Глава 13

22 ноября, суббота 01:11 Пока они идут к столу, который обычно используется под сервировочные приборы, эхо шагов разносится по залу, как барабанная дробь. Гермиону успокаивает близость стены и возможность остаться незамеченной, если кто-то вдруг решит зайти вслед за ними. «Глупо. Никто конечно же не придёт». Эта мысль вызывает облегчение, смешанное с разочарованием, слишком очевидным, чтобы его игнорировать. «Чёртова шестнадцатилетняя дрянь!» — Меню не предлагаю, – Меган деловито поджимает губы, — можно полакомиться только тем, что осталось после ужина. Никто не будет включать плиту из-за вас двоих. Надеюсь, вы это понимаете. Гермиона прикидывает, насколько далеко способна простираться дерзость, когда говорящий не считает слова или интонацию, с которой их произносит, дерзостью, «Жаль, что маггла, могла бы составить идеальную партию чистокровному засранцу» — Не густо но… – она запинается, глядя на то, как Малфой отодвигает стул для Гермионы и садится напротив, — мне кажется, осталось вино. Сказать, чтобы принесли? — Да! – «Слишком громко, слишком быстро». Даже если Малфой и замечает это, то остаётся учтиво невозмутимым. — Что ж… Тогда приятного аппетита и до завтра. Вся неловкость ситуации наваливается на них по мере того, как отдаляется, а потом и вовсе стихает, стук каблуков. Гермиона берет вилку и принимается вертеть её в пальцах, в попытке хоть чем-то себя занять. Она чувствует пристальный взгляд, чувствует его траекторию движения по телу, так, словно он царапает кожу, оставляя мелкие саднящие ранки. И она чувствует, где именно он останавливается: на руках. Снова на её чёртовых потрёпанных руках. «Надовыпитьнадовыпитьнадовыпить». Она отбрасывает вилку и поднимает глаза. Пару секунд не происходит ничего. Затем Малфой всё же отрывается от рассматривания её рук и переводит взгляд на лицо. — У меня гиперфикс на руках. — Что? — Я люблю рассматривать руки. Тебя это явно беспокоит, поэтому решил объяснить. Гермиона осоловело смотрит в лицо напротив в тщетных попытках осмыслить услышанное. — Тебя заводит разглядывание чужих рук? — Нет. — Получаешь удовольствие от разглядывания? — Нет. — Моральное удовлетворение? — Нет. — А что тогда? — Просто гиперфикс. Как у тебя, скажем, на книгах. — Я получаю удовольствие от книг. Малфой многозначительно молчит. — Хорошо. Эм. Я могу тебе запретить? — Нет. Но ты можешь продолжить их прятать. — Я не… — Да, да, ты не, понятно, — Малфой небрежно отмахивается и не делая никакого перехода, продолжает: — Ты меня боишься? — Что? — Я спрашиваю, боишься ли ты меня? — Это что, угроза? — Нет. — Вот и чудно, – Гермиона отворачивается, окончательно убеждаясь в том, что её тяготит общество Малфоя, будь оно молчаливое или наполненное словами. Его вопросы лишены смысла, словно она ведёт беседу с шизофреником. Ее нервирует запредельный самоконтроль, которому может позавидовать сама королева, и такая же запредельная отчуждённость. В предопределённом ей же самой будущем, предстоящие 14 дней выглядят непосильной ношей, со всеми этими вымученными разговорами, неловкими паузами и тягостным молчанием. — Какие-то претензии? Вопросы? Проблемы? — У нас вечер психоанализа? — Это не праздное любопытство. — А что тогда? — Желание превратить две недели в нечто более продуктивное и менее неприятное. «Ну хотя бы он тоже чувствует напряжение». Малфой берёт салфетку, встряхивает её и аккуратно расстилает на колени, возвращая кисти своих холёных рук на стол. Ведьма внимательно следит за этими манипуляциями. Он сдержан, собран и изящен. Прямая спина и расправленные плечи делают его грудь визуально шире. В его позе, во всех движениях сквозит подчёркнуто отменное воспитание и впитанные с молоком матери манеры. «Интересно, а Нарцисса кормила его грудью? Во имя Мерлина! Гермиона, соберись!». Однако есть в этом образчике аристократического воспитания нечто едва уловимое, прозрачное, как воздух, но всё же ощутимое, как и его давление: все та же скука, которая была ей верным спутником все то время, пока он находился рядом. Точно выверенная, как ингредиент на зельеварении, по которому у него всегда было выше ожидаемого. Чтобы она была заметна, но лишь ей, вроде того намёка, что хорошо скрыт от окружающих, оставаясь понятным только двоим. — Если бы я хуже тебя знала, то подумала, что ты — чёртов позер. — Так в этом проблема? — Нет! Чёрт возьми, не в этом! Гермиона слышит шаги. Видимо, их слышит и Малфой. Он собирается что-то сказать, но закрывает рот. — Добрый вечер. Запечённый картофель с ягненком, салат с теплыми баклажанами и вино. Перед Гермионой появляется тарелка с дымящимся ужином, и в поле зрения попадает рука в белой форме, с длинными тонкими пальцами. В памяти всплывает позорный инцедент в автосервисе, и она хмурится: «вот с кем надо было бы флиртовать». Бесполезные мысли разбегаются, как садовые гномы, и она не может сгенерировать ни одну толковую. Гермиона в очередной раз зло одергивает себя: «Куда делась та самоорганизованная продуктивная машина?!». Она старается, изо всех сил старается, но всё заканчивается очередным хаотичным скачком к чему-то мелкому, незначительному, вроде поднимающегося от еды пара. Он достигает ноздрей, и рот моментально наполняется слюной. Однако сильнее еды Гермиону привлекает пузатый бокал на длинной ножке, и она даже не пытается прикрыть интерес ужимками благовоспитанных девиц. Она берет вино и делает щедрый глоток. В туже секунду глотку обжигает тепло, ручьем сбегающее прямиком в желудок. Все это время Малфой выжидательно молчит. Он отстукивает пальцами какой-то ритм, но больше ничего не выдает в нем жизнь. На фоне собственного плохо скрываемого раздрая, контраст обличителен, и Гермиона, делая еще один глоток, окончательно капитулирует: «Взрыв неминуем, кого-то все равно посечет осколками. Так лучше уж его, чем кого-то другого». — В чём проблема, ммм? Дай-ка подумать, — ведьма театрально постукивает костяшками пальцев по подбородку, ощущая, как алкоголь просачивается через стенки пустого желудка в кровь, и с лёгкостью преодолевает хрупкие рамки приличия, — Проблема в тебе! Ты – чёртов венец чёртового идиотизма, в который меня угораздило вляпаться! Меня бесит всё, что случилось со мной за последние несколько недель, и особенно ты! Это какая-то хренова шутка: из всех возможных людей на планете со мной здесь оказался именно ты! И вот ты, чёртов кусок выхолощенного аристократического… — Гермиона запинается и трёт переносицу, — Ты появляешься, ведёшь себя, как ни в чём ни бывало, говоришь про меня и моих друзей так, словно знаешь нас! Но на самом деле ты ни черта не знаешь! Ни черта, ясно? – Ведьма делает очередной глоток — Понятия не имею, какие у тебя дела с Кингсли, раз он может ангажировать тебя на целых две недели, оторвав от безумно важного процесса прожигания Малфоевского состояния, но сам факт наличия этих дел… Оскорбителен! Это как чёртова пощёчина! Как же быстро все поменялось, да?! Теперь ты, оказывается, приближённый и достаточно надёжный для всего этого дерьма! Однако, знаешь что?! Для меня ты – всё тот же, кем был в школе. Надеюсь, ты помнишь, каким ты был в школе, а? Каким тебя помню я! Драко, чёртов, Малфой. Он невозмутимо наблюдает за раскрасневшейся, тяжело дышащей Гермионой и, кажется, не дышит вовсе. Затем его рука медленно движется к приборам, а лицо сохраняет всё ту же константную безэмоциональность. — У тебя какие-то проблемы со словом «Чёрт», не замечала? – Малфой отрезает кусок мяса и всё также неспешно кладёт его в рот, пережёвывая всеми тридцатью тремя, вдолбленными заботливыми няньками-эльфами, движениями, — В мире сотни ругательных оборотов, а все твои сводятся к слову чёрт и его производным. Для начитанного эрудированного человека твой словарный запас скудноват. Гермиона чувствует, как злость собирается где-то в районе солнечного сплетения, болезненно сдавливая лёгкие и ища выход. Она пристально всматривается в лицо напротив, точно зная, что он издевается над ней, но при этом ничего в его внешности не выдаёт этого. Однако она знает, знает это наверняка по тем фантомным болям, что остались после их стычек в Хогвартсе. И они делают давление злости внутри почти невыносимым. — Ты что, пытаешься задеть меня или унизить? — Скорее проверяю, насколько ты изменилась за эти десять лет, — Малфой отпивает из своего бокала, бросая удивлённый взгляд на содержимое, — А недурно для ужина по талонам, — и, причмокивая, делает ещё один глоток. Ведьма упрямо молчит. Она понимает, что стоит ей открыть рот, и она его уже не закроет. И все миллионы, сдерживаемых титаническими усилиями, слов обрушатся лавиной, превращая самодовольство Малфоя в пыль. Во всяком случае в её воображении. Поэтому оставшиеся крупицы терпения уходят на то, чтобы сомкнуть губы посильнее. «Ты для него тоже все та же, что и десять лет назад! Не женщина, да даже не человек, а мелкая грязнокровная заучка!» И, словно в насмешку, он произносит свои следующие слова: — Наша текущая проблема в том, что ты никак не можешь осознать, что все мы изменились. Прошло много лет, и за эти годы многое случилось. Со мной, с тобой и со всеми остальными. Как мы уже успели выяснить, некоторые события даже из жизни ближайших друзей для тебя оставались в тени до недавнего времени. Ты ведь понятия не имела об истинных причинах, так кардинально изменивших жизнь Джинни Уизли, что уж говорить о других — при упоминании подруги Гермиона рефлекторно сжала бокал сильнее, — Так что же заставляет тебя думать, что её история – это исключенительное исключение? Или мысль о том, что мир и люди в нём — окаменелости, неподвластные внешним факторам, успокаивает? Ты продолжаешь вести себя так, словно у нас сейчас пара по трансфигурации, на которой мы конкурируем за оценки и одобрение Макгонагалл, а потом обязательно сцепимся в коридоре из-за какой-то чепухи. Но факт в том, что мы больше не дети. И ты опоздала с этим осознанием лет на десять-двенадцать. Так что будь добра ускориться, ибо мы немного торопимся. Гермиона в злобном оцепенении наблюдает за тем, как он берет ломтик хлеба и макает его в соус, как смахивает крошки и пренебрежительно рассуждает о том, о чем говорить даже не смеет. «Хватит! Хватит!! Хватит!!!» — Малфой, мы пережили войну, — Гермиона склоняется над столом, придвигаясь ближе к собеседнику. Ей хочется схватить его за шиворот и притянуть ещё ближе; её голос под натиском эмоций превращается в звенящий шёпот, пропитанный презрением, — Чёртову войну, ты это помнишь? И говоря «мы», я имею ввиду не тебя! Гермиона так и не притронулась к еде, зато практически полностью влила в себя содержимое бокала, и, благодаря этому, она чувствует, как лавина, наконец, срывается. — Ты – чёртов чистоплюй, сидишь тут, в тепле, уюте, разглагольствуешь и жрёшь, как сидел бы, разглагольствовал и жрал, проиграй мы войну. В отличие от меня или моих друзей. И при этом ты имеешь наглость рассказываешь мне, — она с силой тыкает своим указательным пальцем себе в грудь — той, которой в том числе ты и твоя семья обязаны сытой спокойной жизнью и свободой, той, которую не знаешь и никогда даже не пытался узнать, зато пытался убить, что мне надо повзрослеть или как именно мне следует относиться к тебе и твоей семье. Но ты не имеешь никакого права поучать или рассчитывать на мою благосклонность. Мы квиты, я отдала тебе и твоей сомнительной семейке все долги, один – на полу в гостиной твоего проклятого особняка, второй — на суде! Так что я имею полное право относиться ко всему происходящему так, как пожелаю или сочту нужным. Малфой все это время пристально смотрел на склонившуюся к нему через стол Гермиону. Он медленно жевал все тот же кусок, запивая его вином. Затем, промокнув салфеткой губы, он аккуратно положил её рядом с собой и скопировал позу ведьмы, сокращая расстояние между их лицами настолько, что Гермиона почувствовала запах клюквенного соуса и вина. — Значит так, Грейнджер, мне глубоко насрать на твои психологические травмы, личные проблемы и прочую херню, что вызывает все эти дисфункции. Если тебе привычнее сценарий, в котором мы ненавидим друг друга, и я веду себя как последний мудак, то ты его получишь. Все, что угодно, лишь бы ты почувствовала себя комфортно и начала, наконец, функционировать в рамках нашего задания. Однако, если ещё раз ты попытаешься тыкать меня в дерьмо, и заставлять виновато поджимать уши, как какого-то щенка, я действительно разозлюсь. И я гарантирую, тебе это не понравится. Гермиона упрямо молчала, щурясь. Вдруг Малфой с силой ударил по столу, разрывая глухую тишину зала. От неожиданности ведьма дёрнулась, ощутимо ударившись лопатками о спинку стула. — Это не было риторическим вопросом, если ты его усмотрела, — на контрасте со звуком удара, его голос звучал всё также тихо и ровно, — я достаточно ясно изъясняюсь? Малфой продолжал безучастно рассматривать ведьму, ожидая ответа. На каком-то инстинктивном уровне, Гермиона чувствовала, что надо отступить. Однако глупое упрямство, подпитываемое алкоголем, булькало на поверхности здравомыслия. — Нет, — спокойно проговорила она, — ты сам сказал, что мы больше не дети. А значит ты достаточно зрелый для цивилизованных взрослых разговоров. Из этого вытекает неутешительный для тебя факт, что придётся быть более изобретательным, — она кивает сторону его руки, которой он мгновением ранее ударил по столу, — если хочешь запугать меня или заставить не быть сукой. Гермиона испытала какое-то странное наслаждение от того, что балансирует на краю его терпения, используя хвалебную зрелую натуру, как причину, по которой он не может столкнуть её в пропасть собственного негодования. Эта эмоция, словно вспышка, ослепила ведьму. Она почувствовала её мощь, а вместе с тем неуместность и нездоровую суть. Однако в том, что это было именно наслаждение, ведьма не сомневалась. Наслаждение в каком-то кристально чистом виде, в котором она не испытывала его никогда прежде. «Вот это да» — пронеслось в голове. — Сукой? Или чёртовой сукой? Эмоции, которые Малфой так старательно контролировал, нашли брешь – его глаза стали темнее и, наконец, в них появилась глубина. Гермиона увидела складку на лбу и отметила напряжение в руках, которыми он сжимал вилку с ножом. И это зрелище больше походило на предупреждение, чем на потерю самоконтроля. — Скажи, Грейнджер, а давно ты страдаешь от панических атак? И в курсе ли Кингсли этой твоей маленькой докучающей особенности? Удар пришелся точно в «яблочко»: Гермиона почувствовала, как быстро вытекает её самодовольная уверенность через образовавшуюся пробоину. Пульс грохотал в ушах, предательски отсчитывая пригодные для оправдания секунды. Они безвозвратно убегали, с каждой новой лишь красноречивее подтверждая правоту его догадок или же осведомлённость. — Не задевай меня, Грейнджер. Не цепляй мою семью и не воспринимай прошлое, как универсальный аргумент. Я не придаю ему столько значения, сколько ты. А ещё я весьма неприятный враг. Так что настоятельно советую со мной подружиться и не провоцировать. Я не хочу делать тебе больно. Не хочу, но с лёгкостью могу, если посчитаю это необходимым. Гермиона, — он сделал акцент на букве «р», намеренно протягивая её, — будь лапочкой, ты умеешь, я знаю. Ведьма вдруг понимет, что с момента их встречи в кабинете Кингсли, она весьма примитивно распределила роли в текущей действительности, беря за основу детские схематичные представления о добре и зле: она – добро, он –зло, вот так просто и доступно. Однако правда заключалась в том, что она понятия не имела, кто такой Малфой на самом деле. Все их знания друг о друге основывались лишь на обширных вариациях внешних проявлений неприязни из туманного юношества и её слабом кивке на скромное «спасибо», брошенное им после суда. «Десять лет – огромный временной промежуток, миллионы минут, беспрерывно чем-то наполненных...» Сейчас, сидя в пустом зале ресторана, она смотрела в глаза незнакомца, лишь смутно напоминающего того подростка, каким он был когда-то. И то, с какой лёгкостью этот незнакомец говорил о вещах для неё бесконечно важных не оставляло иллюзий: он с такой же лёгкостью мог перейти от слов к действиям и сломать не только хрупкое перемирие, к которому её принуждал, но и, как выяснилось, нечто большее. «Я его не знаю. Я его действительно совершенно не знаю», и эта мысль, как ушат ледяной волны, окатывает охваченное пламенем ярости тело, оставляя после себя едва тлеющие угли. «Может быть Гарри был прав...» — Если мы сходимся в точке, в которой я ничего не знаю о тебе, тогда и ты обязана признать, что понятия не имеешь, кто я. Не делай вид, что умнее меня или проницательнее. Я параноик и весьма ревностный, так что будь осторожна. Ты понятия не имеешь, что я знал о тебе, что успел узнать и на что способен. Малфой откинулся и продолжил есть, словно между ними ничего не произошло. Лицо разгладилось, исчезла складка между бровей, а в руки вернулась все та же расслабленность, с которой он продолжил монотонно отрезать куски мяса. — У тебя свои причины быть здесь, у меня свои. Каждый делает свою работу, не мешает другому, и через две недели мы расходимся, забывая обо всём и друг о друге. Надеюсь, этот сценарий тебя устроит? Гермиона растеряно кивает, переводя взгляд на остывший кусок мяса в собственной тарелке. — Откуда ты… Откуда ты знаешь про… — Это важно? — Да. — Не переживай. Никто из тех, кто видит тебя каждый день, ничего не поймёт. — А как на счёт тех, кто видит через день? Малфой поднимает глаза от тарелки и разглядывает ведьму пару мгновений, затем бросает взгляд на спрятанные под столом руки и опять принимается за еду. — Мне хотелось бы больше деталей, Малфой. — Их не будет, — безропотно смирись. Так что, мы достигли договорённостей относительно наших взаимоотношений? — Вполне. Взаимная честная ненависть – зона моего комфорта, что-то стабильное и понятное. Он ухмыляется, но никак не комментирует её выпад. — Неплохо было бы обсудить дальнейшую стратегию. С учётом того, что мы пропустили сегодняшний день, завтра могут возникнуть проблемы... — Не возникнут. — Нас должны были сегодня представить объекту. — Представят завтра. И не называй его объектом, Малфой, он человек. Повисла пауза. И пока Малфой размышлял над чем-то, Гермиона воспользовалась моментом и наколола на вилку баклажан. — И все же вы знакомы. — С кем? — С объектом. Ведьма потянулась за ложкой и, зачерпнув салат, отправила её в рот. Малфой с каким-то отстранённым удивлением наблюдал за её манипуляциями, на мгновение перестав жевать. — С шего, — из набитого рта на стол упал кусок еды. Гермиона запрокинула голову, прикрывая губы, и сделав пару жевков, громко проглотила остатки салата, — с чего бы? — С вашей игры в гляделки, — он всё ещё несколько обескураженно наблюдал за ней. — Я сказала тебе тогда, повторю сейчас: мы не знакомы. Поубавь свой параноидальный пыл. Люди часто рассматривают друг друга. Это такая забава, Чисто маггловкая, судя по всему. Ты ведь никогда себе такого не позволяешь, верно? — Я пока плохо разбираюсь в твоем сарказме, Грейнджер. Это он? — Ни капли. Сухие факты. — Хорошо, поиграем, — Малфой оставляет приборы и сцепив руки в замок под подбородком смотрит прямо ведьме в глаза, — я рассматриваю людей. Меган, например. Достаточно пристально. Но то, свидетелем чего стал я, нельзя назвать банальным любопытством. — Я тебе уже говорила: он — очень популярен в маггловским мире, и я... — Мне знакома концепция фанатской любви, Грейнджер. Ведьма удивленно вскидывает брови. — Так ты всё-таки знаешь кто он? — Весьма поверхностно. И явно не из тех лекций, что ты пыталась прочитать мне в своем кабинете. Однако, не скрою, ими ты вдохновила навести некоторые справки. И, скажу честно, я был крайне потрясён, узнав что именно ты была его маленькой обожательницей. Или всё ещё ей остаёшься. Но надеялся, что это не единственная причина, побудившая Кингсли выбрать именно тебя, и что к этому всё же есть более полезные предпосылки. Гермиона благоразумно не оспаривает последнюю реплику, оставляя её без внимания. — Я бы не назвала себя так. — А как бы ты себя назвала? Гермиона хмурится, задумчиво покусывая губы. — Почитательницей. Малфой окидывает ее скептическим взглядом. — Для использования именно этого термина тебе не хватает твидовой юбки ниже колена и кардигана крупной вязки. — Спасибо, обязательно трасфигурирую из своего закрытого наглухо купальника. Так почему тебя так удивило, что именно я была его почитательницей? — Потому что он не книга. В ответ Гермиона лишь устало качает головой, придвигая тарелку с мясом. – Если ты всё же настаиваешь на версии, в которой вы не знакомы, тогда смею заметить, что ты как-то слишком самоуверенно распоряжаешься нашим временем. — В каком это смысле? — За сегодняшним обедом мы могли бы просидеть рядом с объектом полтора часа и гипотетически войти в контакт. Но ты предпочла потратить драгоценные ресурсы на непонятную возню с машиной, вместо того, чтобы сэкономить нам время и исправить все парой движений палочки. — Это тебе не колготки, Малфой. Я никогда не чинила машины, ясно? Это технически сложный предмет, в этом надо разбираться или хотя бы иметь представление о принципах его работы — огрызается ведьма, — к тому же, Кингсли дал чёткие инструкции относительно наших возможностей в использовании магии. Я тебя предупреждала, что всё, что можно сделать маггловским способом будет делаться именно так. — Сушка одежды и согревающие чары в запретную категорию, как я понимаю, не входят? — А ты бы предпочел, чтобы мы ещё пару часов проторчали в туалете на какой-нибудь заправке, ожидая пока я высушу одежду феном для рук? — Слишком много незнакомой терминологии. В любом случае, судя по тому, что я увидел в баре, не стоит переживать из-за пропущенного обеда. О чем ты? — Его интерес к тебе очевиден настолько, что ты могла бы пригласить его завтра выпить. И исправить тем самым свой промах. На этих словах кусок мяса застревает у ведьмы в горле, и она заходится кашлем. — Кем ты меня считаешь, Малфой? Он молчит несколько долгих секунд, а затем, глядя прямо в глаза, произносит: — Гермионой Грейджер. И эти слова от чего-то звучат, как приговор.