Глава 3

На следующий день, ближе к третьему часу, Люцифер был уже полностью собран: в тёмно-изумрудном камзоле с золотой отделкой, чёрный плащ спускался с плеч, как тень от крыла. Он выглядел не как гость, а как некто, кому сама Верона распахивает ворота. На узкой дороге, ведущей к поместью Висконти, он ловко остановил проезжающую карету, и, не задавая лишних вопросов, кучер тут же предложил ему место — будто знал, кого везёт. Уже у чёрных железных ворот поместья его встретила сама Луизелла — без сопровождения, в домашнем, но всё ещё утончённом платье светлого винного оттенка. На ней не было украшений, только развязанные волосы и лёгкий румянец от июньского солнца. — Вы пришли, — с мягкой улыбкой сказала она. — И хорошо, что именно сегодня. В доме — только я и прислуга. Покой, редкость… и немного скуки. Но с вами, полагаю, будет не скучно. Люцифер чуть склонился в ответ и шагнул внутрь. Они устроились в солнечной зале с окнами на сад, где лаванда и розмарин пахли почти слишком сильно. На столе уже дожидался чай, фрукты и миндальное печенье, но сам воздух был пропитан не трапезой, а ожиданием чего-то другого. Сначала разговор был лёгким: Луизелла, откинувшись на подушки, делилась сплетнями — кто из помещиков тайно держит любовницу в монастыре, кто разорился, но делает вид, будто нет, кто устраивает маскарады в честь собственных портретов. Люцифер подыгрывал, кивая, смеясь в нужных местах, тонко подбрасывая реплики, будто и сам был из этого круга. Но её глаза время от времени скользили к нему с вопросом: «Кто ты на самом деле?» Как и вчера, разговор вновь свернул на её собственную жизнь. — Иногда мне кажется, что я вовсе не человек, а кукла, — сказала она, вставая и подходя к окну. — Меня наряжают, выставляют, ведут, как пешку. А внутри — хочется кричать. Или сбежать. Она обернулась к нему: — Давайте выпьем? Он приподнял бровь: — Вы уверены? — Я не умею пить, — хмыкнула она, — но я умею чувствовать. Она налила два бокала — глубокое красное вино, густое, как кровь в полнолуние. И почти сразу, после пары глотков, её щеки порозовели, а голос стал искренней. — Мой отец хочет выдать меня за Бернарда ли Марко, — выдохнула она, словно сжигала что-то внутри. — Его отец — землевладелец, влиятельный, угрюмый человек. А сам Бернард… пустой, хоть и с красивым гербом. Моя рука для него — как приобретение нового виноградника. Она сжала бокал. — Но я полюбила другого. Крестьянина. Я встретила его в поле — на утренней прогулке верхом. Он помог мне, когда лошадь испугалась змеи. Я не знала его имени, он не знал моего титула. Это было… честно. Просто. Настояще. И мы продолжили встречаться. Тайно. Между лошадями и ветром. В её голосе дрожала правда. Но и боль. — Отец узнал. И теперь… если я не выйду за Бернарда — он лишит меня всего. Имени. Приданого. Семьи. Он уже говорил это вслух. Несколько раз. Громко. Она посмотрела на Люцифера, и в этом взгляде было то, что он знал слишком хорошо: тоска по свободе, смешанная с отчаянием, которое может стать либо силой, либо краем пропасти. Он медленно поднял бокал, наблюдая, как вино играет в свете. — Иногда, Луизелла… чтобы вырваться из клетки, нужно не просто распахнуть дверь. Нужно быть готовой — вылететь. Даже если за ней — ночь. Она не ответила. Только смотрела на него — слишком долго, слишком глубоко. Как будто в нём был именно тот ветер, которого ей не хватало, чтобы подняться над Вероной. После признания Луизелла на мгновение умолкла, будто сама испугалась того, что только что сказала. Она отвернулась, делая вид, что изучает сад за окном, но Люцифер чувствовал: слова уже вырвались, как птица из клетки, и назад не вернутся. Он не стал давить — только молча наблюдал. И в этой тишине она почувствовала странное: его молчание не было осуждающим. Оно было… понимающим. Как будто он знал, каково это — быть запертым между долгом и собой. После чая они долго сидели у камина, говорили уже без церемоний. Он рассказывал ей якобы о своих странствиях, она — о детстве, когда лазила по виноградникам и мечтала стать аптекарем, а не герцогиней. Когда часы пробили девятый удар, она встала — немного покачнулась, не привыкшая к вину — и сказала: — Вы должны идти. Я не хочу, чтобы кто-то увидел вас здесь… так поздно. Он встал следом. Взял её за руку — легко, почти незаметно. И прошептал: — Если решите выйти за пределы — не ищите выход. Я буду там, в тени. И я умею открывать двери, которые другим не по плечу. Она только кивнула. Губы чуть дрожали. Душа — ещё больше. Когда Люцифер вышел из поместья, небо над Вероной уже заволокло облаками. Он шёл в сторону своей гостиницы медленно, почти грациозно, как хищник, которому некуда спешить — ведь добыча сама идёт к нему. Он усмехнулся, проходя мимо церкви с закрытыми воротами. И ночь словно кивнула ему в ответ. *** Почти дойдя до гостиницы, Люцифер остановился, почувствовав, как время вокруг него сгущается. Воздух будто слипся, закружился, искажая улицу Вероны в водоворот серебристого света. Он тихо выдохнул. — Чёрт возьми… В следующее мгновение его подняло вверх — резко, холодно, без предупреждения. На земле нельзя было задерживаться слишком долго. Даже ему. Он оказался на пороге знакомого кабинета — строгого, с высокими окнами и обидно идеальным порядком. Словно ничего не происходило. Словно никто не знал, что у него, возможно, начинается война с собственным сердцем. — Люцифер! — воскликнул Фенцио, поднимаясь из-за стола. — Где ты был?! Три дня! На земле! — Дышал пыльной Вероной и терпением, — бросил Люцифер, стряхивая с плаща остатки земного времени. — Ты же знаешь правила. Ты нарушаешь баланс. — Подобраться к дочке герцога — это не как украсть свечу с алтаря, Фенцио. Она… не такая. И я не могу просто щёлкнуть пальцами и подтолкнуть её к выбору, что меняет всю её жизнь. Фенцио скривился: — Ты забываешь, зачем ты был туда послан. — Напомни мне, — устало бросил Люцифер, — не для того ли, чтобы привести в бездну кого-то, кто ещё не знает, что стоит на краю? Тишина зависла. Фенцио ничего не ответил, только отмахнулся рукой — и Люцифер вновь исчез в мерцании. ***  Он вернулся на Землю в плохом настроении. День был ярким, почти вызывающе радостным. Люцифер шёл медленно, будто не чувствуя ног, пока не оказался у скромного бара с медной вывеской и пыльными ставнями. Он сразу приметил свободное место у окна и направился туда. Только он успел присесть, как рядом, без всякого приглашения, опустился крепкий, широкоплечий мужчина с растрёпанной причёской и глазами, в которых играло вечное веселье. — Свободно? — спросил он уже после того, как сел. Люцифер лишь слегка кивнул. — Отлично. А то тут или крестьяне, или бюрократы. А ты, судя по всему, не тот и не другой. Люцифер бросил взгляд в его сторону — быстрый, холодный, изучающий. — Вы проницательны. — Или просто хорош в угадайках, — усмехнулся незнакомец, хлопнув по столу. — Меня зовут Альберто Бонелло. Из старинного, но бедного рода. Бывший солдат, бывший муж, будущий грешник. А ты? — Зовите меня Рафаэль, — спокойно ответил Люцифер. — Путник. Больше наблюдатель, чем участник. — О, философ! — рассмеялся Альберто. — Люблю таких. Они пьют мало, но слушают много. Идеальные собутыльники. Он сделал знак трактирщику: — Два бокала «Чёрной вдовы». Это вино — как женщина, которую не должен был трогать, но всё-таки тронул. — Смертельно опасна? — уточнил Люцифер, разглядывая мутный янтарный свет в зале. — Нет. Просто потом забываешь, где проснулся. И с кем, — подмигнул Альберто. Вино принесли быстро. Чёрная бутылка, потёртая этикетка, медные бокалы. Альберто налил щедро — с изяществом того, кто выпил не одну сотню таких. — Так, Рафаэль, — заговорил он, — раз уж ты наблюдатель, наблюдай. Видишь даму за тем столом? Он кивнул в сторону женщины с пышными формами и роскошной причёской, похожей на гнездо золотых змей. — Слишком много кружева и слишком мало стыда. Типичная вдова или жена скучающего банкира. Лично я ставлю на второе. — Она тебя интересует? — Скорее забавляет. Но, признаться честно… — он подался ближе и понизил голос, — меня интересует, как она вообще дышит в этом корсете. Люцифер чуть усмехнулся. Улыбка вышла холодной, но не злой: — Тебе не кажется, что она ищет взгляды? — Конечно. И получает их. Мужчины вон за тем столом уже поссорились из-за неё. А ты — молчишь. Ладно, скажу честно: ты странный. Не из этих мест? — Скажем так… мои корни глубже, чем кажется. — Ты из тех, кто не говорит правды, но говорит красиво, — хохотнул Альберто. — Мне это нравится. А ещё мне нравится, что у тебя взгляд будто ты уже похоронил этот день и всех его жителей. — Возможно, я так и сделал. Они выпили. Несколько бокалов прошли почти без слов. Между ними возникло редкое понимание: когда двое мужчин, не обязанных ничего друг другу, всё же чувствуют уважение — просто за то, как тот или иной смотрит на мир. — Ну что ж, Рафаэль, — проговорил Альберто, отставляя пустой кубок. — У меня предложение. Сегодня — прекрасный вечер. Музыка уже наверняка играет в «Розовой комнате» у квартала портных. Девушки там — как фрукты после дождя. Хочешь развеяться? Люцифер посмотрел в вино, как будто спрашивал разрешения у самого себя. — А почему бы и нет, — сказал он наконец. — Земная пыль должна смываться огнём. — Вот и поговорили! — Альберто поднялся и хлопнул его по плечу. — Идём, друг. Время пускать грех по венам! Они подошли к нему ближе к полуночи. На первый взгляд — обычное здание у края квартала портных. Три этажа, глухие ставни, балкон с выцветшими занавесями и арка с резным гербом, давно утратившим первоначальный блеск. Лишь тонкие лучи розового света, сочащиеся сквозь занавески, и лёгкий запах ладана и муската выдавали: это не просто дом. La Casa delle Ombre Allegre — Дом весёлых теней — так его называли между собой и знать, и нищие. Одни приходили сюда спрятаться от скуки и приличий, другие — за куском хлеба и иллюзией власти хоть на ночь. Дом не был борделем в прямом смысле. Он был театром плотских ролей, лабиринтом утешений, гостиной для заблудших душ, где каждый платил не столько золотом, сколько своим лицом. Когда Люцифер и Альберто вошли внутрь, их встретил запах расплавленного воска, цветов и духов, сотканных из шафрана и амбры. Вестибюль был затенён, и только полированный пол из тёмного дерева отражал отблески света, будто вода. Наверху скрипела музыка — лютня, флейта и смех. Её не играли — она текла, как вино. Внутри всё казалось мягким: свет, голоса, женские силуэты. Главный зал был просторным, но не роскошным: здесь царствовал уют, а не парадность. Мягкие диваны, уставленные подушками. Низкие столики с вином и фруктами. Тяжёлые занавеси, скрывающие проходы к другим комнатам. Зеркала — потускневшие, но всё ещё ловящие отблески огня. По залу ходили девушки — и не только. Женщины с высокими причёсками, с кольцами на каждом пальце, с глазами, в которых больше понимания, чем в церковной проповеди. Их смех был лёгким, как шелест листьев, но в нём чувствовалась школа: они умели играть каждую эмоцию, будто музыку. Они не бросались на мужчин. Они зазывали взглядом, приглашали интонацией, прикасались — случайно, точно — намеренно. Альберто уже смеялся с двумя из них, позволяя одной налить вино, а другой — поправить ворот рубахи. Люцифер стоял чуть в стороне. Его взгляд скользил по залу не как у мужчины, ищущего удовольствия, а как у хищника, ищущего… ответа. Он не называл имени. Но девушки узнали его сразу — по осанке, по глазам, по отсутствию страха. Он был не из тех, кто приходит просить. Он — из тех, кто забирает. К нему подошла Китти — шатенка с кожей цвета молочного кофе, в чёрном платье, обтягивающем, как перчатка. Она была одной из самых опытных в доме, и в то же время — самой наблюдательной. — Ты — новый, — сказала она, присаживаясь рядом, — и не похож на остальных. — Это плохо? — усмехнулся он. — Это… интересно. Она провела пальцами по краю его бокала: — У нас говорят, что такие, как ты, приходят не за телом, а чтобы забыться. Я права? Он не ответил. Лишь посмотрел на неё. И она поникла чуть-чуть — как свеча, которую подул ветер. — Пойдём, — прошептала она. — Здесь шумно. А ты — будто создан для тишины. Китти повела Люцифера по мягкому коридору, освещённому лампадами и красным стеклом. Занавеси — как шёлковые веера — едва касались его лица. Она шла уверенно, чувственно, но без театральной спешки. Её движения были изучены годами, а голос — поставлен так, чтобы любой мужчина чувствовал, будто она говорит только ему. Они вошли в маленькую комнату, отделанную бархатом. Низкий потолок, круглое зеркало, подушки на полу, бутылка вина, уже открытая. Здесь всё было для того, чтобы мир остался снаружи. Здесь время замирало. Китти села на колени рядом с ним, её пальцы — тонкие, с кольцами — коснулись края его плаща. — Ты не спрашиваешь, сколько это стоит, — сказала она почти шепотом. — И это всегда значит одно: ты или очень богат… или тебе ничего не нужно. Он медленно снял перчатки и положил их рядом. Его лицо не изменилось. — А если мне просто нужно забыться? — спросил он. Она улыбнулась — мягко, без тени осуждения. — Тогда я здесь, чтобы помочь. Мы все здесь ради этого. Она подошла ближе, обняла его за плечи. Его тело не оттолкнуло — но и не ответило. Она попыталась найти в нём дыхание, желание, потребность. Но наткнулась на пустоту — глубокую, чёрную, как бездна. — Ты думаешь о другой женщине? — осторожно спросила она, гладя его по волосам. — Это бывает. Он не ответил.  А ей и не нужно было. Она сама все поняла.  Она медленно, почти лениво, расстёгивала пуговицу за пуговицей на его рубашке, будто растягивала время, наслаждаясь каждым щелчком, каждым доступом к его телу. Её пальцы скользнули под ткань и легли на обнажённый торс, гладя его с притворной нежностью, как кошка гладит пламя. В её глазах заиграла лукавая улыбка — предвестница не просто желания, а охоты. Люцифер на миг колебался. Его рука поднялась, будто чтобы остановить её… но не завершила движения. Он позволил. Позволил прикасаться. Позволил быть ближе, чем следовало бы. Китти ловко расстегнула его ремень, и он сам помог ей, сбрасывая с себя остатки одежды с царственной небрежностью. Он откинулся на спинку кровати, как на трон, и наблюдал за ней сверху вниз, словно из иной реальности. Она обхватила его член, нежно, но с намерением. Сначала медленно, изучая, чувствуя, провоцируя, глядя ему прямо в глаза. Но в его взгляде не было ответа. Только отблеск — странный, не связанный с ней. Он думал. Он блуждал. Он вспоминал Луизеллу. Её тонкие пальцы, её упрямый, но испуганный взгляд. Ту, что не пыталась его соблазнить — и потому вонзилась глубже, чем могла бы. — Ты снова думаешь о ней? — прошептала Китти, поднимая лицо ближе к его животу, не отрываясь от дела, но с колючим вопросом в голосе. Он не ответил. Его молчание было громче крика. И она почувствовала: он не здесь. Он в своих трещинах, в чужих воспоминаниях. Он — не её. Не сейчас. Тем не менее, она продолжала. Показывая язычок, начиная обводить его головку, как бы проверяя — сколько можно выжать из мужчины, что блуждает в мыслях о другой. Её темп стал стремительнее, голова — решительнее. Она хотела вернуть его сюда, на это ложе, в этот миг. Люцифер тяжело выдохнул, наконец сорвав с себя первое дыхание неравнодушия. Но внутри он всё ещё был с Луизеллой. Представлял, как это было бы с ней — не страсть, не похоть, а то странное тепло, что он чувствовал, когда смотрел на неё. Кто она ему? Смертная, о которой он должен был забыть. Но не забыл. И не мог. Китти уже увлеклась, не отрываясь, ритм её губ был слажен и сосредоточен. Слюна стекала по её рукам, блестела на нём. Она искала его границы, его реакцию, его правду — но Люцифер лишь откинул голову назад, прикрыл глаза… и, несмотря на плоть, продолжал видеть только Луизеллу. За несколько минут они закончили. Она не стала задавать больше вопросов. Просто легла рядом, положив голову ему на грудь, как будто искала тепло — не для него, а для себя.