Часть 7

Вечер был на удивление тих. За окнами мерцал багровый закат, а в детской звучал счастливый смех. Анастасия, смеясь, катала Гришу на руках, словно он был птицей. Но внезапно тишину пронзил громкий хлопок, словно удар о дерево. Где-то в глубине покоев резко захлопнулась дверь. - Мамочка! Испуганно вскрикнул мальчик, вцепившись в платье матери. - Не бойся, родной. Я сейчас. Анастасия быстро встала и направилась в сторону шума. Она вышла в приёмную и застыла. Пушкин метался по комнате как буря. Его лицо пылало, в руке он сжимал исписанные листы бумаги. - Саша? Что произошло? Прошептала она, сердце её уже предчувствовало бурю. - Подлец… скотина… лгун! Кипел он, швыряя рукописи на стол. - Твой брат, как всегда, со своей лицемерной улыбкой обещал одно, а сделал другое! Посмотри, посмотри, что мне передал этот пес в мундире, Бенкендорф! Она дрожащими руками подняла листы. В тексте были грубо вычеркнуты абзацы, страницы испещрены надписями красными чернилами: "Запретить.", "Подлежит исправлению.", "Противоречит нравственным устоям." - Цензура… выдохнула она. - Да! А он клялся! Клялся, что я буду свободен в слове! - Саша… что ты собираешься делать? - То, что должен. Пойду к нему. Пусть смотрит мне в глаза, когда лжёт. - Прошу тебя, не надо! Анастасия схватила его за руку, в её голосе звучала тревога. - Если ты его разозлишь, я не смогу тебя защитить… - Ты предлагаешь мне молчать, Настя? Это не в моём характере. Ни как поэта, ни как человека. Пушкин вырвался, схватил рукописи и стремительно вышел. Анастасия осталась стоять в пустой комнате, её сердце колотилось как пойманная птица. - Сообщите императору, что Александр Сергеевич Пушкин требует аудиенции. Голос его был холоден и решителен. - Его Величество отошёл ко сну, господин Пушкин. Стражник преградил путь. Пушкин оттолкнул его, почти не касаясь, но с такой внутренней силой, что тот отшатнулся. Двери отворились. В покоях царила полутень. Император, в халате, поднялся с кресла с явным раздражением. - Как вы смеете врываться ко мне, Пушкин?! - Как? Смущённо, но с болью в сердце. Вы, лжец. Вы обещали мне свободу. Вы клялись! - Вы закончили? Голос Николая был как лёд. - Нет. Посмотрите. Сами. Полюбуйтесь на труд моей жизни и на то, во что его превратил ваш Бенкендорф! Он бросил рукописи на стол, словно выкликнул вызов. Тишина. Император пробежал глазами по листам. - Цензура… холодно заметил он. - Почему же вас это удивляет, Александр Сергеевич? - Потому что вы… обманули меня. голос Пушкина дрожал от гнева. Николай вздохнул, отошёл к столу, плеснул в бокал вина. - Успокойтесь. Я приношу извинения. Дела, их слишком много, и я, признаться, не успел дать Бенкендорфу приказ. Пушкин чуть расслабился. - В таком случае… прошу прощения за столь бурное поведение. Император кивнул. - Составишь мне компанию, Александр? День был длинный. Поговорим без гнева. Как мужчина с мужчиной. - Простите? - Вина. Немного. И разговор, достойный двух умов. Пушкин помедлил. Потом молча подошёл к столу и сел напротив. - Ладно, глухо сказал он. - Но мой голос не заставит себя ждать. Ни перо, ни правда не замолчат. Император улыбнулся, устало и с оттенком опасности. - В этом ты весь, Пушкин… Именно поэтому ты так опасен. Император налил вино в два бокала и подал один Пушкину. Тот взял, но не отпил. - Знаешь, Александр Сергеевич, начал Николай, медленно поворачивая бокал в руках. - Ты, человек, которого я уважаю. Но ты опасен. Даже больше, чем многие заговорщики. - Опасен… тем, что говорю правду? Тихо, почти с горечью. - Тем, что заставляешь людей думать. А это, худшее, что может случиться в империи. Пушкин прищурился. - Я думал, величие правителя, в том, чтобы не бояться мысли подданных. - И ты ошибался. Величие правителя, в умении сохранять порядок. А порядок требует тишины. Молчания. Покорности. - Покорности или страха? Император выдержал паузу. В его взгляде скользнул холод. - Страх, древнее чувство. Оно защищает. Сдерживает. Без него, анархия, кровь, хаос. Пушкин сжал кулаки. - А что защищает от вас тех, кто хочет жить с честью? Кто не может молчать, когда душа горит от несправедливости? - Твоя душа горит, Александр, но ты забываешь, в чьём ты доме. Эта страна не готова к свободе. Её пугает даже ветер перемен. А ты, буря. Ураган, что может сорвать крышу с самого Зимнего дворца. Пушкин поднялся с места, медленно. - Я бы не хотел быть бурей, государь. Я просто хочу быть голосом. Но если вы продолжите затыкать мне рот, тогда да. Я стану бурей. Николай поднял взгляд. Несколько мгновений тишины, воцарившейся между ними, казались вечностью. - Сядь Пушкин остался стоять. - Ты рискуешь многим, Пушкин. У тебя теперь семья. Жена. Ребёнок. Ты не одинок. Подумай об этом, прежде чем рвать цепи. - Если цепи ржавеют у меня на запястьях, они точно будут и у моего сына. Я не хочу, чтобы он рос в мире, где слово стоит головы. Император встал, подошёл к нему вплотную. Их взгляды столкнулись, как сталь о сталь. - Ты хочешь свободы? Но готов ли ты за неё умереть? - Готов - Тогда живи. Сказал Николай после паузы. - Пиши. Но помни, за каждое слово ты несёшь ответственность. Передо мной. Перед страной. Перед теми, кто тебя слушает. Пушкин кивнул. Рука сжала рукописи, словно в них была не бумага, а оружие. - И вы, государь, несёте ответственность. За тишину, в которой гаснут голоса. В том числе и мой. Он развернулся и вышел, не дождавшись ответа. Вернувшись в комнату, Пушкин едва успел закрыть за собой дверь, как в его объятия метнулась Анастасия. - Сашенька! Голос её дрогнул, и хрупкие пальцы вцепились в лацканы его сюртука. Он мягко заключил её в объятия, крепко, как будто защищал от невидимой беды. - Ну, ну, милая моя... Ты чего, душа моя, плачешь? Он склонился к ней, нежно утирая слёзы с её пылающих щёк. - Я так боялась...прошептала она, - Ты ушёл в гневе. Брат, человек вспыльчивый... а ты… ты такой огонь. - Тсс Он коснулся её лба губами - Не было ни гнева, ни скандала. Всё решено. Он даже налил мне вина... хотя, может, хотел отравить, слабо усмехнулся, стараясь её развеселить. Анастасия всхлипнула сквозь улыбку и прижалась к его груди. - Ты заставляешь моё сердце биться слишком сильно, мой бунтарь... - А ты заставляешь моё, замирать прошептал он, уткнувшись в её волосы. - Если бы ты знала, как я люблю твои глаза, полные тревоги. Потому что в них вся твоя любовь ко мне. Он наклонился и коснулся её губ поцелуем, медленным, тёплым, будто клялся вечно оберегать. - Саша… тихо, почти шёпотом, словно не могла найти слов. - Гриша спит? Спросил он, всё ещё не отпуская её. - Да... давно. Он устал, как солдат после боя. Пушкин усмехнулся и взглянул ей в глаза: - Тогда пойдём и мы… в нашу тихую крепость. Ночь зовёт нас, душа моя. Пушкин поднял жену на руки и уложил на кровать - Сегодня я главная, Александр Пушкин шепнула девушка и нависла над мужем Руки девушки умело справились с пуговицами на сюртуке. Поцелуи спустились по шее, к груди. Нежне губы, юной княжны иследовали грудь мужа, оставляя почти невысомые поцелуи. Девушка спустилась к штанам, пуговицы быстро поддались умелым пальчикам. Нежные прикосновения женских рук к возбужденой плоти вызвали тяжёлый вздох. Девушка не стала медлить и взяла головку в рот - О Боже, Настя вырвалось с губ поэта Пушкин прижал тыльную сторону ладони к губам, но это не помогло заглушить стоны. От каждого движения мысли покидали головку. Всё больше давай возможности действовать на инстинктах. Не выдержав этих сладостных мук, тело поэта упало в омут наслаждения. Анастасия поднялась к лицу мужа и коснулась его губ. Пушкин прижал ее к себе за талию и углубил поцелуй, почувствовав свой вкус на языке, что окончательно отогнало остатки самообладания. Резким движением уложил жену на кровать. Сужорожно снимая платье, такое лишнее сейчас. Платье улетело куда-то в даль. Позволяя рукам и губам поэта иследовать тело любимой. Девушка откинула голову назад и растворился в сильных руках мужа. Александр спустил поцелуи на грудь не оставляя без внимания соски. Томные вздохи девушки говорили, что он на правильном пути. Поцелуи спустились ниже по животу и дошли до её бутона. Пара верных движений и с губ юной княжны стали слетать сладостные стоны. От столь быстрых и уверенных движений тело девушки напряглось и задрожало. Анастасия выгнулась в спине и выкрикнула его имя. Пушкин поднялся к ее лицу и впился в ее губы, сопровождая с входом в ее лоно. Руки княжны пробрались в его кудри, сжимая при каждом толчке. На его плечах появились красные полосы, а на ее шее красные отметены. Он жадно приник к её губам, дыхание сбилось, пальцы скользнули по её телу, будто желая запомнить каждую линию, каждую дрожь. Их движения становились всё более жадными и торопливыми, как будто весь мир сжался до этого мгновения, до этой жаркой близости. Она застонала, утопая в его объятиях, он прошептал её имя с хриплым трепетом, и вот, тела их вздрогнули в унисон, обнятые волной блаженства, затопленные искрами страсти, будто само время замерло, уступив место лишь их любви. На следующее утро Пушкин вновь оказался на своём излюбленном месте, между пролётами лестницы, где стоял старинный подоконник, открывающий вид на сад. Весна распускалась внизу с каплями росы, шелестом ветра и ароматом яблонь. Но поэт был глух ко всему, вдохновение, его верная муза, покинуло его. Мысли вились, как дым от потухшего камина. Он задумчиво смотрел в сад и вдруг краем глаза уловил странную сцену. Служанка, полуприкрытая колонной, склонилась над бокалом, что-то туда добавляя. Пушкин лишь нахмурился, не придав значения, быть может, трава, может, лекарство. Мысли вновь окутали его, как туман. Сколько времени прошло он не знал. Но тишину разорвали голоса. - Она всё сделает? - Должна. - Одной проблемой меньше. - Если что, подставим Пушкина. Пусть думают, что это он отравил государя. Слова резанули по слуху, как удар по струне. Поэт побледнел, дыхание участилось. Словно молния, в его голове вспыхнула картина, бокал, служанка, яд. Не раздумывая, он соскочил с подоконника и помчался прочь, сердце стучало как барабан на войне.