Часть 11

Когда солнце уже полностью выползло из-за крыш и залило город мягким светом, Александр и Анастасия медленно шли по пустым улицам, держась за руки. Петербург казался сонным и добрым. Воздух был свежий, прохладный, с ароматом речной воды и утренней росы. - Кажется, я не чувствую ног, с улыбкой сказала Анастасия, прижимаясь к мужу. - Тогда я понесу тебя Пушкин ловко подхватил её на руки, будто это не взрослая женщина, а лёгкое облако. - Александр Сергеевич, вы с ума сошли! Засмеялась она, обвив его шею руками. - Сошёл ещё в тот день, когда увидел тебя в библиотеке с книгой в руках. И с тех пор всё только хуже. Они вошли во дворец, стараясь не шуметь. Всё ещё было тихо, слуги не успели проснуться. В покоях Гриши царила полутьма. В комнате пахло ромашкой и свежими простынями. У изголовья дремала няня. - Я сама, тихо сказала Анастасия, мягко отстранив няню. Она подошла к кроватке. - Гриша… сыночек, прошептала она. Мальчик зашевелился, зевнул и медленно открыл глаза. Как только увидел родителей, сразу потянул руки: - Мама… папа… Пушкин подошёл ближе и взял сына на руки. - Мы вернулись, ангел мой. Ты скучал? - Ага… где вы были? - Мы смотрели, как солнце просыпается над Невой, ответила Анастасия, погладив мальчика по щеке. - Оно такое же красивое, как ты. - Я тоже видел солнце во сне… и вас… - Вот видишь, мы даже во сне вместе, улыбнулся Пушкин. Гриша прижался к отцу и снова задремал у него на плече. Анастасия подошла ближе, положив ладонь на плечо мужа. Он посмотрел на неё с нежностью. - У тебя самые красивые рассветы, Саша. И самые тёплые объятия. - А у тебя самое верное сердце. Спасибо тебе за эту ночь. Она легонько коснулась его губ и прошептала: - Спасибо тебе за жизнь, которую ты подарил мне. За сына. За любовь. - За это стоит писать. И жить. Он опустился с сыном на кресло, а она устроилась рядом. И пока утро продолжало стучаться в окна, семья Пушкиных отдыхала в тишине, уставшая, счастливая, полная нежности и света. Прошло полгода. Зимнее утро Петербурга было хмурым и ветреным. Серое небо тяжело нависало над дворцом, по стеклам стучал порывистый снег, и всё казалось затянутым пеленой тревоги. Вдоль коридора, у самой двери, что вела в покои Анастасии Павловны, Александр Сергеевич Пушкин шагал туда-сюда, сжимая в руке носовой платок. Его мундир был небрежно застёгнут, волосы взъерошены, глаза налиты бессонницей. - Александр, раздался голос. Поэт обернулся. В коридоре появился император Николай Павлович. На нём был тёмный кафтан, расстёгнутый у горла, а в глазах, удивительная мягкость, редкая для самодержца. - Николай Павлович Пушкин поклонился. - Доброе утро. - Как там? Тихо спросил император, приблизившись. - Не знаю… Уже много часов... Всё молчат. Только слышно, как она зовёт меня и снова тишина. Они стояли в молчании, пока за дверью не послышались быстрые шаги и скрип открывающихся створок. Из покоев вышел главный лекарь, сухощавый мужчина в бархатном сюртуке, с уставшим, но торжественным лицом. За ним следовали фрейлины с пелёнками. - Александр Сергеевич, произнёс лекарь, - Поздравляем. У вас дочь. Здорова, крепка, криклива, как подобает настоящей барышне. Пушкин шагнул вперёд и взял младенца на руки. Девочка крошечная, розовая, с тёмным пушком на голове, замерла в его ладонях, как ангел, посланный небом. - Моя девочка… прошептал он, дрогнув голосом. - Моя крошка. Как прекрасна ты, как тиха... Как Анастасия Павловна? Поспешно спросил он, отрываясь от дочери. Лицо лекаря омрачилось. - Роды были тяжёлыми. Госпожа ослабла, кровь долго не останавливали… сейчас без сознания. К ней пока нельзя. Мы делаем всё возможное. - Пустите меня… я должен её увидеть, я… Пушкин рванулся к двери, но фрейлина мягко, но твёрдо преградила путь. - Простите, господин Пушкин. Это невозможно. Поверьте, она в добрых руках. Он отступил, прижав ребёнка к груди, и, отвернувшись, смахнул слезу. - Александр… тихо сказал Николай, - Пошли со мной. Гриша ждёт. Ему нужно знать. И ты должен отдышаться. Пушкин посмотрел на него, в глазах борьба, паника, страх. Но он кивнул. - Да, конечно… Конечно. Пойдём. Они неспешно пошли по коридору. Император шёл рядом, чуть впереди, бросая взгляды на новорождённую. - Красавица… Удивительно, как хрупка жизнь, и как крепка одновременно. Твоя дочка будет напоминанием того, сколь велик дар, что мы имеем. - И сколь страшно его потерять, прошептал Пушкин. - Не думай об этом, мягко ответил Николай Павлович. - Мы молимся за неё. Господь не отвернётся от вас. За дверью Гришиной комнаты послышался тихий голос мальчика. Пушкин глубоко вдохнул, провёл пальцами по крошечному лбу дочки и толкнул дверь. - Папа? Гриша подбежал, глаза его сияли. - Сынок… Пушкин опустился на колени и протянул ему младенца. - Познакомься. Это твоя сестрёнка. Гриша осторожно дотронулся до ручки сестры. - Она маленькая, как кукла… - Да, но будет расти и станет такой же красивой, как твоя мама. - А мама?.. Спросил мальчик. Пушкин обнял его, прижал к себе. - Мама отдыхает, она очень старалась, чтобы подарить тебе сестру. Мы будем ждать её вместе. А за окнами Петербург дышал в стекло морозным узором, а время, замедлилось, чтобы дать поэту, мужу и отцу несколько минут тишины. Прошло сорок дней. По коридорам тихо шептались. Слуги, лакеи, даже фрейлины, все говорили одно и то же: Анастасия Павловна умирает. Пушкин шёл по галерее с опущенной головой, лицо его было бледным, под глазами тени бессонных ночей. Из-за колонны вышел Алексей Фёдорович Орлов - Александр Сергеевич, сочувствуем… - О чём вы, Алексей Фёдорович? Резко остановился Пушкин. - Как это… вы не в курсе? Говорят, ваша жена… совсем плоха. День, два и всё… - Чушь! Голос поэта прозвучал как удар. - Моя жена в порядке. - Но ведь… вас не подпускают к ней… говорят, лекаря не пускают никого. Даже вас… - Алексей Фёдорович Глаза Пушкина блеснули гневом - Моя жена в порядке. Он резко пошёл вперёд. Глухо шаги разносились по мрамору. Алексей было протянул руку: - Александр Сергеевич… - Ещё одно слово про сожаления, я за себя не ручаюсь! Бросил он, не оборачиваясь. В коридоре появился Бенкендорф, сдержанный, как всегда, но лицо его было серьёзным. - Пушкин, успокойтесь, тихо, по-отечески сказал он. - Александр Христофорович Поэт остановился - Прошу вас… пусть все эти прихлебатели не трогают меня. - Александр Сергеевич, голубчик, вам нужно успокоиться… - Я сорок дней не вижу свою жену! Срываясь, произнёс Пушкин. - Лишь слышу… как она сгорает за этими стенами… как шепчут о смерти… Как же мне успокоиться?! Бенкендорф положил руку на его плечо. - Все только этого и ждут. Ещё один повод и заговорят снова. Держитесь, прошу. В это мгновение появился Николай Павлович. Его взгляд был твёрд, в голосе, усталость, но и нечто человеческое. - Александр… - Николай Павлович… - Можешь пройти к жене. Словно весь мир остановился. Пушкин посмотрел на него с отчаянной благодарностью, коротко кивнул и пошёл. Шёл быстро, почти бежал. Комната была затенена, тяжёлые гардины не пускали яркий свет. Воздух густой, с примесью лекарств и чего-то едва сладкого. Пахло воском, горячей водой и хвоей. Тишина висела напряжённо, будто сама смерть притаилась где-то в углу, выжидая. Анастасия лежала почти без движения. На её лице следы долгой борьбы: губы обветрены, веки дрожат в полудрёме. Лоб был мокрым от жара, а дыхание частым, рваным. - Саша... Саша... бормотала она, едва слышно, будто голос её блуждал где-то в других мирах. - Я здесь, душа моя. Я здесь, прошептал Пушкин, падая на колени у её ложа. Он взял её горячую ладонь в свою, прижал к губам. - Ты будешь жить, слышишь? Мы ведь только начали… Он вынул носовой платок и мягко стал вытирать пот с её лба. Его рука дрожала, губы плотно сжаты. Он никогда ещё не чувствовал себя таким бессильным. - Душа моя, ты вся горишь… Господи, хоть бы боль твоя перешла ко мне… Служанка, робко заглянув в дверь, ахнула: - Господин Пушкин… вам нельзя быть здесь… Приказ лекаря… Вдруг за его спиной тихо скрипнула дверь. Вошёл Николай Павлович. Он подошёл не спеша, сдержанно, но с тревогой в глазах. - Это мой приказ! Тихо, но с железной уверенностью произнёс Император - Она зовёт меня. Она моя жена. Я останусь. Шептал Пушкин - Простите… служанка исчезла, будто её и не было. Минуты тянулись как часы. Поэт сидел, не отрываясь от жены, нашёптывая что-то едва слышное, как молитву. Он целовал её руку, гладил по волосам, словно боялся, что любое прикосновение может её разбить. - Александр… сказал он негромко. - Я знал, что она зовёт тебя. Потому и разрешил. Нельзя держать любящих людей врозь в такой час. Пушкин кивнул, не отрывая взгляда от жены. - Благодарю вас… Если бы вы не впустили, я всё равно вошёл бы. Не вынес бы ещё одного дня без неё… Император помолчал, затем положил руку поэту на плечо: - Держись, Пушкин. Я видел сильных людей, ломавшихся под меньшим. Но ты ещё нужен ей. И детям. Будь крепок. - Я не покину её, глухо произнёс Пушкин. - Даже если она забудет, кто я. Даже если не скажет ни слова. Я буду рядом, пока не вернётся ко мне. Он снова повернулся к жене, наклонился к её уху. - Настенька… моя душа… ты должна жить. Ради нас. Ради детей. Ради будущей весны, которую ты так любишь. В этот момент её пальцы чуть дрогнули, и губы еле слышно прошептали: - Саша… Пушкин замер. Потом склонился к её лбу и прошептал сквозь слёзы: - Я здесь. Слышишь? Я с тобой. Всегда. На следующий день в покоях вновь ожила надежда.