах чего-то терпкого, наверняка, неприлично дорогого и невероятно эксклюзивного, что исходит волнами от его тела, она понимает, что он уже родился с иммунитетом ко всем этим моральным диллемам, что терзали её и тех, кого она знает – людей её круга. Да, он другой, идеально выточенный, как внешне, так и внутренне, и все эти привилегии обеспечила ему та самая чистота крови, над которой они – люди его круга — так тряслись. Все его фанатичные предки, кто дрессировал себя и дрессировал других, стёсывали ненужные моральные принципы, вколачивая аристократическое понимание свободы в свое ДНК. И никакая победа ни в одной войне, никакие регалии и звания не могли компенсировать эту разницу, уровнять их или хотя бы приблизить друг к другу. Гермиона едва заметно ухмыльнулась: «Какая ирония, вдруг понять его».       Раньше она была правильной. Накрахмалено невинной. Раньше она видела мир в двух цветах, и всё было однозначным. С годами появились полутона, и она растворила в них свою непоколебимую категоричность. Но, к несчастью, до их появления ведьма всё же успела наделать столько ошибок, что их количества и качества вполне хватит для позорного изгнания с пьедестала. «Нет, я не лучше него. Давно уже нет. А может никогда и не была». Гермиона сжалась, внутренне сгорая в агонии собственных мыслей, пока он безразлично дышал рядом. Он вообще держался так, словно не было школьных лет вражды и взаимных оскорблений, не было войны, позорной капитуляции, судов и гонений. Словно они только познакомились и их не связывают общие, сплошь неприятные, воспоминания.       Ведьма попыталась припомнить всё, что слышала о его семье за эти минувшие несколько лет. Но как она ни старалась, не могла припомнить ничего конкретного. Неудивительно, ведь у них не было общих знакомых и быть не могло, только кучка сплетников где-то между их мирами, усердно передающих засаленные второсортные истории. Она знала, что после судов, он с матерью уехал заграницу. Кто-то говорил, что в Испанию, кто-то рассказывал про остров в Тихом океане. «Целый остров, Мерлин меня за ногу?! Наверняка, у него есть стадо пони и специально натасканные эльфы, которые превращает этих пони в единорогов, чтобы принц мог чисто с Малфоевским размахом обскакать все свои акры земли» — шутил Рон.              Никто не знал, чем он занимался, где работал и работал ли вообще. Гермиона не слышала ни одной достоверной истории, ни одного факта, только редкие слухи, как например о непрекращающихся обысках в их поместье в Англии или о его помолвке с некой чистокровной итальянкой, если верить колонке светских новостей в Пророке. Не то, чтобы Гермиона им интересовалась, но всё же школьный принц, вырастая, продолжает оставаться принцем, вызывая инстинктивный интерес. Сплетни о нём были обязательным ритуалом перемывания костей: «Ну какие ещё могут быть развлечения у челяди пятничными вечерами». И он оставался музейным экспонатом, диковинным и далёким настолько, что превратился в итоге в нечто эфемерное и доподлинно не существующее. Однако… Теперь она стоит с этим мифическим персонажем рядом, видит ту же, испещрённую почтовыми самолётиками, стенку лифта, что и он, и Гермиона ловит себя на мысли, что даже в гостиной Мэнора в самый разгар войны их миры не были так близки, как близки они сейчас. «Вот бы Джинни повеселилась, узнай она эту историю». Да, Джинни умела находить забавной практически любую ситуацию. Непременно нашла бы такой и эту.       На автопилоте она добралась до своего кабинета и открыла дверь, пропуская его вперед. Гермиона внутренне подметила, что намеренно обезличивает его, не произнося ни имени, ни фамилии. Даже в своей голове. Это странно смиряло её какс происходящим. Зайдя внутрь, он замер. Гермионе пришлось изогнуться, чтобы обойти его и случайно не соприкоснуться. Она видела, как внимательно он рассматривает обстановку, хоть смотреть было не на что: видавший виды письменный стол, об зазубрины которого Гермиона порвала не одну пару колготок, и который она уже миллион раз обещала себе починить. Напротив стола стояло кресло, слева ютился буфет, переделанный под книжный шкаф, на полках которого, угрожающе накреняясь, теснились башни книг, взятых в министерской библиотеке. Его взгляд задержался на кофейном столике с одинокой кружкой недопитого чая. «Чёрт!».       — Святая святых, — задумчиво, словно в пустоту, проговорил он. Затем обернулся и глядя в глаза спросил: — Как так вышло, что лучшая ведьма своего поколения работает в самом мёртвом отделе Министерства?»       — Растратила все свои амбиции на войну с пожирателями смерти. — «Зачем ты это делаешь?!»       Гермиона не могла ответить на этот вопрос. Злобная сука внутри неё требовала уровнять степень дискомфорта, и ведьма не знала иного пути добиться этого, только как макнуть его в его паршивое прошлое, с неправильными выборами, мерзавцами – родственниками, позором и слабостью. Но он продолжал выглядеть совершенно невозмутимо, словно намёк был не достаточно жирно-очевидным.       Они стояли в полной тишине и смотрели друг на друга, до тех пор, пока Гермиона не почувствовала удары пульса в висках.       — Так, ладно, это всё, конечно, вызывает ностальгию, но у нас мало времени и много работы. Я не знаю, что тебе рассказывал Кингсли о задании, поэтому предлагаю обменяться информацией и выработать план.       Он молчал. Какое-то бесконечное количество минут. Затем громко вздохнул и сделал шаг к столику с чашкой. Заглядывая внутрь и рассматривая остатки темной пленки на белоснежных фарфоровых стенках, он, наконец, заговорил:       — Боюсь, я буду абсолютно бесполезен до момента заселения в отель. И, предугадывая твое возмущение: это не попытка увильнуть от работы. Я действительно совершенно не разбираюсь в мире магглов – это не изменилось, — он издал какой-то странный цокающий звук, — Поэтому Кингсли, собственно, и нужна ты. — «Поразительная наглость». Но поразительным, на самом деле, было другое: он не пытался задеть или спровоцировать её – интуитивно она это понимала. Быть может впервые в своей жизни. Он просто говорил то, что думал, совершенно точно не считая свои слова оскорбительными.       — А для чего нужен ты?       — Для работы с артефактом. — Для работы с артефактом – задумчиво повторила Гермиона, — что ж, любопытно. — Ведьма нахмурилась и, подойдя к письменному столу, поправила на нём несколько папок.       — Понятия не имею, что тебе пообещал Кингсли и какими были ваши с ним договоренности, хотя, не скрою, мне крайне любопытно это узнать.       Он улыбнулся, Гермиона дёрнулась. Впервые за всё время его лицо отразило эмоцию. И не одну из тех мерзких, что так услужливо подбрасывала память, а естественную, по-человечески нормальную. «Он – человек». Эта мысль пробежала холодом по позвоночнику, растворившись в районе загривка. Гермиона вдруг осознала, что всегда воспринимала его, как нечто искусственное, наподобие пластиковых вечнозелёных цветов в горшках. «Малфой — человек» грозовая вспышка, потрясшая её сильнее, чем присутствие самого Малфоя. Гермиона запнулась, но быстро подобралась и продолжила: — Давай договоримся на берегу. Я не твой домашний эльф на побегушках. Мы либо будем работать наравне, либо не будем работать вовсе.       Он опять молчал, упираясь взглядом в точку чуть выше макушки Гермионы и над чем-то размышляя. Эти паузы, что он так театрально выдерживал, словно ему требовалось гораздо больше времени для формирования ответов, чем среднестатистическому волшебнику, начали раздражать ведьму даже сильнее его безразличия.       — Малфой, ты не золотого сниджета в карты проигрываешь! Будь добр поживее включиться в полемику, закончить её и приступить, наконец, к делу.       За неимением ни одного гребаного превосходства, которое Гермиона могла бы противопоставить отутюженному засранцу напротив даже в своей собственной голове, помноженное на отвращение к дипломатическим па, которые так любили «исполнять» слизеринцы, вынуждали Гермиону выбрать максимально привычную тактику поведения: она решила вести себя с ним, как вела бы со всеми коллегами без исключения — развязно и панибратски. «Ну хоть этим я определилась».       — Ты, видимо, считаешь, что я опять принижаю тебя – он сделал упор на слове «опять», — однако, это не так. Я могу проторчать с тобой вместе всю оставшуюся неделю, докучать, зевать, отходить только в туалет, опять садиться рядом и снова зевать, и во всем этом будет ноль процентов пользы. Только если ты не получаешь морального удовлетворения от мысли, что я умираю от скуки, а не провожу весело время где-то ещё. В любом случае, после подобного совместного времяпрепровождения ты, наконец, поймёшь, что я правда в этом – он, почему-то указал пальцем на пространство между ними – не хорош. Я действительно не разбираюсь в том мире настолько, чтобы помочь тебе с нашей легендой, — ещё одна пауза, которую он заполнил рассматриванием корешков книг на одной из башен бывшего буфета, — Как ты, скажем, не сможешь помочь в работе с артефактом.       — Вообще-то, я как раз-таки могу. И поэтому Кингсли привлек именно меня к этому заданию. А вовсе не для того, чтобы заполнять твои пробелы в знаниях о маггловском мире.       По растерянно-напряженному лицу напротив Гермиона поняла, что привычка Кингсли выдавать информацию порционно распространялась не только на неё. «Чёртов параноик!». Мысленно предвкушая следующий свой ход, она подумала, что если бы они сейчас оказались на шахматной доске, то именно так и выглядел бы блестящий пат.       — Наш объект – мужчина. — Я в курсе. — Я не закончила. Но он не просто мужчина. Он... - ведьма щёлкнула пальцами, подбирая подходящее, доступное для понимания человеку напротив, сравнение,— Что-то вроде группы "Ведуньи", только масштабнее. Гораздо масштабнее. — Ты знаешь его лично? — Нет! Конечно же нет. — Тогда причины твоей незаменимости на этом задании всё ещё не очевидны. — Да, я не знаю его лично, но я досконально изучила биографию, знаю его предпочтения, привычки, слабости, — последнее слово звучит почти шаловливо, — я знаю о нем практически всё. Ведьма слегка улыбнулась, наклонив голову, и наслаждаясь секундами своего триумфа. Вопреки ожиданиям, Малфой не выглядел поражённым. Напротив, в выражение его лица вернулось безразличие, даже скука. Он постучал пальцами по корешку одной из книг, достал её и с хрустом раскрыл. — Изучила биографию? По книгам? И как нам это поможет? Гермиона открыла рот, чтобы ответить. Затем закрыла. Теперь её лицо выглядело растерянно-напряжённым. Она завела руку за спину в поисках спасительных прядей волос, которые обычно теребила, когда нервничала, но вспомнила, что сейчас они собраны в небрежный пучок, и от досады ущипнула себя за кожу на позвоночнике. Пауза затягивалась. "Ты же не можешь признаться, что тебя выбрали только потому, что ты когда-то была его чёртовой фанаткой! А ещё потому что бесхарактерная тряпка! Соображай живее!!» — Ну, он номинально хорошо знакомый мне мужчина — это преимущество, не находишь? — Малфой выжидательно молчит, сохраняя всё то же безразличное выражение лица, и это добивает Гермиону, заставляя выпалить первое, что приходит на ум — И, насколько мне известно, он — гетеросексуал. "Что, блять?!" Последняя реплика всё же заставляет Малфоя удивлённо вскинуть брови.       — То есть, другими словами, твоя работа с артефактом сводится к тому, что ты должна соблазнить невероятно популярного, но совершенно незнакомого, гетеросексуального мужчину маггла? И что, таким образом обезвредить артефакт?       — Я этого не говорила. И я понимаю к чему ты клонишь, но попридержи свои блистательные идеи для мозгового штурма по методам работы. Сейчас речь не о них, а о легенде. Давай соблюдать очередность в решении задач. — Как скажешь, — Малфой вяло пожимает плечами, возвращая своё внимание книге. — Я не могу взять и придумать за нас двоих подходящую для нас двоих легенду, хотя бы просто потому, что совершенно не знаю тебя, — Гермиона устало вскинула руку и потерла лоб, — мне нужны хотя бы базовые знания: что любишь, чего не приемлешь, какими навыками в маггловском мире обладаешь, есть ли у тебя аллергия, хронические заболевания, ну и всё в таком духе. Напомню: нам нельзя будет использовать магию в привычных объемах, придется обходиться маггловскими способами в большинстве случаев. К тому же, даже если я соглашусь продумать нашу легенду без твоего участия, то реальность такова, что ни одна легенда не обеспечит нам возможности работать по отдельности, как бы сильно мы того ни хотели. Поверь, я тоже не в восторге, но нам придётся работать вместе, — безапелляционно проговорила ведьма, — а если ты не согласен, и у тебя всё-таки припасены гениальные комбинации, как нам этого избежать, то самое время их озвучить.       Малфой молча её рассматривает, замерев с раскрытой книгой в руках.       — Я так и думала. Что ж, устраивайся поудобнее, — она указала рукой на кресло напротив ее стола, — И давай начнём. Чай не предлагаю. Кружка у меня одна, и я её никогда не мою.