Часть 14

Пущин бросился следом, за ним Данзас. - Саша! - Не трогай меня, Ваня. - Ты должен был сказать нам. Мы рядом. - Я так устал. Уже несколько месяцев я живу, будто хожу по льду. Один шаг и всё рухнет. - Ты не один, твёрдо сказал Пущин. - Пушкин, выпьем? Попытался разрядить обстановку Данзас. Поэт усмехнулся, устало, но искренне: - Прогуляйтесь со мной. Как в былые времена… Вечером Пушкин сидел за столом, склонившись над бумагой. Чернила ложились неровно, мысли путались, сердце колотилось. Анастасия подошла, тихо обняв его со спины. - Сашенька… - Я занят. - Я так соскучилась. - Тебе Орлов пишет? Холодно и прямо. Она замерла. - Откуда ты знаешь? - Я видел. И этого хватило. Анастасия отпрянула. В её глазах боль, страх, но и решимость. - Я не отвечаю ему. Он пишет, да… Но я не даю повода. Мне не нужно это, Саша. - Покажешь мне? - Зачем? Пушкин бросил на стол письмо. - Орден рогоносцев. Сообщаем о зачислении господина Пушкина… Он сжал кулаки, подошёл к ней ближе: - Покажи мне эти письма. Они молча зашли в комнату. Анастасия достала несколько писем из ящика. Он пролистал их, взглядом выискивая каждую строчку. - Все открыты. Нравится тебе, да? Спросил он с горечью. - Мне было… любопытно. Вот и всё. - Любопытство? Сдавленным голосом он прочёл вслух: "Ах, Анастасия, вы блистали, как алмаз в саду. Ослепили меня своей красотой…" - Ты подчеркнула это. Почему? - Саша… Он отвернулся. - Не будем. Я пойду. - Нет! Анастасия резко встала перед ним, загораживая путь. - Не дам тебе уйти. Ты опять совершаешь ошибки. Вдруг снова дуэль? Умоляю… - Отойди. - Нет. Она обняла его, крепко, всей душой. - Я не дам тебе рисковать. Я защищаю тебя. Тебя, одного. Я люблю только тебя. Пушкин сжал её в объятиях, как будто в последний раз. Она поцеловала его, горячо, со слезами на глазах. Из его рук выскользнули письма, забытые, ненужные. - Настя… - Есть только мы. Только ты. Только любовь. Он нёс её к кровати, словно боялся, что, если отпустит, потеряет. Анастасия прижалась к нему крепче, уткнувшись в его шею, чувствуя, как дрожат его руки, не от усталости, а от страха потерять её, снова, по-настоящему. Пушкин осторожно опустил её на кровать. Она легла, глядя прямо ему в глаза. Ни слова, только дыхание, ставшее частым и прерывистым. Он склонился к ней. Их губы встретились, сперва медленно, будто проверяя друг друга, потом с отчаянной страстью, словно это был их первый и последний поцелуй. Его ладони скользнули по её талии, притягивая к себе, будто жаждали слиться с её телом и душой. - Настя… прошептал он, уткнувшись лицом в её шею. - Ты сводишь меня с ума. Она провела руками по его спине, выгнувшись ему навстречу. Ткань её платья тихо зашуршала, когда он стал расстёгивать пуговицы, медленно, с трепетом, как будто разворачивал драгоценный подарок, принадлежащий только ему. Она скинула с него сюртук, торопливо, но с улыбкой, ту самую, детскую, нежную, которая ещё недавно звенела смехом в коридорах дворца. Теперь этот смех сменился стоном, когда он накрыл её тело своим. - Сашенька… выдохнула она, когда его губы прошлись по её ключицам, груди, животу. Она извивалась под ним, пальцы впивались в его плечи. - Ты мой. Только мой. Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как она затаила дыхание, а потом выгнулась под ним с едва слышным стоном. Их тела двигались в унисон, будто всё в этом мире сошлось в одну точку, эту ночь, это объятие, эту любовь. Пушкин держал её за руку, смотрел в глаза и там не было сомнений. Там была только любовь. Не страх, не ревность, не обида, только двое, потерянные в ночи, нашедшие друг в друге спасение. - Я люблю тебя, прошептала она, - Не Орлова, не кого-то ещё. Только тебя. Ты, мой поэт, мой муж, отец моих детей. И только ты сводишь меня с ума. Он прижался лбом к её лбу, чувствуя, как она дрожит, как замирает под ним. Её имя сорвалось с его губ, как молитва. И в ту ночь, пока город засыпал в тишине, они снова становились единым целым, любовниками, друзьями, супругами. И пускай завтра будет новое письмо, новое испытание, но этой ночью были только они. На утро. Поэт направился к Бенкендорфу. Пушкин вошёл, лицо бледное, глаза, покрасневшие от бессонной ночи. - Александр Сергеевич, что случилось? Поднялся из-за стола Бенкендорф. - Николай Павлович... Поэт кивнул императору. - Александр Христофорович, вы просили письма. Вот. Он опустил на стол дрожащей рукой пачку бумаг. Среди них, его язвительный ответ Орлова с тем самым "Орденом рогоносцев". - Это моё… Остальные, Анастасии. - Что ты будешь делать? Тихо, почти с тревогой спросил Бенкендорф. - Ничего. Пушкин опустил глаза. - Вчера мы чуть не погубили друг друга словами… но в этих ссорах я понял, потерять её будет хуже, чем простить. Молчание. Император и Бенкендорф обменялись взглядами. - Правильно сделал, что пришёл. Даю слово, мы разберёмся. Пушкин едва заметно кивнул. В его взгляде читалась усталость человека, который слишком долго сражался один. Месяц спустя. Тёплое утро. Солнечные лучи скользят по аллеям. Пушкин неспешно прогуливается по саду, словно впервые за долгое время позволяет себе просто дышать. Выстрел. Боль. Резкая, прожигающая. Он падает, руки судорожно сжимают рану. Кровь просачивается сквозь ткань, капает на траву, оставляя алая отпечатки на зелени. Перед ним Орлов. Холодный взгляд. Пистолет опущен. Позади неведомый человек. Он резко хватает руку Пушкина, вкладывает в неё оружие и, словно марионетку, заставляет выстрелить. Свет тускнеет. Последнее, что он чувствует запах крови и тяжесть на сердце. Он теряет сознание. Белый потолок. Шепот. Боль в плече тупая, но всё ещё живая. Пушкин медленно открывает глаза. Он в своих покоях. Простыня под рукой тёплая, значит, он ещё жив. Хлопок двери. - Настя… хрипло. Она влетает в комнату, волосы растрёпаны, на щеках слёзы. Но в глазах, не страх, не любовь. Гнев. - Как ты мог?! Она бьёт его по щеке, не сильно, но с болью, которая глубже любой раны. - Позволь… - Ты мне обещал! Она разворачивается и уходит, оставляя за собой шлейф боли, молчаливого обвинения и разбитого сердца. Спустя время в комнату зашёл Бенкендорф - Ты обещал, Александр. - Это не дуэль… Он сам выстрелил. Я ничего не делал… Он вложил в мою руку пистолет. Дальше всё как в тумане… Бенкендорф пристально смотрит на поэта. - Орлов говорит иное. - А где Настя? Голос поэта дрожит впервые. - У него. Пауза. Глубокая. - Оставьте меня… прошу. - Не вздумай… - Считаете, я застрелюсь? Из-за жены? Горькая усмешка. - Нет. Но дайте мне бумагу. Пусть хотя бы перо примет мою боль, если не человек. Бенкендорф передаёт листы. - Хочешь пришлю друзей. Пущина, Данзаса… - Они сами придут. Как всегда. Когда Бенкендорф уходит, Пушкин берёт карандаш. Рука дрожит. Рана кровоточит. Но сердце сильнее боли. Он пишет, строчки, как удары. Словно кровью, а не чернилами. На душе темно. Но бумага его свет. Карандаш дрожал в пальцах. Каждое движение отдавалось болью в плече, но гораздо сильнее болела душа. Он писал не для славы, не для издателя, а чтобы не сойти с ума. "…если любовь, это яд, то пусть он течёт по венам моим до конца. Пусть убивает медленно, оставляя разум трезвым, чтобы помнить каждую боль, каждое предательство, каждое прощение…" Кровь просочилась сквозь бинт. Он отложил карандаш, опустил голову на руку, будто в этой тишине надеялся найти ответ. Дверь отворилась без стука. В комнату вошёл Пущин. За ним Данзас. - Саша… - Вы уже знаете. - Да. Нас известили утром. Что произошло на самом деле? Спросил Данзас. - Он выстрелил первый. Без вызова. Без чести. Просто, выстрел. А потом его лакей вложил в мою руку пистолет. Мои пальцы были как ледяные… Не помню, как нажал на курок. Я даже не знал, куда целюсь. Пущин подошёл ближе, сел рядом на кровать, опустил глаза. - Анастасия… она сейчас у Орлова. Пушкин сжал зубы, но не проронил ни слова. Только дыхание стало чаще, тяжелее. - Я видел в её глазах… хрипло прошептал он. - Не боль, не страх. Гнев. Ко мне. - Она любит тебя, Саша, мягко сказал Пущин. - Любит… но не верит. А я устал бороться за право быть мужем собственной жены. Он отвернулся к окну. Сад был затянут туманом. На фоне серого неба цвели белые цветы и казались особенно одинокими. - Ты сильнее, чем думаешь, сказал Данзас. - Ты не проиграл. Ты жив. А значит, всё ещё можешь вернуть своё. - А если не захочет? В голосе поэта было столько боли, что оба друга замолчали. Несколько мгновений только тиканье часов. - Я продолжу писать, наконец вымолвил Пушкин. - Не для неё. Не для себя. Для того, чтобы оставить правду. Чтобы, когда я уйду, осталась не ложь Орлова, а мои строки. Пущин взял его за руку, бережно. - Ты не уйдёшь. Мы не дадим. - Спасибо, Ваня. Идти к Богу легче, когда знаешь, кто-то всё ещё верит в твоё сердце. - Что ты пишешь? - Всё, что на душе. Без смысла, без цели, чтобы не сойти с ума. - Мы будем рядом. Всегда. - Повезло мне с друзьями… устало улыбнулся поэт.