Часть 2

Утро пришло без света. Облака, тяжёлые и хмурые, заползли в небо ещё ночью и теперь свисали над Москвой серым куполом. Дождь не начался — он будто выжидал, копил силы. Как и Ирина. Она не сомкнула глаз. Пролежала на диване, укрытая пледом, с телефоном в руке — включённым, но без звука. Сообщений не было. Или были, но она не смотрела. Не хотела. Не могла. Геннадий... Имя, которое раньше было ближе, чем кожа. Теперь — как чужая вещь в комнате, которую хочется выбросить, но рука не поднимается. Всё повторялось в голове: «Ты уверена, что ребёнок мой?» Каждое слово — как скальпель, холодный и точный. Женщина прокручивала этот диалог снова и снова, будто надеялась, что в какой-то версии всё пойдёт по-другому. Что он просто скажет: «Я с тобой. Мы справимся». Но этого не было. Она села на край дивана, проведя ладонью по животу. — Прости, малыш… Я очень стараюсь. В Склифе с самого утра стоял гул — машины скорой одна за другой, крики пациентов, запах антисептика, кофе и тревоги. Заведующая накинула халат, словно доспех, и вошла в отделение с прямой спиной. Только глаза выдавали бессонную ночь — тени под ними были темнее обычного, взгляд — сосредоточен, но отстранён. — Доброе утро, Ирина Алексеевна, - улыбнулась Нина в приёмном. — У нас что-то срочное? — Двое с аварии. Один — тяжёлый, множественные травмы. Второй в сознании, но грудная клетка — в хлам. — Поняла. Пошли. В операционной Ирина была как всегда — собранная, холодная, с идеальной точностью движений. Весь персонал знал: если заведующая в таком состоянии, лучше не дышать громко. Только ближе к полудню, когда все экстренные закончились, она вышла в коридор. Прислонилась лбом к прохладному стеклу окна. — Тебе нужен отдых... - тихо сказал позади знакомый голос. Она не обернулась. Кривицкий стоял сзади, не подходя ближе — как будто знал, что каждое лишнее слово может всё испортить ещё сильнее. — Я написал тебе. Пять сообщений. Позвонил три раза. Мне жаль. Я был идиотом. — Был?! - блондинка медленно выпрямилась, не поворачиваясь. — Я не знаю, как мне с этим справиться. Я просто… Я испугался. Не ребёнка — себя. Тебя. Мы столько времени были порознь, а теперь ты… ты беременна. И я всё испортил. — Ты не испугался. Ты усомнился! Во мне. А я — одна. Всю жизнь. И если ты был моей опорой, хоть на мгновение, то ты должен был держать, а не выдергивать почву из-под ног. - она обернулась. Глаза — сухие, но жёсткие. Он молчал. Впервые в жизни ему нечего было сказать. Ирина сделала шаг ближе, не нарушая дистанции. — Я люблю тебя, Ген. Я любила тебя в институте, любила после. Когда ты ушёл. Когда вернулся. Когда я была с ним — я всё равно помнила тебя. Но я не позволю тебе разрушить это во имя собственного страха. — Я… - хирург хрипло вздохнул. — Я хочу всё исправить. Я хочу быть рядом. — Не надо говорить, что ты хочешь. Сделай. Или уйди. Женщина развернулась и ушла обратно в отделение, оставив его в пустом коридоре — посреди мягкого света, бегающих теней и безмолвной вины. Обычно Ирина любила вечернюю Москву. Этот город будто сбрасывал дневную суету вместе с лучами солнца: становился тише, мягче, задумчивей. Но сегодня, сидя в такси, она не замечала ни фонарей, ни тёплого света витрин, ни людей за окнами кафе. Рука лежала на животе — чуть выше пояса пальто. Ладонь почти не ощущала изменений, но где-то под ней уже билось крошечное сердце. Она выбрала клинику на Ленинском — небольшую, сдержанно оформленную, без броских вывесок. Местную врач-гинеколога ей посоветовала подруга из интернатуры. «Тихая, умная, не задаёт лишних вопросов», - сказала она, и Ирина не стала спорить В приёмной пахло кофе и чем-то мятным — приятный, почти домашний запах, не свойственный больницам. На стенах — пейзажи: озёра, леса, пастельные холмы. На стеклянном столике — журналы про здоровье и материнство. Она не взяла ни один. Просто сидела и смотрела в окно, пока её не позвали. — Ирина Алексеевна Егорова? — Да. — Проходите, пожалуйста. Врач была женщиной лет пятидесяти — с тёплыми глазами и профессиональной, чуть утомлённой улыбкой. На бейджике: Ольга Владимировна Соколова. — Присаживайтесь. У нас первый приём, верно? — Да. — Поздравляю. По тесту у вас примерно шесть недель? Ирина кивнула. Голос застревал в горле, будто всё происходящее — не с ней. Ольга Владимировна аккуратно листала карточку, заглядывала в монитор. — Вы врач, да? — Хирург. . — Понятно. Тогда скажу без лишнего — у вас пока всё хорошо. УЗИ покажет более точно, но анализы в норме. Сердцебиение есть, матка увеличена соответствующе сроку. Ирина глубоко вдохнула. На секунду мир стал ярче.Жизнь внутри неё — не абстракция, не теория. Она есть. — Но я должна сразу быть честной. - Ольга Владимировна сложила руки на столе и смотрела прямо. Мягко, но твёрдо. — Вам 45. Это не приговор, конечно. Но это значит, что вы в зоне риска. Усталость, стрессы, операции, ночные смены — всё это может плохо сказаться на течении беременности. Я бы рекомендовала хотя бы временно отойти от острых дежурств. И избегать эмоциональных перегрузок. У вас есть поддержка? — Пока нет. — Подумайте о том, чтобы найти её. Вам нельзя быть одной. Блондинка вышла из кабинета с бланком в руках и комом в груди. В животе было тепло. Но вокруг — холод.Где-то внутри гулко отзывались слова врача: "Вам нельзя быть одной." И она знала, к кому бы хотелось идти в этот момент. Но он — усомнился. Тем временем в Склифе Геннадий Ильич носился по этажам. Нина сказала, что заведующая ушла пораньше — без объяснений. Это было на неё непохоже. Он звонил. Она не отвечала. Писал. Читал свои же сообщения и удалял. Каждая минута без ответа напоминала ему, как сильно он провалился. На улице сгустились сумерки. Ирина вышла на Ленинский проспект, медленно шла вдоль дороги, не торопясь никуда. Всё было как в аквариуме: гудки машин звучали глухо, люди двигались, не глядя, и город плыл мимо неё, как сон. И вдруг — телефон. Гена. Она смотрела на экран долго. Не дышала. Но в конце концов нажала «отклонить» и убрала телефон в карман. Женщина вошла в квартиру медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Ключи с глухим звуком упали на тумбочку, и она даже не попыталась разуться — прошла прямо в комнату, как в забытье. Дом встречал её тишиной, как будто сам затаил дыхание, чувствуя её состояние. Она опустилась на диван, подогнув под себя ноги, обняла подушку и свернулась в клубок, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Телефон звонил настойчиво, снова и снова. Экран вспыхивал, озаряя в полумраке комнату её побледневшее лицо. Имя, которое она так любила видеть раньше, теперь вызывало у неё только болезненный спазм в груди. Она не поднимала трубку. Просто лежала, неподвижная, с застывшим взглядом в никуда. Из-под ресниц бесшумно скатывались слёзы — горячие, упрямые, как будто в них была вся боль, которую она не могла выразить словами. За окном шёл дождь, крупными каплями стуча по стеклу, будто природа разделяла её горечь. Комната наполнялась тихим шорохом воды и звуком вибрирующего телефона, который со временем стал казаться частью этой угрюмой симфонии. В это время, где-то по ту сторону города, Геннадий метался по комнате. Он снова и снова прокручивал в голове их разговор, его голос, взвинченный, злой, а потом её глаза — опечаленные и молча непонимающие. Он уже не помнил точно, с чего началась ссора. Он только знал, что сказал слишком много, слишком резко. И теперь в голове билось одно: «Зачем? Почему именно так?» Он писал ей, звонил, оставлял голосовые, стирал, набирал снова. Всё было тщетно. Он чувствовал, как она отдаляется — не физически, а чем-то важнее, глубже. И это сводило его с ума. Сожаление выжигало изнутри, делая ночь длинной, безнадёжной, наполненной эхом несказанных извинений. А Ирина всё так же лежала, в темноте, где мерцание телефона стало почти неотличимо от бликов уличных фонарей. В комнате пахло дождём, пылью и чем-то прошлым — тем, что, возможно, уже не вернуть...