Часть 1.4 «Шрам Света»

Прошло три недели. Странные, тяжёлые… и в то же время — на удивление светлые. Ник не мог бы сказать, что понял, когда всё изменилось. Просто однажды проснулся — и понял, что дом уже не кажется пустым. В кухне кто-то гремел кружками. В ванной кто-то оставил открытым кран. Где-то среди чужих теней в его жизни появилась одна — та, которую он уже не хотел отпускать. Они не были парой. Ни разу об этом не говорили. Даже намёков — никаких. Но Адалинда жила у него. По его настоянию. Она сначала фыркала, возражала, закатывала глаза. А потом… просто осталась. И теперь в доме пахло её духами, её травами, её проклятой ведьмовской пудрой, от которой чихал каждый второй. Он стал другим. Не мягче — скорее, спокойнее. Словно перестал ждать удара в спину. Как будто её присутствие — резкое, бесцеремонное, временами язвительное — гасило тревогу. Странно, но с ведьмой в доме стало… тише. Адалинда, впрочем, поначалу развлекалась как могла. — Надо же, ты даже не ругаешься, когда я краду последнюю ложку мёда. Настоящий джентльмен, — протянула она как-то утром, и с вызовом лизнула крышку банки, стоя у его холодильника в чужой рубашке. Ник лишь глянул на неё и вернулся к газете. Даже бровью не повёл. — Вот чёрт… — пробормотала она себе под нос, уже в коридоре. — Он точно что-то задумал. С тех пор она изучала его. Почти исподтишка. Смотрела, как он варит кофе. Как чинит кран. Как читает архивные дела, щурясь, будто от этого бумага раскроет свои тайны. Как разговаривает с Монро — не как охотник с потрошителем, а как друг с другом. И всё это время она никак не могла понять — где же тот Гримм, о которых пугали с детства. Где монстр. Возможно, она начала чувствовать. Только не признавала. Даже себе. Мужчина в маске больше не появлялся. Ник, конечно, не верил, что всё закончилось. Он держал топор под кроватью. Пистолет — в тумбочке. А под половицей, под самой дальней доской, лежал ключ. Один из тех самых. Первый из семи. Он знал, что за ним придут. Но пока... пока у него была она. Два дня назад он похоронил тётю. На этот раз — не один. Рядом был Монро. Розали. И… Адалинда. Та самая ведьма, которую он когда-то должен был убить. Та, что теперь держала его за руку, когда земля падала на гроб. Та, что обняла его — по-человечески, крепко, без заклинаний, без игры, без язвительности. Просто… была рядом. Он не плакал. Не при них. Но Адалинда видела, как у него дрожали пальцы. И не отпустила. Ни тогда. Ни потом. А вчера она ушла. Ник об этом не знал — и слава богу. Она исчезла ненадолго, сказав только, что нужно «разобраться с кое-чем». Он не стал спрашивать. Доверился. И это было хуже, чем допрос. Шон не ожидал её увидеть. Тем более — в таком состоянии. — Ты даже не удосужился меня предупредить, — голос её звенел, как хрусталь, который уже треснул, — что я была пешкой в твоей идиотской игре. Ты едва не убил меня, Шон. Не своими руками — так приказом. А ты ведь знал. Знал, что тот урод из подвала работает на тебя. — Это было необходимо, — отрезал он, не теряя хладнокровия. — Ник должен был поверить, что ты с ним. Что ты ему дорога. Он поверил — значит, всё по плану. План. Адалинда молча подошла и — без предупреждения — отвесила ему пощёчину. Такую, что Шон пошатнулся. А потом — от души, со всей ведьминской яростью, махнула рукой. Взрыв магии разнёс полквартиры: антикварное зеркало пошло паутиной, люстра сорвалась с потолка, кресло загорелось, а стол в гостиной разлетелся на щепки. — Не смей называть меня пешкой. Я не твоя игрушка. И уж точно не твоя приманка, — прошипела она, глядя ему в глаза. — Запомни это, Шон. Или в следующий раз я сломаю тебе не мебель, а шею. И, развернувшись, она ушла. Не обернулась. Ни разу. С гордо поднятой головой. А потом вернулась домой. К Нику. Не объясняя, где была. Лишь в тот вечер, впервые за долгое время, она сама заварила чай. Поставила две кружки. Села напротив, закутавшись в плед. Ник удивлённо приподнял бровь. — Ты сегодня какая-то тихая. — Не придирайся, — бросила она. — Я ведь ведьма. Нам и так тяжело живётся. И в её голосе мелькнуло что-то… настоящее. Что-то большее, чем раздражение или колкость. Усталость. Грусть. И, может быть… тепло. Ник не стал копать. Не стал дёргать. Просто налил чай. Пододвинул кружку ближе. — Тогда пей. Ведьмам — горячее. И в эту ночь — впервые за всё это время — она заснула не одна. Не в гостевой комнате. Не на диване. А в кресле, рядом с ним. Под пледом. Со сном, который пах травами и чем-то другим. Таким же упрямым, как она сама.

***

Но этой ночью что-то было не так. Она проснулась первой — от тихого, едва слышного звука. Ник дышал прерывисто, тяжело. В полумраке комнаты его лицо казалось вырезанным из камня: сведённые брови, дрогнувшие веки, губы, чуть приоткрытые, будто он что-то хотел сказать, но слова застряли где-то там — где-то, куда Адалинда не могла заглянуть. Она осторожно повернулась, положила ладонь ему на плечо. Сначала просто коснулась, потом чуть сильнее тряхнула. — Ник, — позвала тихо, без колдовства, просто по-человечески. — Проснись. Ноль реакции. Только губы зашевелились — и она впервые отчётливо услышала: — ...Адалинда... В горле у неё что-то защемило. Ведьма бы фыркнула — Адалинда не стала. Она смотрела на него, пытаясь разглядеть в этих сжатых веках всё то, чего не понимала. Гримм. Монстр, как её учили. И вот он, этот монстр, во сне зовёт её имя — так, будто больше некому. Прошло ещё несколько минут. Он вздрогнул, резко дёрнулся — и раскрыл глаза. Глаза, в которых мгновение не было ничего — пустота, сон, обрывок кошмара. А потом он увидел её. И просто потянулся — рывком, так что она едва не стукнулась лбом о спинку кресла. Он прижал её к себе так крепко, что она невольно охнула — но не оттолкнула. Не в этот раз. Она ощутила, как его плечи дрожат. Как по шее катятся горячие капли — и поначалу подумала, что это её волосы щекочут. Но нет. — Чёрт, Ник... — выдохнула она, обнимая его в ответ. — Эй. Всё. Всё, слышишь? Он не ответил. Только прижал её сильнее, уткнувшись носом в её волосы, в шею, куда ведьмы обычно брызгали дорогим парфюмом. Сейчас она пахла только травами. И домом. Их общим домом, хоть и ненадолго. Адалинда провела ладонью по его волосам — медленно, осторожно. Как будто это могло стереть то, что снилось ему там, за этой маской, за стальными замками в голове Гримма. — Ты же живой, — сказала она чуть громче, чтобы достучаться. — Слышишь меня, Ник? Ты здесь. Ты со мной. Ник всхлипнул. Это прозвучало так неловко, что если бы кто-то увидел — он бы его убил. Но виделась только она. И она не издевалась. Не язвила. Просто гладила, шептала что-то бессвязное — слова, которые ведьмы обычно не тратят зря. Наконец он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть ей в глаза. Красные, распухшие, блестящие. Но ясные. Настоящие. — Прости, — выдохнул он так тихо, что она едва разобрала. — Прости… — За что ты опять извиняешься, Гримм? — прошептала она, не убирая руки. — За то, что живой? За то, что у тебя кошмары? За то, что я тут вообще? Он хрипло засмеялся. Коротко, как от выстрела. — За всё, — сказал он и сжал её ладонь в своей. — Я должен был защитить… — Заткнись, — перебила она так резко, что он снова вскинул на неё взгляд. — Не вздумай защищать меня. Я ведьма, Гримм. Слышишь? Я могу сама себя защитить. Если захочу. Он кивнул, как ребёнок, который пообещал не трогать спички. Слишком послушно. Слишком устало. — Ну вот и ладно, — вздохнула она. — А теперь — ложись нормально. Хватит этих кресел. Ты же весь перекосишься. — Ты будешь здесь? — спросил он, и в его голосе было что-то, от чего у неё замерло сердце. Не страх. Не приказ. Просто просьба. Адалинда закатила глаза, но всё равно улыбнулась уголком губ. — Господи, Гримм, я только что тебя вытащила — куда я, по-твоему, денусь? — буркнула она. — Ложись. Они поднялись почти одновременно. Ник всё ещё не отпускал её руку. Как будто боялся, что если выпустит — снова проснётся и всё это окажется ещё одним проклятым сном. — Кстати, — пробормотала она, подталкивая его к лестнице, — ты мне ещё должен объяснить, почему среди твоих запасов в кладовке — целый ящик соли. Ты что, демонов отгоняешь или супы солишь? — Оба варианта, — буркнул он, чуть улыбнувшись. — Ты бы видела, какие демоны приходят, когда суп пересолен. — Идиот, — хмыкнула она. Они поднялись наверх. Дом скрипел под ногами — как живой. Как будто слышал их, впитывал их голоса, их шаги, их дыхание. Адалинда вела его за собой, не отпуская руки. На лестничной площадке они замерли, будто оба впервые заметили, что этот дом теперь пахнет не только чаем, пылью и старыми книгами. Тут пахло ею. Травами, духами — и чем-то странным, едва уловимым, что Ник никак не мог определить. Может, это пахло правдой. Или ложью. Он не знал. — Займёшь кровать, Гримм, — сказала она вполголоса, чуть толкнув его в плечо. — Только не смей храпеть. Я серьёзно. — А ты? — Ник чуть наклонил голову, разглядывая её в тусклом свете настольной лампы. — Опять в кресле? Адалинда закатила глаза так театрально, что он невольно хмыкнул. — Господи, ты что, всех своих ведьм укладываешь в кровать? — отозвалась она с ленивой усмешкой. — Ты — первая, — сказал он и тут же осёкся. Она вскинула бровь. Задержала взгляд. И вдруг, совсем неожиданно для самой себя, чуть улыбнулась. Не той своей фирменной, надменной, ведьминской. А мягко. Почти растерянно. — Ладно. — Она подалась ближе, коснулась пальцами его руки. — Тогда молчи и ложись.

***

Он улёгся, как и велела. Не спорил, не дергался. Просто смотрел, как она суетится — неторопливо, по-хозяйски: убрала с кровати лишние подушки, выключила торшер, проверила окно. И только потом легла рядом, поверх одеяла, укрывшись своим пледом. Рядом. Но не совсем близко. Минуту они молчали. Слышно было только, как за стеной в старых трубах гуляет воздух. Ник, уже почти задремав, вдруг почувствовал её пальцы — они коснулись его запястья. Сначала осторожно. Потом чуть крепче. — Ты же понимаешь, что я всё ещё ведьма, — сказала она вдруг, глядя в потолок. — И что если ты начнёшь валять дурака, я тебя превращу хоть в жабу, хоть в черепаху. — Не сомневаюсь, — пробормотал он, не открывая глаз. — Но сначала попробуй поспать. Ведьмы тоже устают. — Особенно ведьмы, которых чуть не прикончил собственный покровитель, — добавила она тихо. Без обычного яда в голосе. Ник открыл глаза. В полутьме он не видел её лица. Зато слышал. Каждое дрожание, каждую трещинку в голосе. — Адалинда… — Спи, Гримм, — оборвала она, утыкаясь лбом ему в плечо. — Всё потом. И он послушался.

***

А утром их разбудил звонок в дверь. Резкий, настырный, будто кто-то за дверью считал это своим гражданским долгом — будить Гримма и ведьму на рассвете. Ник распахнул глаза и тут же понял, что Адалинда прижалась к нему куда ближе, чем позволял её плед. Её ладонь всё ещё лежала на его груди. И она спала. Настоящим тяжёлым сном, в котором, казалось, не осталось места для кошмаров и колдовства. Ник проснулся от звонка в дверь. Не сразу — сперва ему снился тихий сон, в котором никто не умирал, никто не кричал, не преследовал, не проклинал. Там была трава. И чьи-то пальцы на его запястье. А потом — дз-з-з-зинь. Он вздрогнул. Резко. Грудь сдавило, и только спустя пару секунд он понял: не от боли, не от страха. От того, что на этой самой груди всё ещё покоилась ладонь Адалинды. Тёплая. Настоящая. Слишком лёгкая, чтобы быть щитом, но достаточно, чтобы он не провалился обратно в то, откуда с трудом выбрался. Она спала. Глубоко, спокойно, почти по-детски. Слегка нахмуренная, будто спорила во сне. Кудри чуть растрепались, ресницы отбрасывали на щёки слабые тени. Ник медленно вдохнул — её запах всё ещё витал в воздухе: травы, кожа, тепло. Он знал этот запах теперь слишком хорошо. И от этого — немного страшно. Дз-з-з-зинь. Ник зажмурился, проклиная весь мир, в особенности тот его угол, в котором существовали звонки в дверь. Осторожно, почти не дыша, он на цыпочках выбрался из-под пледа и подушки. Адалинда только чуть шевельнулась, не открывая глаз, нахмурившись ещё сильнее — как будто даже во сне чувствовала: что-то ушло. Он выпрямился, тихо ругнувшись, когда пол подскрипнул. Штаны — на месте. Футболка — почти вся помята. Настроение — где-то в районе ступней. Кто, чёрт возьми, приходит в гости к ведьме и Гримму на рассвете? — подумал он мрачно и направился вниз, стараясь не скатиться по ступенькам как куль с травами. Звонок повторился, и на этот раз с таким энтузиазмом, будто снаружи стоял не человек, а, скажем, амбициозный дятел. Или налоговый инспектор. — Щас… — процедил Ник, не открывая. — Щас, мать вашу… Он заглянул в глазок. И тут же выругался — уже беззвучно. — Ну ты вовремя, мать твою, — пробормотал он, поворачивая замок. — Доброе утро, Хэнк. — Ник? — Хэнк заглянул внутрь, с сомнением разглядывая помятого напарника в мятой футболке и с тенью чего-то… другого… на лице. — Ты чё, живой вообще? — По большей части, — Ник отступил назад. — Заходи. Только… тише, ладно? Хэнк вошёл, всё ещё пристально глядя на друга. — У тебя кто-то есть? — спросил он и тут же вскинул руки. — Слушай, я не против. Просто удивлён. Обычно ты не выглядишь так, будто только что сбежал из плена мексиканского наркокартеля. — Смешно, — отозвался Ник и потёр лицо. — Я… просто плохо спал. Много думал. И да. Кто-то есть. Но не так, как ты подумал. — Женщина? — хмыкнул Хэнк. — А то, может, я зря радуюсь? — Ведьма, — сказал Ник. Просто. Спокойно. Словно выстрелил. — И я сейчас тебе всё расскажу, Хэнк. Всё. Только сначала — кофе. И, возможно, немного соли. — Ты шути... — Нет, — Ник вздохнул. — Я серьёзно. Про всё.

***

На кухне пахло вчерашним чаем, невыспанностью и тревогой, которую никак не перебить ни кофеином, ни иронией. Хэнк сидел за столом, уставившись в кружку. Ник стоял у раковины и не знал, с чего начать. С того, как он стал Гриммом? С тёти Мари? С кошмаров? С того, что знал Адалинду еще из прошлого до того как переместился во времени, как она появилась в этой жизни? Слишком много всего. И слишком мало слов, чтобы всё это уложить. — Ладно, — Ник опёрся на стол. — Только обещай, что не сбежишь сразу. Я знаю, как это звучит, но… всё правда. — Давай, Беркхардт. Я слушаю. И он рассказал. Всё. Без прикрас. О существах. О том, что он их видит. О Гриммах. О людях, которые больше не совсем люди. О том, как он сражался, убивал, спасал. И как вчерашняя ночь — была не первой, когда он засыпал рядом с теми, кого когда-то считал врагами. Хэнк слушал долго. Молча. Только раз стиснул кулаки — когда Ник обмолвился о мужчине в маске, о подвале, о том, что Адалинда пострадала — из-за него. — Ты сказал, она ведьма? — наконец произнёс Хэнк. — И ты… ей доверяешь? — Я не знаю, — честно ответил Ник. — Но она… не такая, как раньше. Или как я её запомнил. Может, я сам изменился. Может, всё это… Он не договорил. Потому что на лестнице послышались шаги. Хэнк застыл, обернувшись. А через мгновение в кухонную дверь вошла Адалинда. Всё ещё в своей пижаме, лохматая, с одной выбившейся прядью, зевая и потирая шею. Остановилась в проёме. Увидела Хэнка. — О… — только и сказала она. — У тебя гости. Хэнк медленно встал. Перевёл взгляд на Ника. Потом на Адалинду. Потом снова на Ника. — Это и есть твоя ведьма? — Ага, — кивнул Ник. — Хэнк, это Адалинда Шейд. Адалинда, это мой напарник. Хэнк Гриффин. — Очаровательно, — сказала она сухо, перехватив футболку Ника с полки и набрасывая на плечи. — Кто-нибудь вообще сделал кофе? — Ты колдун, — пробормотал Хэнк, глядя на Ника. — Нет, — сказал Ник. — Я Гримм. Она — ведьма. А ты — всё ещё мой друг. Просто теперь ты знаешь больше. Адалинда уселась за стол и взяла кружку. — Потрясающе. Кто будет варить овсянку?

***

И всё бы сошло за нормальное утро, если бы не дверь, которая через пару минут снова зазвонила. И на этот раз — три раза. Резко. Знакомо. Ник резко поднялся. — Ты кого-то ещё ждёшь? — Нет, — сказал он, уже подходя к двери. Он открыл. И замер. На пороге стоял Монро. В руках — коробка. — Привет, Ник, — сказал он, и лицо у него было напряжённым. — Нам нужно поговорить. Срочно. С Розали что-то случилось. Монро едва стоял на ногах. Глаза красные, в голосе — истерзанная тревога, которой Ник ещё никогда у него не слышал. Он не дал тому ни слова сказать — успел поймать под руку, втолкнул внутрь, прикрыл спиной дверь, усадил на ближайший стул. — Дыши, Монро, дыши, — глухо сказал Ник, задвигая засов. — Что случилось с Розали? — Она… — Монро попытался выговорить, но только хватанул ртом воздух. — Она… они… — Тише, — Ник обернулся через плечо: Хэнк стоял уже на полпути к двери, а Адалинда — босая, растрёпанная — молча держалась за спинку стула, не моргая. Ник поднял ладонь, чтоб никто не лез с расспросами раньше времени. — Монро, спокойно. Где Розали? — Её схватили… Эти… твари… — голос Монро сорвался на глухой рык, где-то между страхом и потрошителем. — Я шёл к ней, а её вытащили из лавки… Я… чёрт! Он стукнул кулаком по столу так, что чашка с остатками кофе дрогнула и расплескалась. Ник стиснул зубы. Чувствовал — шея, затылок, каждая мышца в груди звенела, как струна: что-то приближалось. Точнее — кто-то. Щелчок. Сначала тихий. Потом — сразу громкий, рвущийся через стены: рупор, скрипящий, как ржавая петля. И голос. Ник его узнал ещё до того, как первые слова легли на тишину. — Никола-а-ас! — протянул Мужчина в маске так, будто вызывал его на детский утренник. — Вот мы снова и встретились. А ты думал — я забуду подарок? Ник выругался — почти беззвучно, только губами. На кухне воцарилась омерзительная неподвижность: Монро застыл, пальцы сжались так, что побелели костяшки, Хэнк машинально положил руку на кобуру. Только Адалинда не пошевелилась — смотрела куда-то мимо стола, будто уже видела что-то, что другие пока не разглядели. — Я же обещал тебе, Гримм, — продолжал Мужчина в маске. — Что заберу твою ведьмочку обратно. Но! Я человек слова. Так что слушай внимательно: или она выходит — сейчас же — или твоя новая подружка рыжехвост, кажется, Розали? — мило усмехнулся он в рупор, так что скрежет железа и хрип вместе отдавались эхом. — Так вот, она умрёт. Прямо сейчас. Медленно. Красиво. Монро дёрнулся так резко, что едва не опрокинул стул. Ник рванул к нему, успел вцепиться в плечо. — Сядь! — процедил он сквозь зубы. — Монро, слышишь? Он только этого и ждёт. Сядь. — Я разорву его, — прошипел Монро. — Я клянусь, Ник… — Знаю, — отрезал Ник. — Но сейчас мы никого не сможем разорвать. Адалинда медленно отодвинулась от стола. На секунду показалось, что она просто отступит за спину Ника, спрячется, но вместо этого ведьма вдруг выпрямилась. Спина — ровная, подбородок — чуть выше, чем нужно. Ни страха, ни дрожи в голосе. Только холодный, почти деловой тон. — Если я выйду, он отпустит её? — тихо спросила она, глядя прямо на Ника. — Даже не думай, — сказал он и шагнул ближе. — Ты не пойдёшь к нему. Это ловушка. — Конечно, ловушка, — кивнула она спокойно. — Но он нужен Шону живой. Я тоже. Он меня не убьёт. Розали, убьёт. Меня — нет. А ты… — она коснулась его руки, ледяные пальцы — точно нож по коже, но не отталкивающие. — Ты найдёшь способ. Как всегда. — Нет, — Ник стиснул её запястье. — Нет, Адалинда, я только вернул тебя! Ты не… — Вернёшь снова, — мягко сказала она и улыбнулась. Так, как не улыбалась никому и никогда. Не насмешливо. Не хищно. — Ты же Гримм, Ник. Разберёшься. Она вырвала руку, но не грубо — наоборот, так бережно, будто отлепила его пальцы сама. Сделала шаг назад. Повернулась к двери. И крикнула — так громко, что голос отразился в кухонных стенах: — Я выхожу! Только отпусти Розали, ублюдок! Монро вскинул голову, хотел встать, но Ник зажал его плечо, вжимая обратно в стул. — Дай ей. Она знает, что делает, — сказал он хрипло, даже самому себе не веря. Дверь распахнулась. Сквозняк ворвался первым — вместе с запахом утренней сырости и бензина. Адалинда обернулась в дверях всего на миг — и этого мига хватило. Их взгляды встретились. В них было всё: злость, страх, тошнотворное «прости» и что-то такое, что никому другому не дано было понять. — Всё будет хорошо, — одними губами сказала она. — Ты найдёшь меня. И шагнула наружу. Голос Мужчины в маске ухмыльнулся в рупоре: — Молодец, ведьмочка! Не бойся — я сдержу слово. Где-то во дворе раздался крик Розали. Монро замер — слушая, как этот крик сменяется кашлем, хрипами и, наконец, затихает в руках тех, кто вернул её обратно к свету.