Часть 1.3 «Порог человечности»

Голова раскалывалась. Будто внутри черепа кто-то методично вколачивал гвозди — с особым старанием, ритмично, по военной муштре. Ник застонал — едва слышно, скорее инстинктивно, чем осознанно, и попытался пошевелиться. Не получилось. Тело не слушалось. Вернее — слушалось, но только до границ туго натянутых верёвок, впившихся в запястья и щиколотки. Спина ныла от неудобного положения. Шея затекла. Он открыл глаза. Полумрак. Пахло пылью, железом и… кровью? Нет, не свежей — той, что уже врезалась в бетон, стала частью фундамента. Комната была незнакомая. Сырая. Холодная. С потолка свисала одинокая лампа, едва мерцающая в такт биению его висков. Она раскачивалась — значит, кто-то недавно выходил. Или заходил. Где, чёрт возьми, я? Он напряг зрение. Перед ним — другая фигура. Тоже на стуле. Тоже связанная. Свет выхватывал её лицо — аккуратные скулы, светлые волосы, слегка растрёпанные, и холодный, всё ещё высокомерный взгляд. Даже сейчас, даже так. — Проснулся, — сказала Адалинда. Голос ровный. Слишком спокойный, чтобы быть искренним. — Ты это устроила? — сипло пробормотал Ник, пробуя голос на прочность. Как будто проглотил гравий. Она вскинула брови. — Если бы я могла это устроить, думаешь, сидела бы тут, как подарок под ёлкой? — Не первый раз… — …а всё ещё не умеешь говорить «спасибо», — закончила она и закатила глаза. — Ты всегда такой вежливый? — С ведьмами — да, особенно когда они меня связывают, — хрипло фыркнул он и откинулся назад, насколько позволяли верёвки. — Где мы? Адалинда пожала плечами. Судя по её внешнему виду, она была здесь дольше. Щёки запали, на виске синяк. Верёвки натёрли кожу, и на шее виднелся след от ошейника — пластикового, крепкого, точно такого, каким сковывали существ, когда не хотели рисковать. Она ответила после паузы: — Думаю, под землёй. Есть эхо. И откуда-то доносится звук воды. То ли канализация, то ли старые трубы. — Кто? — Не знаю. Не представились. Но к тебе интерес особый. Всё это — не ради меня. Он хотел было задать ещё вопрос — но скрипнула дверь. Тяжёлая. Металлическая. Кто-то вошёл. Шаги — не спеша, с расстановкой, будто человек знал, что каждое движение должно пугать. Или бесить. Свет качнулся. Лампа выхватила силуэт мужчины в маске. Она была гладкая, угольно-чёрная, без щелей. За ней — никакого лица. На нём — перчатки, чёрный костюм, идеально выглаженный. Движения — кошачьи. Опыт. Уверенность. Контроль. Он подошёл к Адалинде — на секунду — потом встал перед Ником. Близко. Слишком близко. — Николас Бёркхардт, — произнёс он. Голос глухой, гравийный, но в нём было что-то… интеллигентное. Не коп. Не бандит. Кто-то… посередине. — Рад встрече. Ты, вероятно, не в восторге. Но мы ведь оба знаем, что эта встреча должна была случиться. Ник ничего не ответил. Только смотрел. Спокойно. Внимательно. Гримм. И даже связанный — всё ещё охотник. — Тебе не обязательно бояться, — добавил незнакомец, присев на корточки. Его голос стал мягким, почти дружелюбным. — Я ведь не монстр. Пока ты не заставишь меня им быть. — Забавно. А я вот думал, у монстров должно быть лицо, — ответил Ник, резко и устало. — А ты — только маска. Как удобно. Незнакомец усмехнулся. Еле заметно. — Острый язык. Наслышан. Но дело не в словах, Николас. А в ключе. Тишина повисла между ними. Густая, будто вязкая. — Что ты сказал? — Голос Ника стал жёстким. — Я сказал «ключ». Один из семи. Известно, что он у тебя. Наследие рода Гриммов. Передаётся по крови. Кусок металла, обременённый слишком длинной историей. Ты знаешь, где он. Я — нет. И я бы предпочёл не ломать тебе пальцы, чтобы это выяснить. Но… могу. Очень методично. Очень терпеливо. Адалинда приподняла голову, её взгляд метнулся к Нику. — О чём он? — прошептала она. — Ключ? Ник не ответил. Он смотрел в пустые глазницы маски. Он не знал, кто это. Не по имени — его незнакомец ещё не произнёс. Знал, что этот разговор — только пролог. — Я тебя не боюсь, — сказал он наконец. — И ничего тебе не скажу. Мужчина в маске кивнул — коротко, едва заметно — и отстранился от Ника, развернувшись к Адалинде. Его шаги были размеренными, отточенными, как у дирижёра перед решающим аккордом. Он подошёл к ведьме, и в ту же секунду у Ника что-то дернулось внутри — не просто тревога, не инстинкт защитника, а будто осколок другой жизни зазвенел в груди. Он знал, что этот человек способен на боль. На страшную боль. И всё в нём, даже то, что он не мог объяснить — не в этой жизни, — кричало: не дай ей пострадать. Но Ник не сдвинулся. Верёвки впились в запястья, и всё, что он мог, — это смотреть. Смотреть, как тот медленно поднимает руку, как на кончиках пальцев вспыхивает что-то багровое, будто огонь, смешанный с ртутью. — Начнём с малого, — пробормотал мужчина. — Ты ведь сильная, да, Адалинда? Слышал, ты умеешь терпеть. — Пошёл ты… — прошипела она сквозь зубы. И тогда он прикоснулся к ней. Магия врезалась в тело женщины, как удар током, как тысяча игл, как удар в каждую клетку сразу. Она вздрогнула. Стиснула зубы. Выдержала. Первый раз. Второй. Третий — и выдох сорвался с губ. Она зарычала, как зверь, пытаясь не дать крика, но крик прорвался. Глухой, пронзительный. Как боль ребёнка, который не понимает, за что. Ник заорал: — Хватит! Сука, я сказал, хватит! Он рвался из верёвок, дёргал руками, ногами, как безумный. Кожа лопалась, запястья в крови, но он не чувствовал боли — только ярость. Ярость и ужас. — Останови это, мразь! Но мужчина только повернул голову, не отрывая руки от тела Адалинды. — Ты удивляешь, Бёркхардт. Не знал, что ты способен на сочувствие. К ведьме. Он усилил поток — и Адалинда закричала так, что звук отразился от стен. В этот момент Ник понял: если он сейчас не остановит это — она может не выдержать. — ХВАТИТ!! — сорвался с крика до рёва. — Слышишь, сволочь, я… Но она уже не слышала. Её тело обмякло. Голова запрокинулась, ресницы дрожали — и через секунду всё стихло. Магия исчезла, как будто её и не было. Мужчина медленно выпрямился. Посмотрел на Ника. — Это была… разминка, — сказал он почти ласково. — Ты упрям, я это вижу. Но, поверь, Николас… я могу быть намного хуже. Гораздо. Он склонился к нему, вплотную, и прошептал: — Если ты продолжишь молчать… в следующий раз она не очнётся. И тогда это будет на твоей совести. Ник не ответил. Он сжал зубы до скрипа, глаза метали молнии. Всё в нём кипело. Он бы убил. Разорвал. Но он был связан. Он был беспомощен. И мужчина это знал. Он выпрямился — внезапно, резко, будто что-то услышал. Прислушался. Моргнул. Потом развернулся — и не сказав больше ни слова, пошёл к боковой двери. Прежде чем исчезнуть в темноте, бросил: — Это не конец, мистер Бёркхардт. У вас есть время подумать. Но его мало. Ведьма умрёт, если вы продолжите играть в героя. Дверь захлопнулась с лязгом. Наступила тишина. Глубокая, мёртвая, как в склепе. Только дыхание — хриплое, поверхностное. Только стук собственного сердца в ушах. И — шаги. Быстрые. Несущиеся. — Ник! — голос Монро был почти рыком. Дверь снова распахнулась, на этот раз с другой стороны, и в комнату ворвались Монро и Хэнк. Первый — с разбитой бровью, второй — с пистолетом наперевес. — Слава богу! — выдохнул Потрошитель, кидаясь к Нику. — Я тебя… дерьмо… как тебя связали?.. — Монро! Адалинда! — Ник мотнул головой в её сторону. — Быстро! Хэнк, едва взглянув, уже был у неё. Его руки дрожали, но он быстро начал развязывать узлы. Лицо стало серым. — Она не двигается… — Пульс! — Ник сорвался с верёвок, когда Монро наконец разрезал последний узел. — Проверь её пульс! — Есть, — выдохнул Хэнк спустя несколько секунд. — Слабый, но есть. Ник подлетел к ней. Осторожно, но быстро поднял её на руки. Её волосы упали на его плечо, щека прижалась к его груди. Он сжал её крепче, чем собирался. — Монро. Звони Розали. Быстро. Скажи, что я иду к ней. Что я прошу пустить… Адалинду. Она должна отдохнуть. Очнуться. Прийти в себя. — Ты уверен? — пробормотал Монро, доставая телефон. — Ты знаешь, кто она… — Да, — жёстко сказал Ник. — Но я знаю больше. Я не дам ей умереть. Не в этой жизни. Хэнк посмотрел на него с непониманием, но ничего не сказал. — Пошли, — бросил Монро, схватив пистолет с пола. — Этот псих может вернуться. Сваливаем. Ник шагал за ним, бережно неся Адалинду, как самое хрупкое и дорогое, что у него есть. Сердце билось глухо. Внутри всё пылало. Он даже не пытался совладать с этим. Он поклялся. Поклялся, что найдёт того ублюдка в маске. Что он заплатит. За каждый её крик. За каждую слезу. За боль, которую она даже не должна была почувствовать. И если для этого ему придётся переступить грань — он переступит. Потому что есть вещи, которые стоят того. Потому что есть ведьмы, ради которых даже Гримм готов стать чудовищем. Всю дорогу до машины Монро, Ник молчал. Он не просто шёл — он нёс её, как несут что-то слишком хрупкое, чтобы хоть на миг выпустить из рук. Голова Адалинды покоилась у него на груди, её дыхание — едва уловимое, как колебание огонька в сквозняке. Он знал, она сильная. Знал, что справится. Но где-то глубоко внутри, в той части, которую давно считал мёртвой, теперь было страшно. Потому что, чёрт возьми, он её любил. Хоть и не произносил этого вслух. Никому. Даже себе. — Ты уверен, что справишься с ней на руках? — спросил Монро, заводя мотор и бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Ник кивнул. Сел сзади, прижав Адалинду к себе. Одной рукой придерживал её голову, другой — её талию, будто опасаясь, что она может исчезнуть, если он отпустит хоть на миг. Монро краем глаза наблюдал за ним. Его друг — тот самый Ник, мрачный, сдержанный, упрямый как скала — сейчас был другим. Его взгляд стал мягче, осторожнее. Он не спускал глаз с девушки, будто каждый вдох её — чудо. И Монро, хоть и знал, кто такая Адалинда, и что она вытворяла в прошлом, сейчас просто молча сжал губы и сосредоточился на дороге. Потому что видел: Ник уже выбрал. И если он выбирает ведьму — пусть будет ведьма. — Хэнк сказал, останется, — пробормотал Монро, больше для себя. — Сказал, вызовет криминалистов и осмотрит место. И… типа, найдёт, кто эта девчонка с тобой. Он не знает её. — И не должен, — отрезал Ник, не отрывая взгляда от лица Адалинды. — Пока — нет. Через десять минут машина остановилась у лавки. Монро выбрался первым, бегло оглядел улицу, затем помог Нику открыть заднюю дверь. Ник осторожно переложил Адалинду себе на руки, словно это не ведьма, а спящая царевна, которую нельзя разбудить слишком резко. Внутри лавки было тепло и пахло гвоздикой, мятой и чем-то сладким, из детства. Розали окликнула из подсобки, не выходя: — Я сейчас! Минутку! — Нам бы не минутку, а врача… — пробормотал Монро себе под нос. Розали вышла и… застыла. Как будто наткнулась на живого демона. Она не сразу поняла, что именно в этой картине нарушает её ожидания — пока не увидела: Ник, её друг, Гримм, стоял в проходе, держа в руках без сознания… Адалинду Шейд. — Что. Это. За. Хрень? — медленно выдавила она, её голос был острым, как лезвие. — Она пострадала. Из-за меня, — Ник не стал увиливать. — И я прошу тебя… Розали… Помоги ей. Розали скрестила руки. Напряжение повисло в воздухе, как перед грозой. Пауза была длинной. Очень длинной. И только потом она шагнула вперёд. Подошла. Молча. Положила ладонь на лоб Адалинды. — У неё жар. Очень слабый пульс. Истощение… и, чёрт… остаточная магия чужая. Мощная. — Она глянула на Ника. — Кто-то пытался её сломать? Ник промолчал. Только сжал руки крепче. — Ладно, — вздохнула Розали, — ради тебя… я сделаю всё, что смогу. Она развернулась, уже на ходу добавляя: — Заварю смесь. Сильную. Против чужой магии. Отобьёт остаточный эффект. Поможет восстановиться. Но, Ник… она должна будет отдохнуть. Без всякой драмы. Ты понял? — Я не уйду, — твёрдо ответил он. — Я буду с ней. Розали кивнула. Не то чтобы это её устраивало… Но она больше не задавала вопросов. Монро сел на край дивана, потер переносицу. — Ты хоть понимаешь, во что вляпался? Ник ничего не ответил. Он снова посмотрел на Адалинду. На её бледные губы. На упрямую складку меж бровей, которая осталась даже в отключке. И в этот момент он уже знал. Граница, которую он раньше не переступал, осталась позади. Он уже не Гримм, который охотится на ведьм. Он — тот, кто будет охранять свою ведьму. Любой ценой. Розали развернулась и жестом указала на дальнюю комнату — ту самую, куда обычно не пускала клиентов. Только своих. Только когда всё по-настоящему серьёзно. — Там. На кушетке. Осторожно с ней, Ник. Он кивнул, не говоря ни слова, и шагнул внутрь. Комната была приглушённо освещена — мягкий янтарный свет, запах сушёного чабреца и чего-то тёплого, родного. Книжные полки, странные бутылочки, меховые пледы, засушенные пучки трав. Он опустился на колени и осторожно уложил Адалинду на кушетку, будто боялся причинить ей боль даже прикосновением. — Укрой её, — сказала Розали, подходя ближе. — Её может знобить. Это нормально. Он послушно взял плед, накрыл её, поправил прядь светлых волос, которая упала ей на щеку. Она всё ещё была бледна. Но дышала. И это было главное. — Я приготовлю отвар. Сильный. Отгонит чужую магию, даст телу восстановиться. Но это займёт время, — она бросила взгляд на Ника. — А тебе придётся подождать. И не мешать. — Я не уйду, — проговорил он глухо, но твёрдо. — И мешать не буду. Розали фыркнула. Не то с раздражением, не то с пониманием. — Ну и сиди. Только не стой над душой, как гремлин. — Не гремлин, а Гримм, — буркнул Монро от двери. — Хотя разница, похоже, уже стирается. Розали закатила глаза, но ничего не ответила. Она ушла в основную часть лавки, а Монро молча прошёл в комнату, уселся в кресло в углу. Наблюдал за Ником, который неотрывно смотрел на Адалинду, будто мог взглядом вытащить её обратно в этот мир. Монро почесал затылок, вздохнул, но решил не говорить ничего. Ни «ты с ума сошёл», ни «ты понимаешь, кто она», ни «ты её защищаешь, как будто она — всё, что у тебя есть». Потому что в его взгляде всё это уже было. Он видел. Понимал. И принимал. Ник влюблён. По уши. В ведьму. Ну и пусть. Розали вернулась минут через десять — с дымящимся горшком в руках и деревянной миской. — Осторожно. Это надо остудить. Чуть-чуть. Иначе обожжёт горло к чертям. — Что там? — осторожно спросил Монро. — Базилисник, крапива, сольфериум, корень грозового шалфея… и ещё пара секретных ингредиентов, — Розали усмехнулась. — Для ведьмы — то, что надо. Но предупреждаю: вкус, как у клопов, которых обмакнули в бензин. — Звучит заманчиво, — хмыкнул Монро. — Придётся потерпеть, — отрезала она, и подала миску Нику. — Попробуй аккуратно. Сначала одну ложку. Осторожно, чтобы не подавилась. Он взял миску. Её тепло обжигало пальцы. Поднёс к губам Адалинды. Прикоснулся к щеке — слегка. — Эй, — прошептал, почти не надеясь, — давай, только глотни, ладно? Ты должна… Очнуться. Вернуться. Она не ответила, но губы её дрогнули, когда он осторожно влил первую порцию отвара в рот. Сначала показалось, что она не проглотит. Но потом — движение. Лёгкое. Едва уловимое. Горло дернулось. Она сделала вдох. — Вот так… умница, — прошептал он. — Неплохо, — одобрила Розали. — Дай ей ещё. Потихоньку. Он поил её ложка за ложкой. Медленно. Словно кормил раненного зверя. И каждая капля была как клятва. За каждый её вдох. За каждую секунду её жизни, которую он теперь считал своей ответственностью. Когда миска опустела, Розали забрала её и, нахмурившись, изучила Адалинду. — Магия выйдет. Но не сразу. Может быть, завтра. Может — позже. Всё зависит от того, насколько глубоко её прожгло. Но я чувствую — всё пойдёт на спад. — Адалинда очнётся? — Ник впервые за всё это время поднял взгляд. — Да, — сказала Розали. — Но будет слабой. Ты должен это понимать. — Я понимаю, — тихо ответил он. — Я просто хочу, чтобы она… была. — Ты уже решил, да? — неожиданно спросила она. — Кто она для тебя. Он не ответил. Только сжал губы. Уткнулся взглядом в её лицо. Лицо ведьмы, которую он должен был ненавидеть. Которую должен был остановить. Но теперь... Монро встал с кресла и подошёл к двери. — Я перекрою вход. На всякий случай. Если тот ублюдок решит вернуться — пусть попробует. Я приготовлю сюрприз. — Монро, — остановил его Ник, — спасибо. — За что? — усмехнулся тот. — За то, что я не спрашиваю, зачем ты влюбился в ведьму? Или за то, что я просто рядом? — За всё, — сказал Ник. Монро кивнул. И вышел, оставляя их наедине. Розали вернулась в лавку — заварить новую партию трав, на случай, если понадобится. И остался только он. И она. Ник сел рядом, опустился на пол, облокотился о кушетку, держа её руку в своей. Тонкую, холодную, почти прозрачную. — Ты должна выжить, — прошептал он. — Иначе я… я забуду, кто я. Потому что мне уже всё равно, кто ты. Ведьма или нет. Главное — ты. Он закрыл глаза. От усталости, от боли. От любви.

***

Комната, где лежала Адалинда, погрузилась в вязкую, терпкую тишину, как будто травяной пар сам по себе притуплял звук и время. За окном, за плотной занавеской, лениво шумел вечерний Портленд — капал дождь, урчали машины, где-то лаяла собака. Всё это было далеко. Слишком далеко от этого уставшего мужчины на полу, и женщины, которую он когда-то должен был уничтожить. Адалинда не шевелилась. Её дыхание стало чуть глубже, кожа чуть теплее — совсем немного, почти незаметно, но Ник это почувствовал. Он сидел неподвижно, только большим пальцем медленно водил по её костяшкам пальцев, будто неуверенный в том, что всё это вообще происходит. — Ты жива, — повторил он про себя. — А значит, я всё ещё могу...

***

Свет пробивался сквозь тонкие шторы, как сквозь марлю — тёплый, мягкий, чужой. Пыль в лучах золотилась, а где-то вдалеке, совсем приглушённо, бормотал просыпающийся город. Портленд жил своей жизнью. Неспешной, равнодушной. Такой же, как всегда. Ник спал у самой кушетки. Сгорбленный, в куртке, с головой, опущенной вниз. Его ладонь всё ещё сжимала руку Адалинды, не отпуская, будто мог силой удержать её в этом мире. Сон был тяжёлым, вымотанным — таким, после которого не просыпаются от лёгкого движения. И Адалинда, медленно возвращаясь из темноты, именно это и сделала — чуть пошевелилась. Веки дрогнули. Тело отзывалось на каждое движение болью — глухой, тупой, будто изнутри по костям проходила раскалённая проволока. В голове — шум. В горле — сухая жгущая пустота. И всё же, она очнулась. Первым пришло чувство чужого тепла — крепкая, тёплая рука, сомкнутая на её пальцах. Слишком реальное, чтобы быть сном. Потом — голос в голове. Не голос Шона. Не голос того ублюдка в маске. А голос… другой. «Ты должна выжить…» Она не сразу поняла, где находится. Подвал. Маска. Жгучая магия. Крики. Этот безумец спрашивал о… ключе? Да. О каком-то ключе. Гриммовском. Первый из семи. Она понятия не имела, что это, чёрт бы его побрал. Но однажды… слышала. Шон. Телефонный разговор. Полфразы — «ключ нужен… любой ценой». Тогда Адалинда не придала значения. Она привыкла, что Ренард что-то скрывает. Но это?.. Её затрясло. Незаметно, едва уловимо. Страх, злость, унижение — всё поднялось изнутри, как рвота. Она с трудом подняла свободную руку и, превозмогая ломоту в плече, коснулась головы, опустившейся рядом. Пальцы скользнули по растрёпанным волосам, и только тогда она увидела его лицо. Ник. Она зажмурилась. Потому что вспомнила, как он смотрел на неё до всего этого. Как будто хотел поверить. Как будто уже верил. Как будто пытался вытащить её откуда-то, где она сама себе не принадлежала. — Ник… — одними губами, почти беззвучно. — Ты был прав. Я… я действительно пешка для Шона. Только теперь поняла, как далеко он готов зайти. Даже через меня… чтобы ударить по тебе. Голос срывался. Она не знала, слышит ли он. И почему не двигается. Почему не отвечает. — В этот раз… — прошептала она, — в этот раз я, чёрт побери, верю тебе. Просто… верю. Спасибо, Ник. За то, что не сдался. За то, что вернул меня. И тогда он чуть сильнее сжал её ладонь. Он не спал. Просто молчал. Просто слушал. Не шевелился, потому что боялся спугнуть это хрупкое «сейчас», эту секунду, в которой ведьма — его ведьма — впервые не соврала себе. Ник поднял глаза и встретился с её взглядом. И в этом взгляде не было ледяного высокомерия. Ни яда, ни притворства. Только изнеможение, страх — и что-то почти нежное. Почти… человеческое. — Доброе утро, — сказал он негромко, хрипло. — Ты живучая. Это хорошо. Она попыталась усмехнуться, но получилось плохо — губы тронула только тень выражения. — Я... старалась не подвести. — Вышло. Ник опустил голову обратно на кушетку, так и не выпуская её пальцы. — Отдохни, Адалинда. Мы ещё не закончили. Ни ты. Ни я. Она кивнула еле заметно. А потом — позволила себе закрыть глаза. На этот раз — без страха. Потому что её рука всё ещё была в его. И этого, на удивление, оказалось достаточно.