Часть 17

И вдруг в коридоре за дверью послышались шаги. - Вы это слышали, Александр Христофорович? Пушкин резко остановился. - Крик, да… отсюда. Бенкендорф уже шёл вперёд. Они распахнули дверь, и сцена, открывшаяся перед ними, заставила обоих замереть. Пушкин на мгновение онемел. На кровати лежала Анастасия, платье было сорвано, глаза полны слёз. Волосы растрёпаны, щеки пунцовые от удара. Она дрожала, как осиновый лист, обхватив руками грудь. Над ней склонился Орлов, растерянный и злой. - Подлец, с холодной яростью прошептал Бенкендорф и схватил Орлова за ворот, оттащив прочь. - Вы не человек. Вы зверь. Пушкин, наконец, очнулся. Не сказав ни слова, он шагнул к жене, опустился на колени и осторожно прижал её к себе, укутывая пальто с плеч. - Всё, душа моя… всё позади, шептал он, чувствуя, как она вцепляется в него из последних сил. - Сашенька… слёзы текли без остановки. - Тише… я с тобой. Я рядом, Настя. Он поднял её на руки и понёс в их покои. В комнате он уложил её на постель, укрыл пледом, сел рядом и, не отрываясь, гладил по голове. Сердце его болело, но в этот миг он понял как бы ни разбилось между ними прошлое, он всё ещё любит её. Сильно. Беззаветно. Через некоторое время дверь распахнулась. На пороге стоял император Николай Павлович. Взгляд его был грозен. - Как она? Спросил он, стараясь говорить шёпотом. - Только уснула, ответил Пушкин, не вставая. - Этот мерзавец… он ответит. Я клянусь честью императора. Как он посмел? - Прошу вас, Николай Павлович… не сейчас. Позвольте ей покой. Император сжал кулаки, кивнул и шагнул к выходу. - Утром ко мне, сказал он и скрылся в коридоре. Пушкин снова повернулся к жене. Та спала, прижавшись к его груди, губы чуть дрожали, будто во сне она всё ещё боялась. Он осторожно поправил плед и поцеловал её в лоб. - Я с тобой, Настя. Никому тебя больше не отдам. Утро застало их в бледном свете рассвета. Пушкин осторожно попытался встать, но лёгкое движение встревожило Анастасию. Она приподнялась на локтях, волосы рассыпались по плечам. - Саша… не уходи, голос её был едва слышен, словно дыхание весеннего ветра. - Я не хотел тебя будить, милая. Меня Николай Павлович ждёт, тихо ответил он, опуская взгляд на её хрупкое лицо. - Прошу… мне так страшно. Не оставляй меня одну. Он сразу вернулся, обнял её, крепко прижав к себе. - Я здесь. Я рядом. И не позволю больше никому даже прикоснуться к тебе. Всё будет хорошо, душа моя. - Я… я думала, что там… её голос надломился. - Что там меня убьют… мою честь, мою душу. Я так испугалась, Саша… Он закрыл глаза от боли. - Я тоже испугался, Настенька. Так испугался за тебя… Скажи мне Он смотрел ей прямо в глаза, - Он... успел что-то сделать? - Нет, только… Она прикрыла щёку - Ударил. Больно, но это пройдёт. Главное ты пришёл. - Слава Богу. Значит, он не успел разрушить тебя. Значит, ты всё ещё моя вся, без остатка. Она кивнула, уткнувшись в его плечо. - Зачем Коля тебя зовёт? - Не знаю, милая. Возможно, дело касается Орлова. Хочешь, я приглашу к тебе Бенкендорфа или Жуковского? Пусть побудут с тобой, пока я не вернусь? - Нет… Лучше я пойду к детям. Их тепло, мой покой. Ты только возвращайся скорее. Он поцеловал её. Не в лоб, не в макушку, как раньше, а в губы, впервые за недели отчуждения. Она замерла, слёзы вновь защипали глаза. - Я скоро. Если что, сразу зови. В покоях императора стояла тяжёлая тишина. - Николай Павлович Пушкин поклонился. - Как она? - Напугана. Сейчас с детьми, пытается держаться, но страх глубоко в ней сидит. - Она что-нибудь сказала тебе? - Нет. Я не решился спрашивать. Её сердце едва дышит, пусть сначала исцелится душа. В комнату вошёл Бенкендорф. - Эта мразь молчит? - Ни слова, сдержанно ответил генерал. - Действуй, Александр Христофорович. Пусть он заговорит. Я даю тебе полную свободу. Но чтобы к вечеру он пел, как соловей. - Как прикажете, Ваше Величество. Бенкендорф кивнул и вышел. - Пушкин, ты хотел к жене? Ступай. Я загляну позже. - Благодарю, Государь Поэт поспешно вышел. Вечером, уже в покоях, Настя подошла к мужу, всё ещё в лёгкой ночной рубашке. - Саш, ты… ты бы мог пойти со мной в баню? - Вместе? Зачем, душа моя? - Мне… страшно одной. Просто будь рядом. - Конечно. Идём. В бане пар окутал их мягким облаком. Пушкин осторожно мыл её плечи, спину. Его руки были бережны, словно прикосновение могло ранить. - Саш… ты простил меня? Он замер на мгновение, затем шепнул: - Когда я увидел тебя вчера слёзы, дрожь, испуганный взгляд, всё исчезло. Страх, обида, ревность… всё растворилось. Я понял, что ты, моё настоящее. А прошлое… пусть сгорит. Она развернулась, обняла его, прижавшись всем телом. - Ты самый добрый… и самый лучший. - Тише, тише. Не плачь, милая. Я с тобой. И всё будет хорошо. - Хочешь… я покажу, как плести косу? Чтобы ты умел, когда Машенька подрастёт? - Ради тебя и Маши, научусь всему на свете. Вернувшись в покои, Анастасия села перед зеркалом, нанося крем. Пушкин за её спиной плёл косу, стараясь запомнить каждое движение пальцев, наслаждаясь мягкостью её волос - Я так скучала по нашим вечерам, сказала она тихо. - Теперь так будет всегда, с нежной улыбкой ответил он. Он взял немного крема и мазнул ей на нос. Она звонко рассмеялась. В этот момент дверь приоткрылась. - Коля! Воскликнула она. - Рада видеть тебя. - А я как рад… видеть вас такими. Счастливыми. - Не вертись, Настя, засмеялся он. - Прости, она неловко замялась девушка Пушкин завязал косу. - У тебя хорошо получилось, мягко сказала она. Император подошёл ближе. - Как ты, Настя? - Пока Саша рядом, я в порядке. - Орлов всё ещё молчит. Но он заговорит. Клянусь, он ответит за всё. За Александра. За тебя. По всей строгости закона. Анастасия лишь кивнула, опустив взгляд. Пушкин взял её за руку. - Пойдём ко мне. Она поднялась, подошла к нему, нежно коснулась его плеча. - Тебе ведь больно, Саш? - Всё хорошо. - Лекарь говорил не нагружать руку. - Не нагружаю, слабо улыбнулся он. - Маша проснулась… сказала она и ушла в детскую. - Не отходи от неё, Александр, тихо сказал Николай. - Никогда. Вернувшись, Настя подошла к мужу. - Любимая… как ты красива… я любуюсь тобой. - А у тебя кровь на рубашке… тревожно прошептала она. - Пустяки. - Позволь мне перевязать… Она позвала лекаря. Когда тот ушёл, Пушкин уже дремал, прижимая к себе жену. Она гладила его волосы, пока он не уснул крепким сном, а за окном уже сгущалась ночь. Спокойная, мирная. После долгой, тяжёлой бури первая по-настоящему тихая. Подвалы Третьего Отделения. Утро. Склеп. Каменные стены, сырость, лампа на цепи. Воздух тягучий, тяжёлый, будто сам подвешен за шею. Алексей Орлов сидел посреди зала, связан, измождён, с синяками под глазами. Его аристократическое лицо теперь казалось лишь бледной маской страха и злобы. Перед ним стояли двое граф Бенкендорф и император Николай. Последний в военной шинели, без ордена, сжатыми кулаками и леденящей спокойствием на лице. - Он молчит третий день, сказал Бенкендорф, не отводя взгляда от пленника. - Ни раскаяния, ни оправданий. Николай подошёл ближе. Его сапоги глухо отдавались по каменному полу. - Посмотри на меня, голос его был спокоен, но каждая нота звенела, как сталь. - На кого ты поднял руку? Орлов молчал, но глаза его метали искры. - Ты посмел тронуть мою сестру. Женщину, чьё имя должно было быть для тебя святыней. Ты вошёл в покои, где тебе не было места. Ты осрамил двор, армию, себя. И думаешь, молчанием спасёшь себя? Орлов слабо усмехнулся сквозь разбитые губы. - Она… сама… приходила ко мне взглядами. Вы не знаете женщин. Притворяются чистыми, а потом… Щёлк! Бенкендорф ударил тростью по полу. - Ты жив лишь потому, что Его Величество позволяет тебе дышать, произнёс он холодно. - Но если ты хоть словом оскорбишь её ещё раз, язык вырвем, Алексей Фёдорович. Без наркоза. И оставим тебе зеркало. Николай подошёл вплотную, наклонился. - Ты будешь сидеть здесь, пока не заговоришь. И каждый день твоей жалкой жизни будет напоминанием, что честь, не монета, которую можно потратить. Мы умеем ждать. Мы умеем ломать. Он выпрямился. - Бенкендорф. Я оставляю его тебе. Действуй, как сочтёшь нужным. Но пусть не умрёт. Пока не попросит об этом сам. Николай развернулся и вышел. За ним закрылась тяжёлая дверь. Стук. Пауза.