Часть 7 Глубина во тьме

Pow Уэнздей : Письма продолжали приходить. Каждое утро — новый конверт. Чёрная бумага. Красные чернила. Почерк, будто выцарапан когтями на плоти. «Ты думаешь, ты его защищаешь.Но ты не спасёшь его. Ты — его проклятие.» Я не показывала их Луису. Прятала в коробку под кроватью. Каждый из этих кусков бумаги пах чем-то затхлым, как мокрая земля и гниль. Но он чувствовал. — Она снова пишет? — спросил он однажды вечером, когда мы сидели на чердаке. Ветер свистел в выбитых окнах.Я кивнула. — Это неважно. — Важно, — прошептал он. — Если… если это начнётся снова… я уйду. Лучше быть одному, чем… чем видеть, как страдаете вы все . Я взглянула на него. В его глазах — страх и решимость. Я узнала это выражение. Оно часто отражалось в моих. — Послушай, Луис, — я взяла его за руку. — Ты не угроза. Ты — жертва. Но именно потому, что ты боишься — ты не чудовище. Он опустил глаза. Но не отпустил моей руки. Небо было покрыто тяжёлыми облаками. Лес, как и всегда, дышал древней тайной. Мы собрались на полянке у обрыва. Под ногами — влажная листва, под ногтями — глина. — На сегодня: выживание, — сказала я, глядя на Луиса. — Ходьба по канату, баланс. Метание ножей. И — кулачные бои. Йонда и Генри будут наблюдать. Энид страхует. Канат был натянут между двумя деревьями. Высота — метра четыре. Ни сетки, ни страховки. Только решимость. — Ты готов? — спросила я. — Нет, — ответил он. — Но я всё равно сделаю это. Он встал на канат. Шатко. Но уверенно. Я шла с другой стороны, навстречу. Мы встретились в центре. Под нами — пустота, над нами — туман.Я протянула ему руки. — Почувствуй дыхание ветра. Это не враг. Это ритм. Не борись с ним — используй. Он кивнул. Сделал шаг. Потом ещё. И ещё. Мы сошли с каната одновременно. — Неплохо, — хмыкнула я. — Для начала. Я стояла перед мишенью. Пять шагов. Глубокий вдох. Выпад. Короткий взмах кистью — нож пронзил центр. Луис повторял за мной. Ему требовалась концентрация. Каждое движение — словно борьба с самим собой. Но когда он попал в яблочко — его глаза впервые за день засветились не страхом, а гордостью. — Без жалости, — сказала я, обнажая деревянный шест. — Как на улицах. Или в клинике. Мы сошлись. Я атаковала с боковой. Он уклонился. Ответил прямым выпадом. Я перехватила. Он споткнулся — я дала ему упасть. Листва смягчила удар. — Поднимайся, — сказала я. — Никто не даст тебе времени на отдых в настоящем бою. Он встал. Глаза — ярость и усталость. Шест дрожал в руках. И мы снова сошлись. Вечер. Скрипка. Мы сидели у окна. Ветер гудел в трубах. Огромная луна плыла за стеклом, словно гнилой глаз мертвеца. Я держала скрипку. Он — смычок. — Слушай сердце. Не музыку, не ноты. Только биение внутри тебя. Он провёл смычком. Нота дрогнула, но не сорвалась. — Почти, — шепнула я. — Ты слышишь, как дрожит воздух? Это — ты. Ночью, в лесу, под треск дров, Луис сидел, обняв колени. — Я пытался… понять. Почему всё, что я люблю, рушится. Почему, если я привязываюсь — кто-то умирает. Или сходит с ума. Или исчезает. Я молчала. Он продолжал. — Может, моё проклятие не во мне. А во всех рядом. Я — якорь. А вы — те, кого тянет на дно. — Если ты якорь, — сказала я, — то я выберу утонуть с тобой. Он всхлипнул. Впервые. Без слов. Я просто обняла его. Йонда стояла перед зеркалом. Её пальцы дрожали, воздух колебался от напряжения. Она пыталась телепатически услышать голос Генри — её новый метод тренировки. — Что ты слышишь? — спросила я. Она написала на листке: «Сердце. Ритм. Страх.» Энид тренировала контроль превращения. Она пыталась вызывать когти — одну руку. Затем обе. Затем — обратно. Рядом валялись клочья ткани от сорванной формы. Она ругалась. Генри, как всегда, медитировал, а затем сконцентрировался и в очередной раз создал огненный шар в своей руке . Они не жаловались. Они боролись. Каждый по-своему. И в этом — я видела силу.Мы были не просто изгнанники. Мы — стая. Когда мы вернулись вечером в общежитие, я открыла коробку с письмами. Там лежал новый конверт. На нём не было имени. Я разорвала его. «Ты думаешь, ты его спасаешь.Но он — уже не тот. Он стал чем-то другим. Скоро ты увидишь сама.» Я сжала письмо в кулаке. И впервые за долгое время захотела плакать. Но не позволила себе.