Глава 3. Треклятые яблоки.

      Локи вернулся домой затемно, проводив закат в том же саду, только уже в одиночестве. Нельзя ведь, чтобы Фригг заподозрила Трикстера в причинах опоздания ее служанки. Особенно теперь, когда он стал женатым мужчиной. Измены его молодой жене чести им обоим не сделают… Но Локи было, несомненно, все равно.       Из сада он прихватил с собой парочку лимонов и несколько яблок: распихал их по карманам, точно вор, вторгшийся в чужой палисадник. Отчасти это было именно так. Он шел, что-то весело насвистывая себе под нос, не слишком заботясь об отчетливом следе губной помады на воротнике рубахи. Звезды уже рассыпались по темному, почти черному небу, и ни единое облако не скрывало их драгоценное сияние. Красиво. Локи всегда был ценителем прекрасного, и он мог с уверенностью заявить, что виды в Асгарде поистине волшебные. Это была одна из причин, почему он провел практически весь день в саду, нарочно избегая чьего-либо внимания, разумеется, за исключением его новоиспеченной любовницы. Он отдыхал под раскидистыми деревьями, бродил между высокими пахучими кустарниками, сорвав себе на память несколько бутонов роз, наблюдал за птицами высоко в небе и вслушивался в блаженную тишину.       Подальше от всех, в одиночестве. Не строил планы о покорении сердца Вермейн, не думал о подлой выходке братца. Любовница вместо жены его, может быть, даже вполне устраивала. В конечном счете, та служанка помогла ему выпустить пар, привести мысли в порядок, а это именно то, что Локи требовал от любой женщины. Ну… может, не только женщины, просто в Асгарде так было проще.       За закатом он наблюдал в расслабленной позе, будто бы застыв во времени. Он вышел на окраину сада, где практически заканчивался и сам Асгард. В том месте, посреди огромного поля золотисто-желтой пшеницы, раскинулась зеленая лужайка, через которую протекала буйная речка. Мелкая, зеленоватая и полная ила, но в лучах закатного солнца она становилась похожей на малахит, пронизанный светло-зелеными полосами. Местами они превращались в настоящий узор, и Локи любил его рассматривать, воображая, почти как ребенок, какие формы и образы он видит в воде. Лишь невинная забава, не более. Да и кто его осудит? Он ведь еще ни с кем не встречал здесь закат.       К ночи розы начали вять. Бутоны слегка раскрылись, хотя Трикстер специально собирал закрытые, а лепестки стали мягкими. Локи заметил это, еще не переступив порог дома. И тогда он решил, что не станет сейчас заявляться с таким жалким подобием букета в его скромную обитель, не будучи уверенным, вернулась ли его жена. Она наверняка бы посчитала, что мужчина так пытается ее купить, причем очень и очень дешево, а очередной скандал слушать не хотелось, просто потому что он не знал, насколько еще хватит его терпения.       Остановившись, он начертил в воздухе несколько рун, которые от его движений загорелись медным пламенем, а затем погасли, будто их и не было. В крохотном мешочке на поясе вспыхнул огрызок золотой руды — скромный сувенир с одного из его странствий. Мужчина вынул его наружу и подбросил вверх. Раскаленный металл ярко блеснул и рассыпался на мелкие искры: плавно оседая в воздухе, они не сгорели, а превратились в блестящий порошок, который осыпался на алые лепестки, и те тут же затвердели, покрывшись золотистой корочкой. Примитивный трюк — под слоем усиленного магией металла все равно оставались живые цветы, и вскоре они превратятся в труху, которая легко посыплется из стебля, словно прах, если кто-то повредит это простенькое подобие искусства. А этот «кто-то» как раз, с недавних пор, поселился в доме Локи.       Он твердо решил: она ему покорится. Обязательно покорится! Так нужно, все ради главной цели, ведь нельзя позволить братцу привязать его к Асгарду сварливой женой. Но… можно ведь немного подождать, рассмотреть варианты? Рагнарек неизбежен, спешить было некуда, а над бдительностью Одина и его доверием к Локи еще предстояло работать, и в лучшем случае Вермейн могла бы ему с этим помочь.       Локи осторожно открыл дверь, со смехом подумав, что только братец или его бестолковый сынок Тор заставляли мужчину так нервничать, но что бы девушка — ни разу. И ему это абсолютно точно было не по нраву.       Мужчину встретила только пустота и сквозняк. Он облегченно выдохнул и сонно потянулся. Розы Локи осторожно подвесил под потолок, на брус, где обычно сушил травы, а фрукты небрежно вывалил из карманов на стол. Одно его не радовало — битое стекло и осколки на полу. Этот дом пережил гнев Тора за волосы Сиф, немилость и других богов, теперь же к несчастьям добавилась Вермейн, и последствия ее обиженного достоинства было сложнее всего устранить. Локи тяжело вздохнул — этим вечером он бы предпочел хорошенько выспаться на своей мягкой постели, а не ползать по полу с веником, но выбора у него не было, ведь никто кроме него быстро починить окно не сумеет: найдутся отговорки или цену заломят такую, что проще оставить все, как есть.       Локи поднял с пола все шкуры, хорошенько их встряхнул и сложил на лавке, где предпочла спать его жена, а все осколки сгреб в одну кучку в центре комнаты, успев разок пораниться.       «Бестия», — хмыкнул он и слизал выступившую кровяную росу на тонкой ранке.       Ловко призвав огонь, он растянул его по всей ладони от кончиков пальцев до запястья, и начал колдовать над осколками. То, что на первый взгляд представляло из себя безнадежный мусор, в его руках стало плавиться, приобретая форму. Комочек постепенно терял свои острые шипы, превращаясь в раскаленный пузырь, парящий на уровне сосредоточенного взгляда Трикстера. Мужчина нахмурился — в стеклянной массе было слишком много мусора, который под воздействием пламени сгорел и местами окрасил некогда прозрачное стекло черными разводами. Не долго думая, Локи сунул руку в один из своих мешочков для трав на поясе и следом что-то швырнул прямо в огонь. То были не сушеные растения, а краска из перетертого металла, которую он выкупил у одного склочного и очень жадного цверга. Точно зная, что делает, он растянул массу, а затем небрежно скомкал, повторив так несколько раз, чтобы стекло покрылось необычным алым узором.       Увлеченный работой, он забыл об усталости и о своей злости на жену за то, что именно она разбила окно. Он думал только о том, чтобы вернуть своему жилищу прежний вид, а, может, даже лучше. Когда раскаленная масса была готова, одним резким, выверенным за долгие годы, движением, Локи вытянул стекло по форме окна, а затем руной холода мгновенно остудил, получив тонкую пластину с красным витражным узором — такой наверняка будет красиво переливаться в солнечных лучах на восходе и закате.       — Сгодится, — прошептал Локи, пока осторожно вправлял стекло в раму. — Но второй раз я за ней убираться не буду, пусть сама выкручивается.       После этого мужчина стянул с тела рубаху, наотмашь швырнул ее куда-то в сторону и завалился на кровать, довольный собой. День прошел намного лучше, чем он ожидал, когда утром выбегал из дома в одних портках, подгоняемый милейшей супругой.

***

      Вермейн оттягивала возвращение в ее новый дом, как можно дольше, нехотя собирая свои вещи, которыми она успела разжиться за все время, что провела в Гладсхейме Одина в качестве прислуги. У нее была своя комната — ей этого хватало, теперь же она ютилась в обители не многим больше прежней, только вместо кровати девушка спала на жесткой лавке, и ничего вокруг ей не принадлежало.       Кухарка Ида весь день поторапливала Вермейн, чтобы та собрала свои вещи, ведь негоже замужней девушке жить, как сиротке-прислуге. А к вечеру к ней пришла сама Фрулла — главная служанка и близкая подруга Фригг. Она явилась по приказу богини, чтобы та проследила за ее воспитанницей и проводила до дома.       Девушка шла, добела сжав ручки корзины со своими вещами. Идти в темноте было неуютно, тем более так далеко от дворца, в котором она выросла и знала каждый уголок. В ее сердце теплилась надежда, что муж еще ненадолго оставит свои попытки распустить руки, а потом она снова сумеет дать ему отпор, только вот гарантией этому были одни лишь слова, и верить Локи — глупейшая затея, об этом знал весь Асгард.       Вермейн добрела до дома слишком быстро, и сколько бы она ни шла, ей все равно бы казалось, что время пролетело, как молния Тора в небе. Внутри еще горел слабый свет от свечей, но очаг, очевидно, уже давно погас. Девушка осторожно толкнула дверь, боясь привлечь к себе внимание Локи, который, непременно, спал. В полутьме она на ощупь нашла свою лавку и оставила рядом с ней корзину, прислушиваясь к тихому посапыванию мужчины на кровати. Под цветастой шкурой и расшитым одеялом его было практически не видно, но копна рыжих кудрявых волос будто впитывала в себя свет от огня, напоминая язычки пламени, рассыпанные на подушке. Это единственное, что Вермейн видела в темноте, а потому она по неосторожности запнулась об край стола, и тот со скрежетом сдвинулся в сторону. Что-то упало на пол, отскочив пару раз, и покатилось куда-то в неизвестность.       — Будь добра не шуметь, — сонно проворчал Локи, но даже не обернулся на свою жену, чем весьма ее обрадовал.       Испуганная девушка схватила с лавки шкуру и несколько подушек, а затем прошмыгнула на улицу сквозь приоткрытую дверь, будто бы ее внутри и не было. Она прижалась спиной к стене, тяжело дыша, пока сердце по чуть-чуть успокаивалось. Вермейн так и стояла без движения, не зная, что ей делать. Возвращаться — боязно, оставаться здесь… Девушка в надежде оглядела скромную террасу и с облегчением увидела на ней лавку, намного проще и скромнее, чем та, что стояла в доме, но большего ей и не нужно, чтобы протянуть до утра и снова вернуться во дворец.       Ветерок качнул листья на тоненькое деревце, которое склонило свои ветви над крышей дома. Вермейн раньше его не замечала, она вообще мало что разглядывала здесь, спеша как можно быстрее уйти и забыть все скоротечно произошедшее за пару дней. Всего лишь вторая ночь, а на душе так тошно… Могло быть и хуже — она знала, но ей казалось, что даже сейчас она в отчаянии. Стоило ли ей надеяться на малейшие удобства в его доме? Вряд ли. Ведь о понимании с его стороны не могло быть и речи!       Девушка скромно устроилась на лавке, придвинув ее как можно ближе к стене. Ей повезло больше прочих — ветер обходил дворик стороной, так что ночь не казалась совсем уж холодной. Вермейн поджала ноги, накинула на плечи шкуру и попыталась прилечь на выступающий из стены брус. Неудобно. Жестко, да еще и страшно. Ночевать на улице она совсем не привыкла, да так далеко от Гладсхейма! Вокруг не было ни души… Даже животных не слышно. Чтобы немного себя успокоить, Вермейн сунула руки в карман передника, надеясь найти там маленький ножик и деревянную щепку, которую подобрала на кухне, но с удивлением нащупала яблоко. Девушка вытащила его, чуть приподняв над собой, чтобы звездный свет осветил гладкую поверхность спелого плода. Странно, но она совсем не помнила, откуда оно взялось. Может…       Точно, она ведь что-то уронила в доме. Наверняка это были яблоки. Одно скатилось в передник, а второе упало на пол — вот от чего был такой странный звук.       Вермейн отложила его в сторону. Она не была голодна и не особо хотела посягать на имущество Локи, даже если оно было ворованным. Конечно, девушка узнала яблоки из сада Идунн, в котором каждый день собирала разные ингредиенты для кухни. Чудо, что это были не молодильные яблоки, ведь от Трикстера можно было ждать и подобной выходки. Руки опять потянулись в передник, за той самой щепкой, не дававшей покоя напряженной и нервной девице, которая не смогла унять свою боль даже за работой. Она взяла нож и принялась резать древесину. Стружка за стружкой, тонкие опилки сходили с хрупкого кусочка коры, приобретая новую форму.       Сон никак не шел. Веки потяжелели, руки ломило от усталости, но долгожданное забытье все не наступало. Вермейн уже долгие годы не страдала от бессонницы, живя простую и вполне счастливую жизнь, пока все не изменилось в один роковой день. Амулет, который она бессознательно начала вырезать на подходящей для того поверхности, был, как мертвому припарка. И, все-таки, Вермейн продолжала обтачивать дерево, не думая ни о чем, кроме расползающейся по телу пустоты.

***

      Дни шли неумолимо. С каждым рассветом Локи не находил дома Вермейн, а закат не предвещал ее скорого возвращения. Девушка упорно избегала своего супруга, и это совсем чуточку ранило его самолюбие, ведь он честно держал свое слово не прикасаться к ней, не делал ничего, что могло испугать и без того нервную особу, а она все отказывалась мириться с их положением. Как будто ее выдали замуж за зверя!       Но досада Локи никак не могла помочь ему наладить отношения с Вермейн, а он и не пытался. Бегать за своей же женой — глупость в чистом ее виде, и до такого он никогда не опустится. Тем более, что, отчасти, он понимал отчаяние Вермейн, сам испытывал подобное, впервые услышав о свадьбе. Впрочем, редкие встречи с супругой были ему только на руку: никто не докучал, не приставал и не ныл, а утешение в любовных утехах он находил в служанке Фригг. Единственная причина, по которой Локи вообще вспоминал о жене, был замысел Одина, надежно сокрытый за свадьбой его названного брата. И для того, чтобы разобраться в ловко сплетенной сети Всеотца, нужно было сыграть по его правилам. Притвориться, сделать вид покорного слуги, которым Локи стал, несмотря на их договор на границе миров.       Трикстеру хотелось бы, чтобы хоть раз за их бесконечно долгую жизнь Один не замышлял ничего против него, но такие наивные помыслы приходилось давить глубоко внутри, чтобы они не овладели разумом и не ослабили его бдительность.       Локи старался держать в памяти свою обиду, вечно ноющую, как свежая рана, но позволял себе обманываться минутами умиротворения в компании безымянной девицы каждый день. То же место, тот же цветущий сад, те же сладкие запахи, которые оборачивались будоражащим кровь дурманом, стоило ему прикоснуться к нежной девичьей коже без единого изъяна. Он выжидал, боролся с чувствами по-своему, совсем как его жена, предпочитавшая тихо сбегать каждое утро, будто бы ночей в чужом доме и не было, будто бы ее насильно не связали узами брака с Локи.       Они оба ненадолго забывались, существуя словно по разные стороны девяти миров.       Чтобы продлить каждый волшебный момент со служанкой, Локи брал с собой на память сувенир: яблочко с того дерева, под которым они предавались любви, как описала бы этот процесс бедная девочка, попавшая в ловушку обаяния Трикстера. И так у него дома скопилась целая корзина фруктов, к которой ни он сам, ни Вермейн не прикасались.       В один из дней Локи даже стало надоедать то, что его жена старательно избегает встречи с ним, хотя они умудряются ночевать в одном доме. Точнее… наверняка он не знал, спала ли она с ним под одной крышей, но в полудреме по ночам слышал, как супруга возвращалась и тихонько чем-то шуршала. Порой до него доносились всхлипы. Тихонько, в рукав рубахи, лишь бы никто не заметил, а иногда она шепотом ругалась. То ли на Локи, то ли на всех вокруг — она не вдавалась в подробности, но бранила сгоряча и от души, так что даже мужчине становилось не по себе.       Женские слезы он ненавидел, а еще больше ненавидел быть их причиной.       Когда Вермейн пришла в очередную из ночей, он не спал — решил впервые дождаться ее. Может, поболтать о том да сем и как бы между делом уже прийти к примирению. Локи вальяжно раскинулся на стуле, вытянув вперед ноги и играясь с красным наливным яблочком. Он его подкидывал, перекатывал с ладони на ладонь и в своей излюбленной манере обаятельно ухмылялся — на эту улыбочку велись абсолютно все женщины.       — Сегодня ты рано, — лениво протянул он.       Вермейн остановилась в дверях, как вкопанная. Она совершенно не была готова к тому, что супруг решит ее дождаться, хоть и подозревала, что рано или поздно он опять предпримет попытки с ней заговорить. Готовая отбиваться, она прошла вдоль стеночки до своей лавки и медленно села.       «Ну точно хорек», — мысленно хохотнул Локи.       — Чего хмурая такая? Дома совсем не бываешь, — всем своим видом он пытался расположить девушку к расслабленному разговору о пустяках, отвлечь ее от тревог и заполучить хоть капельку внимания. Но в ее льдистых глазах сверкали молнии, а нахмуренные брови и поджатые губы лишь добавляли суровости. Для полноты картины ей не хватало только маленьких клычков и прижатых пушистых ушей на макушке. — Лови, — он бросил Вермейн яблоко, которое держал в руках.       Девушка растерялась, вся ее серьезность на мгновение исчезла, а в глазах блеснула паника. Она была готова к чему угодно, но не к такой игривой, детской выходке супруга, который от реакции своей жены тут же рассмеялся, не ожидая, что его бросок может так ее смутить. Вермейн поймала яблоко скорее машинально, глупо посмотрела на него, затем на Локи, а потом с отвращение скривила губы и швырнула спелый фрукт на пол, отчего тот раскололся пополам, забрызгав все вокруг соком.       — Ничего мне от тебя не надо, — с ненавистью процедила она и поспешила уйти из дома, громко хлопнув дверью.       — Блаженная, не иначе… — удивленно выдохнул Локи. Он уже не знал, стоило ли ему принимать ее выходки за личное оскорбление.       Возмущенный и растерянный, Трикстер лег спать, решив, что это была его первая и последняя попытка заговорить с Вермейн. Если она так реагирует на безобидное яблоко… Что еще он мог сделать? Только ждать, пока озлобленный зверек успокоится и сам разберется со своими обидами, ведь вины Локи в их свадьбе нет. Он уже говорил ей, что сам такая же жертва обстоятельств, но ненависть ослепила его жену окончательно.

***

      Казалось бы, куда уж хуже?       Солнечные лучи приятно щекотали веснушчатое лицо Локи. Нехотя он приоткрыл глаза, сонно щурясь от теплого света, и потянулся под тонким расшитым покрывалом. Ночь не сумела избавить его от плохого настроения. Он провалился в забытье без сновидений и проснулся с ощущением, будто прошло всего несколько мгновений. Не чувствуя себя отдохнувшим, он уткнулся лицом в пуховую подушку и протяжно простонал: еще никогда утро не было настолько отвратительным. Даже в долгих походах с Тором он высыпался, а тут вдруг не смог отдохнуть в своем же доме, на мягкой кровати, в тепле и уюте, а не на сырой земле в компании храпящего бога.       Мужчина медленно сел, почесывая затылок. Волосы из тугих кос на висках совсем выбились, украшения сползли вниз… Локи мельком увидел себя в отражении крохотного зеркала на стене и улыбнулся тому, насколько сильно был похож на свой истинный облик. Необузданный, пламенный — дикое порождение огня. Копна ярко рыжих волос кудрями обрамляла его слегка вытянутое лицо, поцелованное солнцем, а под тонкой, пергаментной кожей местами было видно сине-бордовые венки. Когда он взывал к своей силе, то в жилах его будто загоралась лава. Что ж, Один пленил его своим «даром», привязал свадьбой подле себя, но сути его он изменить никогда не сможет, и даже если предпримет попытку убить, то всего-навсего освободит от уз бренной плоти, отправив к ненаглядной дочурке в Подземный мир.       Так Локи себя приободрял. Любил разглядывать свое отражение, вспоминать давно забытое детство и беззаботные дни на просторах Муспельхейма. Тогда все было просто и понятно, он шел туда, куда его звало любопытство, а потом… Потом вляпался по уши, приняв предложение Одина, как последний во всех девяти мирах болван.       Натянув свою привычную нахальную маску, Локи поднялся на ноги, предвкушая встречу со своим временным и весьма премилым увлечением. Проводить с ней по паре часов каждый день ему ничуть не надоедало. Женушка его, как обычно, ушла с рассветом, оставив после себя давящую пустоту и воспоминания о недавней неудачной встрече.       Мужчина оделся, отхлебнул вина из откупоренной с вечера бутыли и слегка поморщился: алкоголь стоял прямо под прямыми солнечными лучами, отчего нагрелся и очень быстро выветрился. Все в том же прискорбном настроении Локи поспешил покинуть свой дом и вновь укрыться в саду, но его поджидало очередное разочарование едва начавшегося дня: перешагнув порог он ступил в вязкую, противно пахнущую подгнившими яблоками, массу, и протяжно завыл от раздражения.       — Да что не так с этими яблоками?! — в сердцах он всплеснул руками и принялся вытирать подошву от мякоти на траве. — Блаженная — не то слово, совсем берегов не видит!       Локи давно так не злился на девушек. Да что там девушек — даже боги уже не вызывали в нем такую бурю эмоций, хоть и ненавидел он их больше, чем кого-либо во всех мирах. К их глупости он привык, но его молодая жена выходила за все рамки приличия, обижаясь на пустяки! Казалось бы, мелочь, но какая неприятная, ведь этим утром Локи решил надеть свои новенькие сапоги из нежнейшей бархатной кожи…       Одно счастье — служанка покорно ждала своего любовника в их тайном месте под деревом и всегда приходила первая, чтобы ни в коем случае не опоздать. Они, порой, проводили здесь так много времени… Увлеченные друг другом, не всегда телами, хоть и страсть между ними пылала. Мужчина обхаживал ее, баловал скромными подарками, комплиментами. Локи использовал ее, но со вкусом и должным тактом, играя на тонкой грани. Ему не нужно было притворяться, восхищался он ею искренне, но на большее, увы, способен не был. Трикстер подошел к ней, тут же заключив в свои объятия под мелодичный тоненький смех очаровательной девчушки. Он, без слов, зарылся носом в ее пышные русые локоны и вдохнул сладкий ягодный запах с ореховым нотками… Ох, он мог им упиваться вечно.       — Ты прямо мёд, душа моя, — прошептал он без зазрения совести, зная, что вгоняет нежную особу в краску и влюбляет ее в себя еще больше, а она непременно была в него влюблена! Много ли нужно пылкому сердцу времени, чтобы поддаться дурману обаятельного хитреца?       — Ну чего ты… — смущается она и абсолютно несерьезно пытается оттолкнуть от себя Локи. — Чем займемся сегодня?       От невинности ее вопроса Локи стало так смешно, что он даже не захотел сдерживать себя и расхохотался, закружив девушку, легкую, как пушинку, в воздухе. Она впускала его в свои объятия уже столько раз, а все надеялась, что он приходил к ней за светской беседой. Такая наивная, совершенно невинная душой, хоть телом уже отдалась ему.       — У меня плохое настроение, золотце, ни о чем не могу думать рядом с тобой, — игриво протянул он и скользнул рукой по обнаженному бедру девушки. Она всегда носила платья с высоким разрезом, который прекрасно подчеркивал ее округлые формы, и это, несомненно, нравилось Локи до дрожи в кончиках пальцев.       Он забылся в ее ласке, потерялся в ворохе одежды, ее нежной юбке и робких поцелуях. Гнал прочь любые мысли из головы, желая видеть перед собой лишь прекрасное тело, слышать томные вздохи и чувствовать касания ее горячей кожи. Шершавый ствол дерева врезался в его затылок, но боль он стерпел, сосредоточенный на пухлых губках девушки, румянце на ее щеках и неловких попытках доставлять удовольствие ему в ответ за все то, что делал Локи днями раньше. Мужчина запрокинул голову, почти что послушно подставляясь под ее поцелуи, взъерошил влажные волосы слегка дрожащей от напряжения рукой и лишь краем глаза заметил размытую фигуру сквозь поросль кустарников.       Чуткий слух тут же уловил треск сухого сука под подошвой. Локи обернулся, вглядывался в густую листву, сам не понимая, зачем отвлекся от ласк настойчивой любовницы. От чего-то в груди защемило, каждой клеточкой тела он чувствовал на себе чужой взгляд, пока не встретился с синими, как бушующее море, глазами Вермейн. Их разделяли только кусты. Стоило к ним приблизиться, протянуть руку, и он бы смог ее коснуться. Она все видела, слышала и стояла там, Нидхёгг знает, сколько времени! Внутри будто рухнул камень. Локи не мог отвести от нее взгляд, как прикованный, смотрел за влажными дорожками от слез на бледных щеках, и к горлу подступил ком.       Вермейн стояла там, по другую сторону, с корзиной, полной красных яблок в руках, которые тут же с презрением швырнула на землю и убежала прочь, не намеренная и дальше смотреть на Локи в объятиях другой женщины. Ей было настолько противно, что ее чувства укололи даже самого Трикстера, так что тот одним резким жестом остановил служанку, вставшую перед ним на колени. Он крепко сжал ее запястья и отстранил от себя, с трудом найдя в себе силы отвернуться от кустов и притворно улыбнуться в ответ на полный непонимания щенячий взгляд девушки.       — Не вини себя, милая, — он кашлянул, силясь проглотить вставший в горле ком, и помог любовнице подняться с колен. — Ты была неповторима, но… я и правда не в настроении, — он чмокнул тыльную сторону ее ладони в знак извинения. — Не будешь злиться, если мы продолжим… — он хотел сказать «завтра» и осекся, понимая, что настроение на близость у него еще не скоро появится. — Позже, хорошо?       Девушка в ответ растерянно кивнула, борясь с обидой: эмоции на ее лице было так отчетливо видно, будто их можно было прочитать по буквам. Локи же хотел остаться один как можно скорее, поэтому принялся целовать каждый пальчик служанки, пока ее взгляд не смягчился. Она ушла молча, прямо как он и хотел, закуталась в шаль и накинула ее на голову, а затем скрылась в глубине сада.       От яростного крика Трикстера сдерживала только близость с Гладсхеймом и посторонние уши поблизости, ведь по этому саду ходили не только они втроем, но и сама Идунн, ее муж, такая же прислуга на кухне, как и Вермейн. Да здесь был проходной двор какой-то! Локи выбрал это место для встреч с любовницей только из-за красоты вечно цветущих деревьев и мнимого ощущения приватности, ведь кустарники с розами здесь так плотно посажены друг к другу, что разрослись почти до лабиринта, но даже они не скрыли его от любопытных глаз, еще и принадлежащих его жене! Мужчина от души пнул ствол дерева, и с его веток посыпались яблоки.       Те самые яблоки, которые он приносил домой по вечерам.       Совсем как-то самое яблоко, которое он предложил Вермейн.       Как те проклятые яблоки, которые она раздавила на пороге и несла в корзине в этот треклятый момент!       И даже в кармане он почувствовал тяжесть от яблока, не весть откуда взявшегося там. Локи вытащил его и швырнул со всей силы в кусты, с глаз долой. Он сам не знал, почему так сильно злился, ведь мнение жены не должно было его волновать, мужчина совершенно точно решил, что не станет трястись над чувствами нахальной девицы и разберется с ней потом, но сейчас не мог взять себя в руки, с едким отвращением вспоминая тот момент, когда их взгляды пересеклись.

***

      Вермейн бежала так долго, что дыхание сперло в груди до скребущей боли. Она спотыкалась, падала, чуть не скатилась кубарем в пшеничное поле, посреди которого, наконец, остановилась. Тяжело дыша, с ноющими от ссадин коленями, девушка медленно побрела вперед, пытаясь унять дрожь в ладонях. Холодный пот противными капельками стекал по горячему лицу, смешиваясь с горькими слезами. Она обещала себе больше не плакать, но оказалась бессильна перед обезоруживающим страхом в сердце.       Над ней будут смеяться. И как только Один мог обречь девушку на такой позор? Ее муж ей изменял с первого дня в браке, нашел себе игрушку, как и в чем не бывало, стоило Вермейн ему отказать. Даже среди богов измены считались постыдными. Может, в лицо бы и не осудили, но за спиной скоро все начнут смеяться, ведь этот наглец даже не постарался скрыть свое предательство! Ему-то и слова не скажут, снисходительно ухмыльнутся и махнут рукой, мол, это же Локи. А вот честь Вермейн будет навсегда запятнана.       Ненужная, неугодна даже своему мужу. Одинокая после свадьбы. Та, кто забрала счастье у Сигюн, а сама не смогла ублажить любимчика женщин и оказалась настолько плохой супругой, что Локи тут же предпочел ей другую.       Разумеется, она знала, что так будет. Не любовница — так неисполненные супружеские обязанности вышли бы ей боком. Народ нашел бы о чем говорить у нее за спиной. Наивная надежда на понимание со стороны Локи помогала не думать о скорых нападках со стороны служанок, ведь и ему придется не сладко, когда слухи дойдут до Одина, но, кажется, Вермейн зря верила в то, что ее мужу достанется также сильно, как и ей, ведь на мужские измены все привыкли смотреть, прищурив один глаз… Словом, Локи сможет выйти сухим из воды, а она — нет.       Свадьба свалилась ей, как град на голову ранним утром — она и возразить ничего не успела. Моргнула, как на нее уже надевали подвенечное платье, только рот открыла, а Фрулла его тут же заткнула причитаниями, мол, так положено, пусть радуется, что, наконец-то обзаведется семьей и перестанет в девках ходить. Но Вермейн не могла радоваться и сделать ничего не могла. Беспомощная, загнанная в угол, способная только скалить зубы, чтобы перетерпеть боль. Ей не нужна была любовь и верность от мужа, уж точно не от Локи, только капля понимания…       Она могла бы стойко вынести все тяготы, выпавшие на ее долю. Могла бы принять их с высоко поднятой головой, потому что привыкла к осуждению со стороны, но ей попросту не дали и вздохнуть перед тем, как связали по рукам и ногам. Как можно быть готовой к тому, о чем и не подозреваешь? После свадьбы все ее мысли были лишь о том, чтобы защитить последнее, что было ей подвластно — свое тело. Хотя бы его она хотела сохранить, остаться верной себе в тот момент, когда весь мир отвернулся.       Глупый поступок — он, вскоре, обойдется ей очень дорого, а Локи и вовсе подлил масла в огонь тем, что даже не потрудился скрыть измену.       Но больнее всего было от мысли, что, однажды, ей придется разделить постель с ним.       С тем, кто ей омерзителен. С тем, кто без зазрения совести тычет в нос яблоками с дерева, под которым развлекался с любовницей.       Она просто не выдержала. Сломаться от несправедливости — это ведь не зазорно?       Но ее несправедливость слишком уж разнилась с той, что надумают за молодоженов другие.       Вермейн затошнило. Она мелко дышала, комкая подол передника, и все смотрела вдаль, за горизонт Асгарда, пока не вышла за пределы поля. Туда, где начинался холодный лес, где заканчивалась власть Одина. Конец Асгарда, граница с Ванахеймом, а за ними миры, о которых девушка грезила в самые тяжелые дни своей жизни. Обессиленная, она села на землю. Зарылась пальцами в колючую, чуть подсохшую от жара солнца траву, и глубоко вдохнула свежий запах леса — единственное, что она могла ощутить с другой стороны, находясь здесь, за пределами невидимой границы. Хеймдалль выпускал только верховных богов. Тора, Фрейра, Тюра, конечно же Одина, Фригг, и Локи, а простые асы, как Вермейн, не могли ступить за пределы Асгарда.       Признаться, мало кто хотел. Вермейн и сама, порой, забывала о своих детских мечтах, вполне довольная тем, что она имела здесь, но сейчас ей так сильно хотелось сбежать, как никогда раньше. Верхушки высоких деревьев манили ее, ветер звал с собой, мол, сделай только шаг — я унесу тебя отсюда прочь! Она не могла повиноваться. Знала, что быть здесь ей до’лжно, так правильно. Так распорядился Один. И все-таки мечты манили ее вдаль…       И время в это мгновение замедлилось. Ветер никуда не делся, только ступил на землю Ванахейма и тут же метнулся обратно, к своей подруге, будто пытаясь ее приободрить, играясь с черными локонами и украшением из совиных перьев в волосах девушки. Колдунья вымученно улыбнулась, стерла серым от грязной работы рукавом влагу в уголках глаз и достала из кармана передника недоделанный амулет, который начала вырезать несколько дней назад. Глупая привычка преследовала ее с детства, с тех пор, как Фригг пожелала обучить сироту-колдунью сейдам. Она упорно проводила с ней скучные ритуалы, прибегла к помощи Фрейи, убедив ту поделиться с ребенком главным секретом ванов, а Вермейн так и не смогла постичь это странное искусство магии, продолжая играться с ветром, да носиться с другими детьми по улицам Асгарда. Ей было невдомек, что сама верховная богиня одарила ее своей милостью, открыла тайные знания, которые ревностно оберегала даже от Одина. Маленькой девочке было скучно одеваться в смешные наряды, бить в бубен и гадать на водной глади, она ленилась в сборе трав и пристрастилась только к созданию амулетов, в силу которых, почему-то, верила.       Сейчас ей ничем не могла помочь деревяшка с очертаниями рун Турисаз и Гебо, а руки все равно продолжали бережно вырезать магические символы в попытке наделить их силой, способной решить все проблемы Вермейн. С амулетом на ладони она хотя бы начала свободно дышать…       Увлеченная резьбой, девушка застыла на одном месте, совсем как дерево. Еще чуть-чуть и пустила бы корни, чтобы навсегда остаться в этом мгновении тишины и покоя, пока время вокруг шло, и день близился к закату.       — Вермейн! — издалека донесся взволнованный голос.       Девушка будто очнулась от забытья. Пошевелила онемевшими руками и обернулась, заранее зная, кто ее искал. Рьёд, конечно же она, а как иначе? Вермейн торопливо сунула в карман почти законченный амулет и неуклюже поднялась с земли, принявшись отряхивать платье от травы.       Через все поле к ней торопливо шла девушка с двумя длинными рыжими косами, по которым ее невозможно было не узнать. Такая же служанка на кухне, как и Вермейн, только ей было дозволено помогать готовить самую вкусную во всем Асгарде выпечку прямиком для стола Всеотца. Пухлая, розовощекая, в ярко красном платье и бело-золотом переднике с разводами от муки, она была похожа на румяную булочку. Рьёд искала ее, как и всегда, и нашла в том же месте, где и всегда. Все это уже ни единожды происходило, менялись только причины для побега.       Девушка, запыхавшись, остановилась чуть поодаль от подруги, зная, что та не в настроении могла приказать ветру сделать что-нибудь неприятное, лишь бы ее никто не трогал.       — Вермейн, тебя все потеряли, — мягко сказала она и протянула руки, подзывая к себе беглянку. — Что случилось? Почему ты такая грустная?       — Разве это важно? Не в первый раз я сбегаю. Не нужно всегда меня искать.       — Вечно ты так говоришь, — чуть обиженно ответила Рьёд и подошла к Вермейн на шаг ближе. — Хмурая, как туча, опять навлечешь беду на себя.       А беглянка не чувствовала ни капли стыда за то, что заставила подругу беспокоиться. Близки они были только в детстве, а возраст их развел по разные стороны, привив абсолютно непохожие взгляды на самые простые вещи, которые раньше казались несущественными. Лишь тень былой дружбы не давала Вермейн слишком уж сильно грубить. Она уважала Рьёд, восхищалась ей, принимая их различия, как должное, ведь добродушную красавицу многие любили, к тому заслуженно. Мягкая улыбка, запах свежих ягод и выпечки, теплый голос — все это раньше успокаивало буйный характер своенравной девицы, но сегодня Вермейн впервые в жизни почувствовала, как к горлу подкатывала неприязнь от вида некогда любимых рыжих кос.       Когда-то она считала их поводом для гордости: в Асгарде ценили этот цвет, почитали, как символ силы и красоты, с ним рождались, поцелованные солнцем, самые яркие и чувственные асы, в то время как копна черных волос, да еще и сироты-колдуньи, относилась к чему-то постыдному. Цвет трусов, нечисти. Так говорили, изредка подшучивали, но Вермейн запомнила различие между ней и Рьёд на всю жизнь, и теперь оно еще и напоминало ей о муже. О том, как далек он был от нее, и как сильно она его ненавидела.       — Тебя же это не коснется, — буркнула Вермейн. Теперь ее раздражало все, что имело рыжий оттенок, даже если это были косы подруги детства.       Рьёд настаивать не стала. Отдернула руки, будто боясь обжечься, и все равно улыбнулась, привыкшая к колкостям девушки. Со дня свадьбы она была сама не своя, и винить ее за это было бы очень жестоко.       Ветер опасно загудел высоко в небе. Сгущались тучи, совсем как в серых от боли глазах Вермейн. Девушка молча прошла мимо Рьёд, оставляя за собой шлейф из сухой травы, поднятой гневными порывами разрастающейся бури. Ее раны на сердце были слишком свежи, чтобы о них говорить, и ничья доброта не могла их залечить.