Часть 1.5 «Осколки Памяти»

Прошла неделя с того самого утра, когда она, босая, с выбившейся прядью, добровольно — насколько вообще может быть добровольной сделка с дьяволом — шагнула в холодное марево за дверью. Ник ничего не сказал тогда, но Адалинда видела: он бы сгорел дотла, лишь бы не позволить ей уйти. И всё равно — отпустил. С тех пор её жизнь превратилась в ловушку из стекла и золота. Дом, куда её увезли, стоял на краю Портленда, в полузаброшенной деревушке, где даже ветер, казалось, шелестел украдкой. Двухэтажный особняк — слишком большой, слишком ухоженный и пугающе пустой — принадлежал формально кому-то из дальних доверенных Шона Ренарда, но на деле им заправлял тот, кого Адалинда ненавидела до физической тошноты: Мужчина в маске. Он появлялся и исчезал, как призрак, и всегда — всегда — с посланием от Шона. Или приказом. Она жила как под колпаком. Днем — шелковое заточение, ночью — сны, в которых Ник держал её за руку и шептал: я найду тебя. Иногда она почти верила, что он и правда где-то рядом. А потом — просыпалась, и стекло на подоконнике дрожало от ветра, а не от его шагов. Иногда ей разрешали выходить. Прогулки под присмотром. Всегда с Шоном. Он носил деловой костюм и хищную улыбку, и вёл себя с ней не как с пленницей — а как с… приглашённой. И это бесило. До скрежета зубов. Он был чертовски вежлив. Снимал пальто, подавал руку, угощал вином. И всё бы ничего — Адалинда знала, как играть в эти игры, — но в последние дни что-то стало… не так. Однажды, вечером, после ужина в одном из дорогих ресторанов, когда Шон как обычно подошёл, чтобы помочь ей снять пальто, она внезапно поймала себя на том, что... почти потянулась к нему губами. Почти. Она замерла в ужасе. Не от него — от себя. Чёрт побери, она ведьма. Её не так просто обмануть. Но всё же — что-то менялось. Медленно. Изнутри. Будто бы кто-то осторожно, почти ласково, но неотвратимо переписывал её сознание. Чужие чувства просыпались внутри, как цветы, посаженные на отравленную почву. «Это не я», — шептала она себе по ночам, прижимаясь к подушке и стараясь вспомнить голос Ника. С того самого дня, как её увезли, она пыталась достучаться до него. Не напрямую — магия не слушалась, вырывалась, будто кто-то нарочно ставил блок. Но она всё равно пробовала. Складывала старые символы, плела заклинания, поджигала свечи с его именем. Бесполезно. Всё чаще ей казалось, что она сходит с ума. И всё чаще она замечала, как с подозрением смотрит на каждый кусок еды, каждый бокал вина, принесённый Шоном или Мужчиной в маске. Слишком красивые, слишком сладкие, слишком идеальные. Она больше не ела. Почти не пила. А если и приходилось — оставляла недоеденное, незаметно. — Думаешь, я не замечаю? — однажды спросил Ренард, подходя слишком близко. В его голосе была мягкость… и сталь. — Адалинда, ты можешь сделать свою жизнь проще. Просто доверься. Я ведь не враг. — Нет, — ответила она, не моргнув. — Враги хотя бы не улыбаются, когда отрубают головы. Он усмехнулся. И ушёл, не сказав ни слова. Но с тех пор в комнате, где она спала, больше не было зеркал. Словно бы он знал: она боится смотреть себе в глаза.

***

Прошла неделя — или вечность — с той ночи, когда зеркала исчезли. Адалинда поначалу не обратила внимания: ну нет и нет. Но на третий день отсутствие отражения стало казаться чем-то большим, чем просто прихотью Шона Ренарда. Он любил смотреть на неё — всегда смотрел — и теперь, лишив её зеркал, будто забрал у неё право видеть саму себя. Иногда она ловила собственное лицо в отполированных до блеска дверцах шкафа или в чёрном глянце выключенного телевизора — и вздрагивала. Синяки под глазами, чуть запавшие скулы. Волосы, которые она всё реже расчёсывала. Ведьма, заточённая в позолоченной клетке, медленно гниёт изнутри. Вот и весь портрет. Она сидела на полу в своей спальне — спина прижата к стене, ноги подтянуты к груди. По полу расползались остатки свеч — неровные огарки, восковые слёзы. Перед ней — маленький пятачок пепла: сгорела ещё одна попытка вырваться. Ещё один символ, ещё одна молитва. — Ну же, — прошептала она, проведя ладонью по пеплу. Тёплый, чуть колючий. — Ну же, чёрт тебя возьми… хоть что-то… Она знала, что заклинание не сработает. Но руки всё равно складывали знакомые линии. Слова всё равно рвались с языка. Внутри неё всё ещё теплился уголёк — крошечная искра, упрямо шипящая под чужими чарами. Шон вошёл тихо. Она даже не сразу заметила его. Лишь когда тонкий свет из коридора лег на пол, Адалинда подняла голову — и замерла. Он стоял у порога без пиджака — белая рубашка расстёгнута у горла, рукава закатаны. На запястье поблёскивали часы. Всё в нём кричало о контроле — подчёркнутом, дорогом, почти ненавязчивом. — Ты снова колдуешь, Адалинда? — спросил он, и голос его был ленивым, почти нежным. Она не ответила. Только сгребла пепел в кулак и посмотрела на него исподлобья. Шон зашёл внутрь, прикрыл дверь за собой, щёлкнул выключателем — свет потёк по потолку жёлтым медом. — Ты ведь знаешь, что это бессмысленно, — мягко продолжил он, садясь на край её кровати. — Здесь ты в безопасности. Никто не причинит тебе зла. — Кроме тебя, — бросила она, чувствуя, как что-то горячее стекает с ладони — пепел, смешанный с потом. Он усмехнулся — и в этой усмешке было всё, за что она его ненавидела. — Я ведь не причиняю тебе зла, Адалинда. Я оберегаю тебя. От других. От тебя самой. Она не сдержалась — рассмеялась. Сухо, хрипло, так, что в горле запершило. — От меня самой? Правда? Ты слышишь, как это звучит? Шон поднялся, подошёл ближе. Сел прямо на пол, напротив неё. Его колени коснулись её ботинок — он был слишком близко. От него пахло дорогим лосьоном и чем-то ещё — едва уловимым, сладким, как горький миндаль в вине. — Ты красивая женщина, Адалинда, — сказал он. — Сильная. Ты могла бы получить всё. Абсолютно всё, чего ты хочешь. Но ты выбираешь быть пленницей собственных страхов. Разве это разумно? Она смотрела ему в глаза. Не моргая. — Я выбираю быть собой, — сказала она. — Пока могу. Он провёл пальцами по её щеке. Осторожно, почти бережно. И от этого прикосновения внутри у неё всё сжалось. Ей хотелось плюнуть ему в лицо. Хотелось ударить. Но тело не слушалось — кожа под его пальцами будто сама тянулась к теплу, к нему. — Если бы ты могла, — шепнул он. — Ты бы уже давно убежала. Ты бы уже давно предала меня. Но ты всё ещё здесь. Почему? Она прикусила губу — и не ответила. Не могла. Потому что часть ответа ей самой была невыносима. Шон медленно отнял руку, посмотрел на свои пальцы, как будто проверяя, не оставил ли на ней грязи. Затем встал, наклонился, провёл ладонью по её волосам — чуть сбил их с лица. — Отдохни, — велел он тихо. — Завтра у тебя будет важный день. — Что ещё ты придумал? — она попыталась сделать голос насмешливым, но получилось слишком устало. Шон посмотрел на неё сверху вниз, прищурился. Его глаза блеснули чем-то холодным. — Завтра ты вспомнишь, кем ты должна быть. — Он улыбнулся так, что у неё побежали мурашки по коже. — Ты ведь у нас актриса, Адалинда. Ты прекрасно сыграешь свою роль. Он вышел, не обернувшись. Дверь за ним щёлкнула, а замок лязгнул — он никогда не запирал её снаружи. Она делала это сама. Адалинда сидела ещё долго. Потом с силой стёрла пепел о ковёр, встала, подошла к двери и нащупала ключ. Щёлк — замок заперт. Она была ведьмой. Она не была никому игрушкой. Она придумает, как выбраться. Даже если придётся сыграть чью-то роль до конца. За окном что-то хрустнуло во тьме — будто кто-то наступил на ветку. Адалинда затаила дыхание. Может, это просто зверь. Может — кто-то больше. Но надежда снова шевельнулась под кожей. — Чёрт тебя дери, Ник Бёркхардт, — прошептала она в темноту. — Если ты где-то рядом — поторопись. А внизу, за дверями этого слишком большого дома, Мужчина в маске уже знал, что она не ляжет спать сегодня спокойно. И он улыбался — под своим чёрным капюшоном и ледяной керамикой на лице. Ночь обещала быть долгой.

***

Адалинда не спала почти всю ночь. Она слышала, как под дверью тихо шаркают чьи-то шаги — может, Мужчина в маске проверял замок или просто дышал в замочную скважину своим мерзким холодом. Она сидела на кровати, свернув ноги под себя, и то ли молилась, то ли клялась себе, что если он войдёт — она вцепится ему в лицо ногтями. Но никто не вошёл. И под утро, когда небо за окном стало бледным, как недоваренное молоко, Адалинда наконец задремала. Ей снился Ник — снова. Только теперь он стоял прямо под её дверью, стучал кулаком в дерево и шептал сквозь щель: — Ты только держись, слышишь? Держись. Я рядом. Адалинда проснулась с комком в горле. Встала, умылась ледяной водой, расчесала волосы — ладонь дрожала. В зеркале дверцы шкафа она увидела, что лицо её снова человеческое: глаза — серые, упрямые. Ведьма. Не кукла. Когда она спустилась вниз, Шон уже ждал в гостиной. Сидел в кресле, развалившись так, будто этот дом был его, не чей-то там оформленный на подставное имя. На коленях лежал планшет, рядом на столике — стакан с каким-то мутным соком. Он улыбнулся ей, как только она появилась на лестнице — и улыбка была такой же скользкой, как его голос. — Адалинда. — Он кивнул, будто приглашая ближе. — Нам пора. — Куда? — она сжала перила, не торопясь спускаться дальше. Шон медленно поднялся, взял пиджак с подлокотника и накинул его на плечо. Его запонки блеснули в мягком свете лампы. — На обед. Ты ведь заслужила немного воздуха. — Он сделал шаг к ней, протянул руку. — Пойдём. Она не взяла его ладонь. Просто сошла по ступеням сама. Шон лишь мягко коснулся её локтя, и этого хватило — у неё по спине пробежал холодок.

***

Они приехали в ресторан ближе к полудню. Это было одно из тех мест, где всё выглядело слишком вычищенным — скатерти белоснежные, официанты — невидимые тени, музыка — едва слышный джаз где-то под потолком. Адалинда знала этот ресторан — раньше она сама приводила сюда клиентов. Но сегодня она чувствовала себя клиентом собственной жизни. Шон сел напротив, заказал за неё — он всегда за неё заказывал. Вино. Рыба. Тёплый хлеб. Он говорил с официантом легко, почти дружелюбно, но в каждом слове чувствовался намёк: «Это мой стол. Моя женщина. Исчезни быстро». Первые пятнадцать минут они молчали. Шон рассеянно крутил в пальцах свой бокал. Адалинда ковыряла вилкой рыбу, не притрагиваясь. Она чувствовала — что-то будет. И вот — он положил ладонь на стол, выпрямился и заговорил так тихо, что её обдало морозом: — Я подумал, что ты заслужила возможность сделать выбор. — Он кивнул куда-то за её плечо. — Посмотри. Адалинда медленно повернула голову — и едва не выронила вилку. У стойки бара стоял Бад Вурстнер — неловкий, вспотевший, как всегда, с вытаращенными глазами, будто его только что вытащили из подвала. Двое здоровяков в дорогих костюмах стояли чуть в стороне, явно показывая: Бад никуда не денется. — Что он тут делает? — голос сорвался. — Помогает тебе. — Шон улыбнулся так, что ей захотелось дать ему пощечину. — Точнее, нам. Ты ведь хочешь домой? К своему дорогому Гримму? — Чего ты хочешь, Шон? — она старалась не смотреть на Бада. Тот сжал кепку в руках и выглядел так, будто готов разреветься. Шон откинулся на спинку стула, сцепил пальцы перед собой. Его голос был безупречно ровным: — Всё очень просто. Ты передашь своему любимому Гримму послание. Через Бада. Скажешь ему… скажешь, что если он не отдаст мне ключ — ты больше никогда его не увидишь. Адалинда сдавленно хмыкнула. — Ты спятил. Шон нагнулся вперёд. В его зрачках сверкнул холодный металл: — Если он не отдаст ключ — ты не умрёшь, нет. Зачем? Ты просто забудешь всё. Кто ты. Кто он. Кто я. Ты станешь… — он медленно провёл пальцем по краю её бокала — …моей. До конца. Без вопросов. Без этих жалких свечек по ночам. Без Ника Бёркхардта. У неё пересохло во рту. Она смотрела на него — и ненавидела себя за то, что часть её вдруг подумала: а что, если?.. — Ты не посмеешь. — Она прошипела эти слова так, что пару человек за соседним столиком обернулись. Шон усмехнулся и кивнул охранникам. Те подтолкнули Бада ближе. Бад посмотрел на неё глазами загнанного зверька. — Адалинда… мисс Шейд… я… — он запинался, хватался за воздух. — Я не хочу! Я… Я просто… меня заставили… Шон поднял руку — Бад тут же замолчал. Потом Шон снова посмотрел на неё — спокойно, будто предлагал выбрать десерт. — Скажешь — и мы все уйдём отсюда красиво. Откажешься — и я напомню тебе, как больно бывает, когда тебя оставляют одну. Ты ведь не хочешь снова к Мужчине в маске? У неё в голове вспыхнули воспоминания — верёвки, вонзающиеся в запястья. Холодный металл стула. Острый запах крови и чужого дыхания в темноте. Она не успела сдержать дрожь. Шон всё видел. Он мягко взял её руку — его пальцы были теплее, чем надо. — Давай, ведьма. Сыграй свою роль. Ты у нас талантливая. Адалинда сглотнула. Медленно поднялась. Сделала шаг к Баду — тот вздрогнул, когда она взяла его за плечо. Сквозь зубы, почти не двигая губами, она выдохнула ему в ухо: — Слушай меня внимательно. Скажешь ему слово в слово: если Ник не отдаст ключ — меня он больше не найдёт. И меня больше не будет. Я стану его врагом. Скажешь? Бад закивал так яростно, что кепка чуть не выпала. Он был бледнее мела. Шон хлопнул в ладоши — тихо, довольно. — Вот и молодец. — Он коснулся пальцем локона у неё на плече, осторожно заправил его за ухо. — Я знал, что ты не разочаруешь меня. Адалинда смотрела ему в глаза и думала только об одном: я найду способ. Я обязательно найду способ. Ты не заткнёшь меня золотом и ядом. Чёрт тебя дери, Шон Ренард — я ведьма.

***

В тот вечер в доме Монро стояла странная, тихая усталость. Старый дом дышал скрипами и часами — Монро в мастерской копался в потрохах антикварных курантов, время от времени бормоча себе под нос что-то вроде «Ну и кто же тебя так собирал, дружок?». На втором этаже, в спальне, Розали спала тревожно — она почти пришла в себя после той чёртовой истории и Мужчины в маске, но всё ещё вздрагивала, стоило где-то хлопнуть дверью. На кухне Хэнк сидел за столом, мял в руках холодную банку пива и не отрывал взгляда от раковины — будто там могла всплыть разгадка. — Где же тебя черти носят, Адалинда… — пробормотал он себе под нос. — Держись, ведьма. Этот упрямый Гримм тебя всё равно вытащит. А Ник спал в гостиной — или пытался. Он устроился прямо на диване, раскинул руку за голову, но взгляд под закрытыми веками мечется — как если бы он и во сне не мог найти себе места. Ему снился туман. Молочно-белый, густой, липнущий к ботинкам. И — она. Адалинда стояла к нему спиной — такая живая, что Ник даже выдохнул. Хотел позвать её, но слова застряли где-то в горле. Он сделал шаг — туман вздрогнул, стянулся клубами, и Адалинда медленно обернулась. Глаза в глаза. Не мираж. Не сон — или не совсем сон. — Ты меня слышишь? — её голос долетел до него, будто сквозь воду. — Ник? Он выдохнул — шагнул ближе, и только сейчас понял, что она такая же — растрёпанная, злая, но чертовски настоящая. — Ты... как ты это делаешь? — Ник хотел протянуть руку, но остановился. — Потом, — резко отмахнулась Адалинда. — Слушай меня. Шон подошлет к тебе Бада. Скажет — если ты не отдашь ключ, меня ты больше не найдёшь. И меня больше не будет. — Она чуть сбилась на смешок — без радости. — Я больше не буду собой. Ник нахмурился, шагнул ещё — теперь между ними не было и шага. Он поймал её запястья — тонкие, холодные. — Бад уже приходил, Адалинда. — Голос у него хриплый, сухой. — Я знаю. Где ты? — Полузаброшенная деревня... чёрт, Ник, я не знаю карту наизусть! — она чуть не рванула руками, но он не отпустил. — Края Портленда. Дом двухэтажный, Ренард иногда там ошивается. Но постоянно... этот ублюдок в маске. Он за мной смотрит. Всё время. — Почему ты сама не убежишь? Ты ведьма, ты можешь! — Ник склонился так близко, что чувствовал, как её дыхание дрожит. — Магия, Ник. Этот дом закрыт, как банка консервов. Но я... я нашла маленькую трещину. Вот сейчас — я в неё втиснулась. Это окно не продержится долго. Она вдруг замолчала, вскинула голову — так резко, что волосы хлестнули по его щеке. — Он здесь. Слышишь? Он чует, что я с тобой связалась. — Она глотнула воздух, торопливо зашептала: — Найди меня, Ник. Скоро я забуду всё — всё, кроме Шона и его вранья. Найди меня! — Нет! — он успел стиснуть её руку, как спасательный канат, но всё вокруг дёрнулось — её волосы взвились, рот раскрылся на беззвучный крик. — Найди меня, Ник! Найди меня, или меня не будет! Что-то чёрное, похожее на воронёный водоворот, рвануло её прочь из его рук. Он едва не рухнул следом — дёрнулся, как будто мог вытащить её силой. Но уже поздно. Всё рухнуло в серый туман. И Ник открыл глаза — рывком, шумно, с глухим стоном. Диван под ним был реальным, а её пальцы на запястьях — только память. Монро в мастерской что-то уронил, Хэнк скрипнул стулом, но Ник не слышал — он уже знал, что будет делать дальше. На этот раз он не опоздает. В дверь стучали так, будто за ней полыхал пожар. Монро аж вздрогнул в мастерской, уронив отвертку в пузатое брюхо антикварных часов. С кухни вынырнул Хэнк, поставив банку пива так резко, что пена выскочила на стол. Ник уже вставал с дивана, но замер на полпути, прислушиваясь. Стук усилился. Ритмичный, тяжёлый — как удары кувалды. Кто-то знал, что внутри есть кто-то. И явно не собирался уходить. — Что за хрень?.. — пробормотал Монро, вытирая руки о фартук и выходя из своей мастерской. — Сейчас дверь вынесут к чёртовой матери, — буркнул Хэнк, тянулся к поясу, где обычно болтался его пистолет. На всякий случай. — Я сам, — сказал Ник и пошёл к двери. И тут — голос. Глухой, приглушённый деревом и стеклом, но до жути знакомый. Голос из другой жизни. Из той, которую он давно закопал под слоем новых воспоминаний. — Беркхардт! Это срочно! Открой! У нас мало времени, ты не понимаешь! Он уже близко, чёрт подери, если ты сейчас не откроешь, я вышибу эту дверь сам, слышишь меня?! — Кто это? — спросил Хэнк, насторожённо косясь в сторону входа. Ник сжал руку на ручке, не открывая. — Откуда ты меня знаешь? — спросил он громко, в щель. Ответ прозвучал быстро, с отчётливым раздражением: — У меня свои источники. Ты мне не знаком, но я знаю, кто ты. И что ты умеешь. Я пришёл не с пустыми руками, Гримм. Либо впустишь — либо потом пожалеешь, что не успел. Ник замер. Сердце гулко бухнуло в груди. Он знал этот голос. Он знал, кем был этот человек. Но по всем законам времени — он ещё не должен был здесь появиться. — Чёрт, — выдохнул Ник и распахнул дверь. На пороге стоял Мартин Мейснер — немного моложе, чем он его помнил, но с той же непрошибаемой уверенностью в глазах. Весь в чёрном, как призрак из теней, с каплями пота на висках и свежим синяком под скулой. Он встретился с Ником взглядом — прямо, без всяких извинений — и шагнул в дом, будто был тут уже тысячу раз. — Мы не знакомы, — начал он с ходу, пока за ним захлопывалась дверь. — Но я знаю, что ты — последний из Гриммов, и у тебя есть ключ. — Ты кто вообще такой? — резко спросил Хэнк, нахмурившись. — Вот именно, — подхватил Монро. — Ты ворвался сюда как ураган, а теперь толкаешь речи. Может, начнёшь с имени? Мейснер скользнул по ним взглядом и коротко кивнул: — Мартин Мейснер. Я работаю… скажем так, на тех, кто не хочет, чтобы наш мир поглотил хаос. Он повернулся обратно к Нику: — Ты должен вытащить их. Шона Ренарда и Адалинду Шейд. Пока не поздно. — Что? — Хэнк моргнул. — Ты прикалываешься? Ренард? — Шон в заложниках у собственного монстра. Адалинда — игрушка, которой скоро просто… перестанут пользоваться. — Мейснер говорил быстро, чётко. Его голос резал воздух, как лезвие. — Этот ублюдок в маске подмешивает им обоим что-то в еду. Бесвкусное, без запаха, незаметное. Оно разъедает их волю. Их личность. Они теряют себя, и не успеют заметить, как перестанут быть теми, кем были. — Ты уверен? — Ник прищурился. — У меня были контакты. Шпион в доме, которого уже нет в живых. Но он успел кое-что передать. Этот ублюдок в маске — не просто кто-то из Существ. Он гораздо хуже. Могущественный Колдун. Он давно работает на Ренарда — но по-своему. У него свои планы. И ты у него в списке. Ник нахмурился, сжав пальцы в кулак, так что побелели костяшки. В доме воцарилась напряжённая тишина — даже часы на стене словно притихли, чувствуя, что прозвучало что-то большее, чем просто слова. — Почему ты вдруг решил вмешаться? — тихо, но твёрдо спросил он, уставившись прямо в глаза Мейснеру. — Что тебе до этого ублюдка в маске? Мартин чуть качнулся, будто взвешивал, стоит ли говорить правду. А потом коротко кивнул — и потянул молнию на тёмной кофте сбоку. С лёгким рывком ткань разошлась, обнажив кожу. На левом боку — старая, глубокая, иссечённая временем и болью рана, похожая на след от ожога и лезвия одновременно. Мейснер провёл по ней пальцем, почти задумчиво. — Это... его работа. — Он снова взглянул на Ника. — Мы с ним уже сталкивались. Давно. Тогда я не знал, кто он такой, думал — просто ещё один из тех, кого нужно убрать. Но ошибся. И едва не умер. Монро присвистнул сквозь зубы: — Ого... Вид у этой штуки такой, будто он тебя изнутри пытался вывернуть. — Почти, — мрачно подтвердил Мейснер. — Он не просто колдун. Он не просто Существо. Он не просто… слуга. Он паразит. Манипулятор. Играет в долгую. Порой — десятилетиями. Он умеет внушать, ломать, стирать память. Он берёт контроль не сразу, а незаметно. Как яд в венах. И если не вырвать его с корнем — он пустит свои щупальца во всё. — И всё же, — не отступал Ник, — почему сейчас? Почему ты вдруг здесь? Мейснер выдохнул, будто собирался с духом, и шагнул ближе, понизив голос: — Потому что на этот раз у него есть цель, которая выходит за рамки всего, что мы видели раньше. — Его голос стал сухим, как песок, и холодным, как лезвие. — Ему не нужен твой ключ, Беркхардт. Это было… приманкой. Он уже знает, что ключи не дают всей карты. Он хочет большего. — Насколько большего? — Хэнк сдвинул брови. — Типа, захватить мир? Мейснер усмехнулся, но без тени юмора. — Захватить — не то слово. Он хочет встроиться в него. На уровне, где решения принимаются без протоколов, без подписей. У него есть выход на высоких чиновников. На правительственные структуры. Включая тех, кто вращается рядом с Президентом Соединённых Штатов. И — возможно — выше. Гораздо выше. В комнате повисла тишина. Даже Розали спустилась со второго этажа, босая, в ночной рубашке, с кружкой травяного чая в руках. Её взгляд метался между лицами — что-то в голосе Мейснера вытянуло её из сна. — Если его не остановить сейчас, — продолжил он уже тише, — скоро нам всем придёт конец. Он строит сеть. Он уже отравил Шона. Уже держит Адалинду. Ты сам видел, Ник, на что он способен. Это только начало. Ник стиснул челюсть, встал у окна, глядя в ночь — за стеклом тихо моросил дождь, капли скользили по стеклу, как слёзы. Он молчал долго, почти до боли в висках. Внутри него что-то сдвинулось. Щёлкнуло. — Ладно, — сказал он наконец. — Значит, действуем. Но по моим правилам. Мы пойдём за Адалиндой. А потом — за ним. — В одиночку тебе не справиться, — хрипло бросил Мейснер. — И я не собираюсь один. — Ник повернулся к ним лицом. — Мы делаем это вместе. Все. Пока не стало слишком поздно. Мейснер кивнул. Хэнк выдохнул. Монро подошёл к стенному шкафу, достал старинный арбалет, проверил тетиву — и пробормотал: — Похоже, будет весело. Розали посмотрела на него — впервые за долгое время с улыбкой. — Тогда пойдём и спасём ведьму. Пока она ещё помнит, кто она такая. Ник сжал пальцы в кулак — на этот раз крепко. Он видел, как в его снах Адалинда исчезала в тумане. Он не собирался позволить этому стать реальностью.