Часть 21

Утро начиналось тихо — слишком тихо для дома, в котором обычно слышались голоса, смех или хотя бы звуки посуды. Геннадий сидел за кухонным столом, слегка сутулившись, с чашкой чёрного кофе в одной руке и ноутбуком перед собой. Экран отражался в его глазах, но взгляд был рассеянный, будто он читал не строки, а собственные мысли. Ирина, босая, в тёплом халате, вошла на кухню, осторожно прикрыв за собой дверь, словно боялась потревожить его. Она села рядом, положив ладонь на его локоть, но он даже не повернул головы. Его пальцы продолжали нервно барабанить по столу. — Что случилось? - тихо спросила она, чувствуя, как в груди поднимается тревога. — Я думаю. - глухо ответил он. — Об отце. О той старухе. О том, что они оба знают что-то, что я не знаю. Что-то, что душит меня уже неделю. — Гена… тебе нельзя так. Ты сам себя накручиваешь. Всё выяснится. - женщина мягко коснулась его плеча: — Ты не понимаешь! - вдруг сорвался он, голос стал резким, почти криком. — Они оба что-то скрывают. И это связано со мной. С нами. А ты хочешь, чтобы я сидел спокойно и пил чай?! Её глаза расширились — не от страха, а от боли. Она тихо отстранилась и, не сказав ни слова, ушла в ванную, закрыв за собой дверь чуть сильнее, чем собиралась. В квартире повисла глухая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Кривицкий сидел, глядя в остывший кофе, и медленно, как после удара, осознавал, что только что наговорил. Тяжёлое чувство вины медленно вытесняло злость. Он поднялся, подошёл к двери ванной и тихо постучал: — Ира… прости. Я не должен был на тебя кричать. Открой, пожалуйста. Ответа не было, но через пару минут дверь всё же скрипнула. Блондинка стояла перед ним, с чуть покрасневшими глазами, но гордо выпрямившись. Он подошёл ближе, обнял её, прижимая к себе так, словно боялся, что она исчезнет. — Прости... - прошептал мужчина, глядя в её глаза. — Я… я просто срываюсь. Но ты тут ни при чём. Он поцеловал её в губы, нежно, будто стараясь смыть горечь сказанных слов, и, не отрываясь, положил ладонь на её живот. Лёгкое, едва ощутимое тепло пробралось к нему через тонкую ткань халата. — Всё будет хорошо. - сказал он уже тише. — Обещаю. Ирина стояла в коридоре «Склифа», ещё в хирургической шапочке, с усталой, но собранной осанкой. Свет из окон падал на её лицо, выделяя тени под глазами. Геннадий шёл к ней быстрым, резким шагом, и с каждым шагом в нём закипало раздражение. Он только что видел, как она выходила из операционной, и его сердце сжалось — не от гордости, а от тревоги. — Ты что, снова оперируешь? - его голос прозвучал громче, чем он хотел, и отдался в пустом коридоре глухим эхом. — Тебе надо отдыхать, Ира. Ты должна думать о ребёнке. Она остановилась, устало посмотрела на него и чуть приподняла бровь. В её глазах промелькнуло что-то между сарказмом и болью. — Спасибо за заботу. - произнесла она медленно, с лёгкой иронией. — Но я здесь не просто врач, я здесь начальница. И мне не нужны твои советы, как выполнять свою работу. Её слова были чёткими, почти отрезанными, но под этой колкой оболочкой Гена услышал недосказанное: "Я всё ещё злюсь за утро." Он сжал губы, чтобы не ответить так же резко. — Значит, ты всё ещё не простила меня? - тихо спросил мужчина, делая шаг ближе. Заведующая чуть опустила взгляд, будто не хотела, чтобы он увидел, как в её глазах на секунду дрогнула обида. — А ты как думаешь? - сказала она, и, не дожидаясь ответа, пошла дальше по коридору, оставив его стоять среди запаха антисептиков и звона отдалённых шагов. Он смотрел ей вслед и понимал, что между ними сегодня — целый день молчания, в котором слова лишь обостряли раны. Но, чёрт возьми, он всё равно хотел её догнать. Кривицкий догнал её быстрым шагом, чувствуя, как внутри всё ещё кипит смесь вины, усталости и какой-то упрямой решимости. Он вошёл в её кабинет без стука, закрыл за собой дверь, и тишина тут же стала гуще — только слабый гул кондиционера и её ровное дыхание. Ирина стояла у стола, перебирая какие-то бумаги, но даже не подняла на него взгляд. Это молчание било по нему сильнее любых слов. Он подошёл ближе и, не говоря ни слова, просто заключил её в крепкие объятия, прижав к себе так, будто хотел забрать на себя всю её усталость, все угрозы, весь страх, что тянулся между ними последние дни. — Прости меня... - тихо выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я… своими проблемами только усложняю тебе жизнь. Она не сразу ответила. Лишь чуть расслабилась в его руках, потом мягко, но твёрдо отстранилась, подняв глаза. В её взгляде читалась не злость, а та глубокая усталость, когда прощение — это усилие. — Я понимаю тебя, Гена… - сказала женщина почти шёпотом. — Или хотя бы пытаюсь понять. Мужчина кивнул, но почувствовал, как за этим «пытаюсь» скрывается её собственная борьба — между тем, чтобы поддерживать его, и тем, чтобы не утонуть в собственных тревогах. — Но… - продолжила она, чуть сжав губы. — Тебе нужно ещё раз поговорить с отцом. Иначе покоя у нас не будет. Геннадий отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону, как будто там, за стеной, мог найти ответ. — Я не верю, что он скажет правду. - тихо признался он. — Но… попробую. Она ничего не ответила, только снова взялась за бумаги, но пальцы её дрожали. А он стоял рядом, понимая, что этот разговор с отцом — теперь не просто его дело, а единственный способ вернуть им обоим хоть немного тишины в душе. Вечерний город уже начал погружаться в мягкий полумрак, когда Гена оставил Иру у подъезда. Она устало, но тепло улыбнулась ему на прощание, и он, сжимая руль чуть сильнее, чем нужно, повернул машину в сторону дома отца. Внутри кипела смесь напряжения и упорства — сегодня он собирался вырвать из молчания ту правду, которая слишком долго висела над ними тенью. У Ильи Андреевича, как всегда, царила строгая тишина. Он сидел в своём кресле, словно вырезанный из камня, с газетой в руках, но глаза скользнули по сыну внимательным, недобрым взглядом. — Пап, нам надо поговорить. - сразу начал Геннадий, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я же сказал, что всё, что мог, уже сказал! - сухо ответил Илья Андреевич, вновь пряча лицо за страницами. Но Геннадий не собирался отступать. Он чувствовал, как каждая минута, проведённая здесь, отнимает силы, но и приближает к чему-то важному. А в это время дома Ирина неспешно раскладывала на стол ингредиенты для ужина. Нож мягко стучал о разделочную доску, запах свежих трав наполнял кухню, но вдруг, словно из ниоткуда, её кольнуло тревожное предчувствие. Она положила нож, остановилась и замерла, вслушиваясь в тишину квартиры. Сердце билось чуть быстрее. Она подошла к окну, посмотрела на редкие огни за стеклом, но беспокойство не уходило — наоборот, оно становилось тяжелее, будто что-то невидимое нависло над ними. Блондинка вернулась к столу, но руки её уже не тянулись к готовке. Она медленно села на стул, откинулась на спинку и, будто в поисках успокоения, нежно провела ладонью по своему округлившемуся животу. — Всё хорошо, малыш… - прошептала она, стараясь вложить в слова уверенность, которой сама не чувствовала. В глубине души она знала — этот вечер изменит что-то, даже если она пока не понимала, что именно. Геннадий стоял посреди гостиной, чуть подаваясь вперёд, словно готовый в любой момент перехватить взгляд отца и удержать его, не давая снова спрятаться за сухими фразами. Кривицкий-старший сидел в кресле, напряжённо сжав подлокотники, но упрямое молчание в его лице было сильнее слов. — Пап, я не уйду, пока не узнаю всё. - голос Гены дрожал, но не от страха, а от того, что внутри всё кипело. — Пойми, это уже не только моё дело. Это касается Иры… ребёнка… нас всех. Если ты продолжишь молчать, это разрушит всё, что у нас есть! На мгновение в комнате повисла тишина — густая, как перед грозой. Только тиканье старых настенных часов нарушало её. И вдруг — резкий звук дверного звонка. Старик поднял голову, нахмурился, но ничего не сказал. Геннадий нахмурился тоже — поздний визит был явно неожиданным. Он шагнул к двери, но отец поднялся и опередил его, открыв её. На пороге стояла она — та самая старушка. В её глазах смешались тревога, усталость и какая-то неловкая решимость. Она держала сумку в обеих руках, словно это придавало ей опору. — Нам надо поговорить… - тихо сказала она, и в её голосе была дрожь, в которой слышались и страх, и облегчение. Илья Андреевич застыл, губы его сжались в тонкую линию, а Гена почувствовал, как сердце ударилось о рёбра сильнее. В воздухе сразу стало тесно, словно в комнату ворвалась не просто женщина, а целая тень прошлого, от которой никто из них не мог укрыться...