Часть 16

Прошла неделя. Во дворце царила музыка, хрусталь звенел от смеха и бокалов. Бал, пышный и блестящий, был в разгаре. В зал вошёл Пущин. - Пущин! Окликнул его Пушкин, подойдя с распахнутыми объятиями. - Саша! Друзья обнялись с теплом, в котором таилась старая дружба. - Как ты, братец? - Лучше. Рана почти не тревожит, кровь унялась. - А с Настей? - Поговорили. Она ждёт ребёнка. Мы... всё ещё вместе, но... всё другое, Ваня. Я ей не верю. А она это чувствует каждой жилкой. Живём как два актёра в одной пьесе без финала. - Тяжело тебе, вижу… Ну что ж, там Вяземский? - Да. Николай и Александр Христофорович уже ждут. - Николай? - Мы теперь друзья, Ваня. Так вышло. Пойдём. Светильники отбрасывали золотые блики на полированные стены, вальс закружил пары в изысканном ритме. - Анастасия Павловна, раздался голос за её спиной, - Позволите танец? - Алексей Фёдорович… - Прошу вас. Он протянул ей руку с улыбкой джентльмена. Анастасия встала, опершись на его локоть. Но весь танец её взгляд цеплялся за мужа, тот, окружённый друзьями, смеялся, как будто сердце его было чисто и спокойно. - Вы печальны, сударыня, произнёс Алексей. - Скажите, что мне сделать, дабы вернуть вам улыбку? Я готов подарить вам всё, что у меня есть. - Простите… Она мягко выскользнула из его рук и направилась к мужу. - Саш… тихо позвала его девушка Пушкин повернулся. Его улыбка, как занавес, упала прочь. - Да? - Потанцуем? - Ладно. Она коснулась его руки. Но, почувствовав холод, отпрянула: - Если ты не хочешь… не надо. Он обнял её за талию, и начался танец. В этом танце не было музыки для них, только шаги и вежливое молчание. После, он вновь вернулся к своим друзьям. - Между вами… прямо натянуто, как струна, заметил Пущин. - Иногда мне кажется, что я больше не люблю её, Ваня… прошептал Пушкин и залпом осушил бокал. - Эти мысли пугают меня. - Саша, не говори так… - Меня душит этот бал, резко сказал поэт и вышел. Он направился в своё любимое место, пустую галерею с видом на сад. Забравшись на широкий подоконник, он уставился в темноту, где ветви деревьев шептали ночи. - Саш… тихо вошла Анастасия. - Уходи, Настя. Мне нужно быть одному. - Любимый… Я понимаю, я заслужила всё. Но моё сердце не выдерживает видеть тебя таким… Он спрыгнул с подоконника и повернулся к ней: - Я не люблю тебя, Настя. - Что? - Мне без тебя… легче. Мне не больно, не тяжело. Я свободен. Я… счастлив без тебя. Он прошёл мимо неё, как сквозь призрак, и вышел. - Саша… На пути к нему встал Николай Павлович. - Пожалуйста… не сейчас. - Что ты ей сказал? - Что не люблю. - А на самом деле? - Я не знаю… Я устал. От боли, от сомнений, от вины, от слов. Всё, что отравляет меня, начинается с неё. Я просто хочу тишины. - Иди… Николай Павлович отступил. Анастасия стояла в зале одна, среди музыки, света и смеха, и всё это казалось ей пустым фарсом. Внутри неё разрывалось сердце, не от гнева, а от тихого, нестерпимого отчаяния. Пушкин вернулся под утро. Ночь уже уступала место серому рассвету. В комнате царила тишина, как на кладбище. Он вошёл неслышно, но остановился, заметив её у окна. Анастасия сидела в полутьме, в одном халате, с усталым лицом и пустыми глазами. - Саша... Её голос дрожал, как ветер в стекле. - Прости меня. Я просто не достойна тебя. Если ты уйдёшь, я пойму. Я больше не держу тебя... Позволь мне стать твоей тенью. Я буду молча ходить за тобой, ты даже не почувствуешь моего присутствия... Пушкин медленно подошёл и, не говоря ни слова, взял стул, поставил рядом. Сел. - Настя... я хочу быть честным с тобой. Поговорим? Она слабо кивнула, осмелившись впервые за много часов встретиться с его взглядом. - Вся эта история с Орловым... она убивала меня. Не сразу, нет. Постепенно. Я задыхался, от любви, от ревности, от бессилия. Единственное, что спасало, мысль, что я нужен тебе. Что ты ждёшь. Что ты, моя. Я верил в это, как слепой верит в свет. Он отвёл глаза, вздохнул, голос стал тише: - Когда я пришёл в себя... я надеялся увидеть любимую женщину. Ту, что трепетно держит мою руку. Что переживает, что не спит ночами. А увидел я холод. Пощёчина? Я понял. Ты злишься. Но ты ушла... к нему. К Орлову. И это сожгло всё, что я строил. Всё, за что бился стало миражом. Пеплом. - Саша... - Я смотрю в твои глаза, и вижу ту, что любима мною. Но не знаю, любим ли я ею. Были дни, когда я сомневался... мой ли ребёнок в твоём чреве. Ты даже не представляешь, какую бурю я носил в себе. Он замолчал. В комнате повисла тишина, наполненная только её всхлипываниями. Анастасия вытерла слёзы, дрожащими пальцами. - Я понимаю. Понимаю, что уничтожила наш мир. Что все мои "прости", все перемены, может, лишь мираж. Я не прошу о любви, не прошу поверить снова. Я прошу только об одном: позволь мне быть рядом. Тенью. Без слов. Без упрёков. Лишь быть. Он взглянул на неё так, как смотрят на человека, которого боялись потерять, а потом не узнали. - Дай себе возможность найти счастье в другом. - Ты, моё счастье. Моё сердце. Моя любовь. Без тебя я умру, Саша... Пушкин молчал, затем аккуратно встал. Наклонился и мягко поцеловал жену в макушку. - Сейчас... успокойся. Мне пора к сыну. И он ушёл, оставив за спиной женщину, которая впервые в жизни ощутила, что значит быть по-настоящему одинокой. Скрипнула дверь детской. Мягкий рассвет лишь начинал пробиваться сквозь занавески, окрашивая комнату в бледно-золотистый свет. В одной кроватке тихо сопел мальчик, раскинув руки, словно мечтая об объятиях мира. В колыбели рядом дремала крохотная девочка, укрытая тонким батистовым одеяльцем. Пушкин остановился у порога. Сердце его болезненно сжалось. - Доброе утро, мои сокровища, прошептал он. Он подошёл к сыну, присел на край постели и осторожно коснулся пушистых локонов мальчика. Тот, почувствовав знакомую теплоту, шевельнулся и, не просыпаясь, схватил отца за палец. Пушкин улыбнулся впервые за долгое время искренне. - Вот ты, шепнул он, - Ты не предал. Ты, моя кровь, моё дыхание, ты, смысл. Он укутал мальчика, и тот тихо засопел. Затем поэт медленно повернулся к колыбели. Там, в нежной тени занавесок, спала Машенька, крохотное создание, такое беззащитное и одновременно сильное, как сама жизнь. Пушкин наклонился, с трепетом провёл пальцем по её крохотной ладошке, и малышка, почувствовав прикосновение, инстинктивно сжала пальчики вокруг его. Маленький теплый кулачок будто сжал и его сердце. - Машенька… ты даже не знаешь, как трудно жить в этом мире, прошептал он, - Но ты уже его наполняешь светом. Такая крошка… а в тебе, целая вселенная. Малышка приоткрыла глазки, зевнула беззвучно и снова задремала. Пушкин сел рядом, между двумя своими детьми. - Ради вас я не сломаюсь. Даже если сердце моё разбито, даже если я больше не верю в любовь… я верю в вас. Вы, моя плоть и кровь, моя вечность. Он обернулся к сыну, тот уже проснулся и, щурясь, потянулся к отцу. - Папа… - Я здесь, прошептал Пушкин, прижимая его к себе. Машенька слегка всхлипнула во сне, и он, не поднимаясь, мягко покачал колыбель. - Тсс… Папа с вами. Мои родные. Он замер в этой тишине, такой редкой, такой драгоценной. Слеза скатилась по его щеке и упала на покрывало. И в этой капле боль, любовь, усталость, надежда. Дверь мягко захлопнулась. В комнате вновь повисла тишина, вязкая, удушающая. Казалось, стены стали ближе, а воздух тяжелее. Анастасия сидела всё так же у окна, не шелохнувшись. Слёзы больше не текли, как будто иссякли. Она коснулась места, куда опустился поцелуй Пушкина. Лёгкий, тёплый, прощальный. "Неужели это и есть конец?.. Не скандал, не крик, не разбитая посуда. А молчаливый уход. Мягкий, почти нежный..." Она встала. Медленно, будто за это время её тело тоже стало тенью. Пошла по комнате, пальцами касаясь мебели, книг, бумаг. Здесь был он. Живой, настоящий, родной. Остановилась у его письменного стола. Тетради, чернильница, наброски. Один лист лежал отдельно, со свежими строчками: "...И если жизнь моя не вечно будет цела, Пусть в сердце ты одна горишь, моя звезда..." Её губы дрогнули. Он всё ещё писал о любви. О ней? Она не знала. Боялась знать. Но сердце отзывалось болью на каждую строчку. Она опустилась на его стул, прижала лист к груди. "Если я, его боль, пусть я же стану его тишиной. Утешением. Стану светом в его сумерках, даже если он уже не мой." Она глубоко вдохнула и вышла в коридор. Тихо, словно и правда стала тенью. Анастасия шла по сумрачному коридору дворца, держась за перила, будто невидимая тяжесть давила ей на плечи. Тени от свечей колыхались на стенах, отражая её тревожный силуэт. И вдруг из-за угла показался он. - Настенька! Голос был хрипловат, скомканный вином и дерзостью. Алексей Фёдорович Орлов шёл неуверенной походкой, но глаза его горели опасным светом. - Алексей Фёдорович, голос её дрогнул, - Прошу, не нужно разговоров. - Кто обидел вас, свет мой? Он сделал шаг вперёд. - Кто дерзнул причинить боль столь прелестному созданию? - Никто. Прошу, оставьте меня, Она попыталась обойти его, но рука Орлова резко прижала её к холодной мраморной стене. - Позвольте мне снять вашу печаль… Его лицо было близко, дыхание пахло крепким вином. - Уйдите, я закричу! - Тише, голубушка, голос стал зловеще ласковым. - Никому не нужно знать. Только ты и я. Орлов распахнул ближайшую дверь и втолкнул девушку внутрь. Это были пустующие покои, тускло освещённые камином. Анастасия пыталась вырваться, но он был сильнее. Он повалил её на постель, грубо рванув ткань платья. - Не трогай меня! В отчаянии закричала она, пожалуйста, нет! - Тише… тебе понравится, Орлов склонился над ней. Раздалась пощёчина. Анастасия замерла от шока, страх пронизал каждую жилку. Она уже почти не сопротивлялась, только тихо шептала: - Господи… пусть кто-нибудь…