Глава 10

22 ноября, суббота 00:07

      Они добрались до отеля ближе к полуночи. Пространная локация «недалеко от Лондона» на деле оказалась в другом графстве — у привыкшего к аппарации Кингсли было собственное ощущение расстояния. К этому Гермиона была готова, а вот к тому, что 15 минут опоздания Малфоя растворятся в пробитом колесе, ожидании эвакуатора, обеденном перерыве в автосервисе и наличии всего лишь одного работника в нём – нет. Впрочем, был и положительный момент во всей этой истории: Малфой смог доказать собственную бесполезность и тот факт, что не симулировал еёв кабинете Гермионы.       После стычки в машине, они предусмотрительно не заговаривали друг с другом. Даже когда на панели загорелся значок «проверьте давления в шинах» Малфой не проронил ни слова, сохраняя невозмутимость. Он не помогал и даже не предлагал это делать. Он молча сносил все тяготы и неудобства маггловской жизни, и в этом молчании было столько же подчеркнутого аристократического снобизма, сколько и в его школьных речах о чистоте крови. Впрочем, Малфой достиг в своей отстранённости таких высот, что Гермиона действительно забыла о его существовании. Они просидели около металлических ворот автосервиса минут сорок, прежде чем появилась сгорбленная фигура механика. Накрапывающий дождь обернулся ливнем, «делов на час» растянулось на пять с половиной, кружка кофе переросла в несколько стаканов, а сердцебиение в тахикардию от стресса и кофеина.       Все это время Гермиона испытывала необъяснимую тревогу. И чем гуще становились сумерки, тем отчётливее проявлялось это чувство, заставляя заламывать пальцы до хруста. Мысли в голове роились и гудели, они проносились на бешенной скорости, как гоночные болиды по трассе, оставаясь безнадежно размытыми. Она думала дружбе с Джинни и её мнимой верности этой дружбе: у Джинни была тайна, которую та умело прятала. Прятала от неё. И делала это настолько искусно, что 10 лет жизни подруги вылетели из её собственной. «Как-будто я не способна была понять» «А разве была?». И, словно в издёвку, перед глазами предстала её жизнь, подчеркнуто правильная настолько, что заслуживала сплошь одобрение и похвалы, правда только лишь со стороны. «Ты бы осудила, ты бы обязательно осудила». За этой мыслью тянется воспоминание, мучительное, словно обнажающее саму суть боли: в нём Гарри с запущенными в волосы руками и опущенной головой сидит на диване в гостиной Норы и плачет. Она беспомощно стоит рядом, теребя свитер и медленно захлёбываясь в ощущении всепоглощающей потери, что исходит от него волнами, и в ужасе понимает, что ни одно из её многочисленных знаний на этот раз не способно их спасти. Тогда она впервые увидела его слёзы, и это зрелище помноженное на собственную бесполезность, высасывало душу, похлеще сотни дементоров. В тот момент ей казалось, что она никогда не сможет простить Джинни. Никогда не сможет понять. Однако прошли годы, и вот уже Гермиона ломает чью-то жизнь. "Или всё же свою собственную?". Ведьма сглатывает подступающую желчь, то ли от кофе, то ли от разочарования. И если в ней было больше второго, чем первого, то Гермиона не могла ответить однозначно в ком она была разочарована: в других или в себе.       Вдруг из общего потока выскальзывает ещё одна мысль: «Мог ли Рон мне изменять?» Ведьма вновь тяжело сглатывает. «А должно ли тебя это волновать? Ты приняла решение — вы расстались. Даже если и так, то какое тебе теперь до этого дело». Однако сама идея о том, что у него уже есть кто-то, в то время, как у неё не осталось ничего, вопреки её хваленой логике, вызвала жгучую боль. «Кто он тебе? Возлюбленный? Муж? Друг?» Он резко стал никем. Но проблема заключалась в том, что Рон был когда-то всем. Был её фундаментом, на котором она построила всю свою послевоенную жизнь, и сейчас, отказавшись от него, она не понимала, как жить дальше. Гермиона почувствовала лёгкую дрожь в руках, и, просунув их под ноги, плотно прижала к поверхности стула, на котором сидела.       А что если на самом деле всё рушилось из-за неё, из-за отсутствия эмпатии и понимания природы человеческих страстей, которых, волею судьбы или благодаря собственной осторожности, она была лишена? «Или из-за моей категоричности, упрямства, моей…» Где-то в районе затылка стала зарождаться мигрень, она бухала, словно волны о причал, и Гермиона зажмурилась. «Надо отвлечься, надо отвлечься, надо отвлечься!» — звучит набатом. В истеричном стремлении преуспеть в схватке с самой собой, ведьма решает отвлечься первым пришедшим на ум способом, по какой-то дикой причине сочтя его удачным.       Гермиона не флиртовала ни с кем. Никогда. Ни разу в своей жизни. Ведьма ещё не успела осознать собственной сексуальности, ещё не было бессонных ночей в девичьей спальне Хогвартса и разговоров до утра, ещё не было томных рассказов, от которых вскипала кровь, а Рон уже был. Её Рон. И вот она сидит, 30-летняя ведьма, на окраине забытого Богом городка и пытается побороть очередной подкатывающий приступ при помощи сомнительного вида автомеханика. «Блеск!». Хуже было лишь то, что он поощряет её нелепые неуклюжие потуги, от унылости происходящего или от пресыщенности одними и теми же лицами маленького городка – не важно. Важно то, что лучше Гермионе не становится. Становится хуже. Гораздо хуже. Ведьма вспоминает собственную свадьбу, вспоминает их комнату и его запах на своих вещах, она вспоминает, как согревала ступни между его коленей каждый раз после ванны, когда бежала босиком со второго до четвертого этажа по отчего-то всегда студеному полу Норы. Она вспоминает минуты тихого счастья... «И это в твоём понимании было счастьем?!». Мысли путаются всё сильнее, и ведьма трясёт головой, словно они могут выскочить оттуда, как мячики. Рядом нет Джинни или Гарри, или кого-то ещё из её привычной лондонской рутины, кто мог бы дать ощущение устойчивости, как отрезвляющую оплеуху. «Почему не Рон? Почему ты не подумала про Рона? Он ведь был ближе их всех. Или всё же не был?» — она не успевает осмыслить это, хоть мысль и кажется невероятно важной; нечто мерзкое расползается под кожей, тут же смещая фокус внимания на себя. На первый план выходит такое знакомое чувство беззащитности перед натиском надвигающейся катастрофы. И ведьма знает, что все те, кто должен быть рядом, кто может вытащить ее пучины — далеко, как и её аккуратно расставленная по полочкам жизнь. И с этого расстояния, в ауре надвигающегося цунами, недавние решения кажутся фатальной ошибкой. «Мерлин милостливый, что я натворила...»       Гермионе страшно, Гермионе чертовски страшно. И это понимание настигает резко, без прелюдий. Она терзает запястье с браслетом от часов и улыбается невпопад, когда удар мигрени приходится точно в висок. Приступ, что она так успешно сдерживала последние недели, всё же подбирается к горлу, сжимая его в стальных тисках. Ведьма начинает тяжело дышать в надежде, что никто из присутствующих не замечает этого. «Если они узнают, то тебе конец. Великая Гермиона Грейнджер зависит от бумажного пакета!». «Вы — волшебница, именно поэтому во время приступов категорически запрещается принимать любые решения и действовать. Это может быть опасно, как для Вас, так и для окружающих, помните об этом, мисс Грейнджер». Тогда ещё она была мисс... Сквозь волны паники, как сквозь толщу воды, ведьма пытается собрать остатки самообладания. «Чёртов бумажный пакет!» В очередной раз она улыбается невпопад и просит листок бумаги с ручкой. Автомеханик — «Как же его зовут…» — смотрит на неё удивленно, пару секунд медлит, но затем всё же кивает в сторону каморки.       — На столе пошарь.       И вот теперь, сидевший до этого безучастно, Малфой точно смотрит на неё. Пристально и цепко. Замечает перемещения по залу автомастерской, неловкую возню с листом и ручкой, и, быть может, даже тремор рук. Он наблюдает с вымученным любопытством, словно она — единственное развлечение в этом бесконечно скучном моменте, в котором они вынужденно застряли. Однако его мнимо расслабленная поза констратирует с выражением глаз. Но это остается на периферии её сознания, остается подёрнутым туманом, ведь Гермиона задыхается, в прямом смысле слова задыхается, и, кажется, каждая секунда промедления предрешает исход. Через пару минут и пару таких же наспех написанных строчек, она торопливо выходит на улицу и заходит за угол. Свет единственного уличного фонаря не дотягивается сюда, и темнота срывает последний стопор. Дождь хлещет косыми линиями, застилая глаза, и Гермиона их закрывает. Одежда моментально намокает, прилипая к телу, и холодит. Но ведьма не замечает этого. Трясущимися руками она выуживает бумажный пакет и, поворачиваясь лицом к стене, старается спрятать свое хрупкое спасение от дождя под узеньким выступом крыши и своей спиной. Вслед за пакетом она вытягивает волшебную палочку. Сумка падает к ногам, издавая глухой хлюпающий звук, и она чувствует прикосновение бархата к щиколотке. Через секунду раздаётся успокаивающий шелест бумаги, и Гермиона обретает способность считать. «Раз, два, три, четыре, вдох. Раз, два, три, четыре, вдох». Рука сжимает древко палочки до побелевших костяшек, как главный трофей её жизни. «Может так оно и есть». Еще через несколько дыхательных квадратов ведьма, наконец, чувствует силы сконцентрироваться и произнести нужное заклинание. Она отстраняется и шепчет в стену слова. Затем опять льнёт губами к пакету, зажимая его ладонью у кромки рта. Лоб упирается в шершавую бетонную стену с заострёнными каплями застывшей краски. Пакет, палочка, стена, пакет, палочка, стена. Вдруг слева раздаётся приглушённое уханье. Гермиона, скорее чувствует это, чем слышит. Она чуть поворачивает голову, не открывая глаз, и протягивает сложенный втрое лист бумаги, нащупывает пальцами клюв, и секунду спустя рука обессиленно падает вдоль тела. Пакет, палочка, стена, сова, пакет, палочка, стена, сова. Когда перья крыла полоснули щеку, вакуум вокруг Гермионы, наконец, схлопывается, оставляя саднящую боль в лёгких и висках. « — Надо научиться переживать шторм, миссис Грейнджер. Главное помнить, что любой шторм можно пережить». — Да, доктор Грин». Каждый новый вздох даётся все легче, укрощая дрожь и разливая по телу усталость. Мигрень окончательно отступает, превращаясь в слабое эхо, и Гермиона открывает глаза.