Глава 3

Песчаная Стража шла уже три дня. Пустыня рассыпалась под ногами, а воздух звенел от сухого напряжения. Их целью был Колодец Скитальцев, некогда охраняемый разумным существом — Тир-Эшем, стражем песчаных врат. Если кто-то и знал безопасный проход через южные гряды — это был он. Но когда они достигли колодца, вместо мудрого каменного духа их встретило нечто искажённое. Из песка вырос Тир-Эш, покрытый трещинами и язвами, его голос — больше каменный скрежет, чем речь. — Проход мёртв. Назад. Назад… Сиарис, полная решимости, подошла с открытой ладонью: — Мы — не враги. Мы ищем путь, чтобы остановить разрушение. Йал’Вонн, едва почувствовав сдвиг магии, попытался активировать заклинание подавления. Его пальцы сияли синим, губы шептали, но было слишком поздно. Тир-Эш уже прорвался вперёд, громадный, как древний монолит. Его каменные крылья ударили о землю, подняв волну пыли. Магия Йал’Вонна сорвалась, и заклятие рассыпалось, как недописанная фраза. — Вонн, назад! — закричал Талер, бросаясь вперёд, но его рубящий удар скользнул по каменной чешуе, будто по броне. Ариина взвилась в воздух — её тело обвилось струями ветра, почти невидимыми, как мираж. Она взмахнула рукой, выпуская воздушный клинок, — тот ударил Тир-Эша прямо в голову. Но он не пошатнулся. Только зарычал, а его крылья затрещали, как горные пласты, сгибаясь против стихии. — Он сопротивляется стихии?! — ахнула она, теряя высоту. Йал’Вонн стиснул зубы, кровь капала из ноздри: отдача сорвавшегося заклинания била в череп. Он снова попытался сосредоточиться, но магический шум Тир-Эша глушил всё. И тогда… Камень рванулся. Рассек воздух, будто сам ландшафт стал оружием. Один из валунов, что покоился в стороне, взлетел — и врезался в Талера. Он рухнул. Со звоном. С кровью на песке. — Талер! — Ариина бросилась вниз, сбивая дыхание от перегрузки. Тир-Эш сделал шаг вперёд. Его глаза светились бесцветным огнём — магией разлома, выгоревшей до сути. Он собирался добить раненого. Но Йал’Вонн, с последним рывком воли, врезал вспышкой чистой энергии в крыло твари, отвлекая. Слепящий сноп цвета — и короткий шанс. — Назад! Все, немедленно! — выдохнул он, спотыкаясь. Ариина перехватила Талера, обвивая его ветром, как подушкой, и отрывая от земли. Йал’Вонн прикрыл их полупрозрачной завесой — ненадолго, но хватило, чтобы уйти. Они отступали в хаосе. Без построения. Без координации. Кто-то терял равновесие, кто-то звал вслух имена. А позади, среди пыли и треска расплавленного камня, Тир-Эш выпрямился, непреклонный, как сама буря. Песок под ногами снова стал оседать, дыхание рвалось. Они остановились лишь тогда, когда магия исчезла совсем — и осталась только тишина, глухая, предгрозовая. — Это… было плохо, — хрипло сказал Талер, откашливаясь кровью. — Это была проверка, — отозвался Йал’Вонн, опускаясь на колени. — И мы её… провалили. Они сидели в полутени разрушенной арки, за спинами гулко оседал песок. Ветер стих, но тишина не приносила облегчения. Только обостряла напряжение между ними. Раах’Тан первым разорвал её: — Ты вышла первой. Он воспринял тебя как вызов, — голос хрипел, но слова били чётко. Сиарис приподняла голову, глаза сверкнули: — Ты замешкался. Если бы среагировал сразу — мы бы его зажали между мной и Арииной! — Ты вообще думала, когда рванула вперёд? — вспыхнул Раах’Тан. — Или решила, что твоё имя само по себе броня? — Лучше действовать, чем стоять и нюхать песок! — огрызнулась она. — Довольно! — прорезал Йал’Вонн, резко вставая, его магическая завеса ещё тлела на запястьях. — Вы оба ослепли от собственной важности! Один зациклен на своей стратегии, вторая — на своём геройстве. Он посмотрел на Талера, который корчился в стороне, пытаясь перебинтовать бок: — А платим за это — мы все. На миг — тишина. Только дыхание. Пульс в ушах. — Мы не команда, — глухо сказал Талер, — мы даже не группа. Мы — набор чешуй и амбиций. И если так и дальше пойдёт… — Нас разорвут, — закончил за него Каалио, не поднимая головы. Раах’Тан медленно опустил взгляд. Сиарис отвернулась, сжав ладони. На пальцах дрожала песчинка крови. — Ладно, — наконец пробормотала она. — Это не повторится. — Только если мы не повторим это снова, — отозвался Йал’Вонн. Они переглянулись. Усталые. Недоверчивые. Но всё ещё живые. На рассвете они вернулись. Теперь с даром — осколком древнего стекла, впитавшего молитвы жителей разрушенного оазиса. Ариина пронесла его вперёд, сопровождая жестами примирения, песнями воздуха и света. Тир-Эш вышел. Молча. Песок под его ногами дышал, как живой. Он взял дар, молча сжал его… и раздавил. — Память — мертва. Путь закрыт. Он исчез так же внезапно, как появился — растворился в оседающей пыли, оставив после себя гул и пульсирующую трещину в земле, что уходила в сторону древнего колодца. Но стоило им сделать шаг к той чёрной пасти, земля задрожала. Песок засвистел, будто взывая к небу. И вдруг — всплеск обломков, как будто из-под земли вырвался сам разлом. Камни поднялись вверх, как выпущенные стрелы, с треском и гулом начали сыпаться обратно — словно кто-то разбудил засыпающего титана. — Назад! — крик Йал’Вонн, прикрывая голову, его щит развернулся автоматически, отражая летящий щебень. Они едва успели отпрыгнуть, прежде чем валуны начали сыпаться кольцом у колодца, отсекая путь внутрь. Один из осколков едва не сбил Сиарис с ног, другой угодил рядом с Каалио, едва не разорвав флягу с водой. Раах’Тан стоял в стороне, стиснув кулаки. Его голос прозвучал сухо, глухо, как удар обломка: — Он больше не страж. Он — порождение разрушения. Йал’Вонн медленно опустил ладонь, с которой только что исчез последний отсвет щита. В его глазах тлела решимость. — Нет. Он всё ещё связан с чем-то. Мы можем коснуться этого... Если успеем. Он вынул из сумки плоский диск из шлифованного обсидиана, вырезанный с древних плит города Песчаных Врат. Рядом Каалио молча положил окаменевший коготь бурерожденного, Сиарис добавила талую слезу живого кристалла. Эти предметы несли связь с землёй, и должны были помочь провести ритуал. — Это призыв души пустыни, — прошептал Йал’Вонн. — Он древний. И очень нестабильный. Не вмешивайтесь. Он начал рисовать спиральную печать, глубокую, слоистую, будто след ветра в зыбучих песках. Линии складывались в круг, словно дышали. Йал’Вонн вел их в такт дыханию — медленно, с каждым вдохом. Песок внутри круга затрепетал, ветер стих, пламя факелов стало ровным. Колебания в воздухе замерли, и в этом покое возник голос. Сухой, словно сломанная ветвь. Искажённый. — ...Проход... запретили... Мы не имеем... воли... Слова звучали не голосом Тир-Эша, но отголоском его сущности, как если бы пустыня сама пыталась говорить через него. Сиарис шагнула ближе, в голосе дрожала тревога, словно в ней отзывались глубинные страхи: — Кто запретил? Кто «мы»?.. Но ответа не последовало. Вместо этого из центра круга вырвался импульс — и вся фигура Тир-Эша рассыпалась. Тысячи каменных осколков вспыхнули и разлетелись, словно стая всполохов. Их разнесло по дюнам — и только пустой песок остался в центре ритуального круга. В следующее мгновение что-то щёлкнуло в воздухе. Словно плотина — лопнула. Буря ударила с яростью раскалённой стены. Ветер изогнулся над лагерем, сметая всё на своём пути. Песок хлестал в лицо, кусал кожу. Одна из палаток — Лириен — взвилась в воздух, разорвана на клочья, как пергамент в когтях зверя. Пакеты с последней едой — улетели в песчаную пучину. Каалио едва удержал фляги, схватив их на бегу. — Припасы! Чёрт! — крикнул Ран, но голос утонул в грохоте. Йал’Вонн, отброшенный к скале, с трудом поднялся. — Всё... всё стало хуже, — прошептала Ариина, закрывая Сиарис крылом воздуха. Когда ветер, наконец, утих, лагерь был разрушен. Песок скрипел на зубах, одежде, в пальцах. Они стояли среди обломков, словно выжившие после крушения мира. Лириен, бледная, с прядями пыли на чешуе и исцарапанными руками, сжимающими потемневшую кору амулета, подняла взгляд: — Есть… другой путь. Через Склон Иссечённых Ветров. Он... опасен. Гораздо длиннее, но хотя бы не закрыт. Раах’Тан ничего не ответил. Он просто смотрел в сторону — в пустыню, теперь чужую, как выжженный страх. Даже его пылающий темперамент иссяк, как последние искры костра. Сиарис, вытирая кровь с губ, слабо усмехнулась: — Мы не прошли первое испытание. А теперь выбираем путь, где нас может не быть завтра. Молчание, но теперь в нём не было ни стыда, ни протеста. В нём была решимость, потому что другого пути — больше не осталось.