Часть 23

Ирина шла домой как во сне. Машины проезжали мимо, люди разговаривали, смеялись, кто-то ругался в телефоне, а она слышала всё это глухо, будто через толстое стекло. Внутри звенела одна единственная фраза: «Родная мать Гены… моя первая жена… бросила нас…» Такси довезло её до подъезда, но она какое-то время сидела в салоне, сжимая ремень безопасности, пока водитель не кашлянул, напоминая, что поездка окончена. Её ноги были тяжёлыми, как будто она шла сквозь воду. Дверь квартиры отворилась, и Геннадий тут же вышел в прихожую. — Ира… - он нахмурился, подойдя ближе. — Ты где была? Она молчала, избегая его взгляда, снимая пальто медленными, неловкими движениями. Мужчина уловил это странное напряжение — её руки дрожали, губы плотно сжаты, глаза чуть покраснели. — Что случилось? - его голос стал мягче, но в нём уже звучала тревога. Женщина прошла мимо него в гостиную, опустилась на диван и прижала ладони к животу. Кривицкий сел рядом, положил руку поверх её рук. — Ты бледная… Ира, смотри на меня. Её взгляд на секунду встретился с его глазами, и в нём было столько боли и смятения, что у него внутри что-то сжалось. Он почувствовал — что бы ни произошло, это связано с той тайной, которую он так отчаянно пытается раскрыть. — Ты… говорила с моим отцом? - тихо спросил он. Блондинка сжала губы, отвернулась к окну, не отвечая. Тишина между ними стала такой густой, что в ней было слышно, как часы на стене отбивают каждую секунду. Геннадий подался вперёд, его ладонь всё ещё лежала на её руках, но теперь в этом прикосновении было больше настойчивости. — Ира, ты же понимаешь, я всё равно узнаю… - он говорил медленно, сдержанно, но в его голосе нарастала сталь. — Скажи, что он тебе сказал. Ирина чуть дёрнулась, будто эти слова были ударом. — Ничего… - голос её прозвучал слишком быстро, слишком ровно, чтобы быть правдой. Он встал, прошёлся по комнате, потом снова вернулся и опустился перед ней на колени, пытаясь поймать её взгляд. — Ты врёшь. Я вижу. - мужчина говорил тихо, но каждое слово было тяжёлым, как камень. — Пожалуйста… Я не прошу многого, просто скажи, что происходит. Женщина закусила губу, чувствуя, как предательски дрожит подбородок. Она знала, что дала слово Илье Андреевичу, но вид Гениного лица — напряжённого, растерянного, с тревогой в глазах — разрывал её изнутри. — Гена… - наконец выдохнула она и отвела взгляд в сторону. — Иногда… лучше не знать правду. Он замер, глядя на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное — смесь боли, недоверия и злости. — Лучше для кого, Ира? Для тебя? Для него? - голос сорвался. — А мне? Мне, чёрт возьми, когда-нибудь скажут, что происходит в моей жизни?! Она вздрогнула от крика, но не ответила, только крепче обхватила живот, словно защищая ребёнка от этой тяжёлой, накалённой атмосферы. Тишина, которая повисла, была почти невыносима. Кривицкий выпрямился, глубоко вдохнул, словно пытаясь загнать обратно бушующую злость, но она уже прорвалась наружу — в напряжённых плечах, в слишком резком движении, когда он отдёрнул руку от её колен. — Знаешь, что самое страшное, Ира? - тихо сказал он, глядя куда-то мимо неё. — Я начинаю понимать… что всё это связано со старушкой. И с моим отцом. И что-то подсказывает — это касается меня гораздо больше, чем ты хочешь признать. Её дыхание сбилось. Блондинка непроизвольно сжала край стола, и Геннадий это заметил. — Вот… - он горько усмехнулся. — Ты даже дышать начала по-другому. Значит, я прав. Ирина отвела взгляд, но в её глазах мелькнуло то самое мгновенное, непрошенное сожаление, которое выдаёт человека сильнее любого слова. — Господи… - выдохнул он, отступая на шаг. — Да это же… Она не просто какая-то знакомая. Мужчина смотрел на неё с таким отчаянием, будто хотел вырвать ответ прямо из воздуха. Женщина молчала, губы её дрожали. Слёзы блеснули в уголках глаз. — Ген… - её голос сорвался. — Я… не могу тебе сказать. — Не можешь… или не хочешь? - спросил он уже шёпотом. Его лицо исказилось — не злостью, а болью. Она опустила голову, и в этой тишине он вдруг понял, что стоит всего в одном шаге от разгадки. Что между отцом и старушкой есть не просто давнее знакомство. Что эта тайна — кровь от его крови.

***

Весь день в «Склифе» они словно существовали в параллельных мирах. Ирина шла по коридорам с поднятой головой, разговаривала с коллегами, проверяла пациентов, но всё это — на автомате. Каждый раз, когда она встречала взгляд Гены вдалеке, он был холоден и отстранён. Геннадий, в свою очередь, работал, как будто каждый пациент был его способом отвлечься от нарастающей злости. Его движения становились резкими, голос сдержанным, но сухим. Он ловил себя на том, что раздражается на Иру ещё до того, как она что-то скажет, потому что за её спокойным лицом он видел только одно — она что-то знает. А она… ничего не могла ему сказать. Не могла, потому что обещала Илье Андреевичу. Это обещание сидело в ней тяжёлым камнем, давило на грудь, мешало дышать. Каждый раз, когда Гена проходил мимо, не глядя на неё, сердце сжималось, а в голове звучало: «Если бы он знал, он бы ненавидел меня ещё сильнее». Вечер накрыл их, как плотное одеяло из усталости и накопленных обид. Они вернулись домой без привычных слов в прихожей, без улыбок, без лёгкого поцелуя. Дверь закрылась за ними с глухим звуком, который будто подвёл черту под целым днём молчаливой войны. Геннадий первым прошёл на кухню, включил свет и открыл холодильник, но стоял, глядя в его содержимое, так и не выбирая, что взять. Ирина тем временем тихо сняла пальто, аккуратно повесила его, как будто старалась растянуть каждое движение, лишь бы не оказаться рядом с ним слишком быстро. — Ты даже не пытаешься со мной поговорить... - наконец сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в этой ровности таилась опасная хрупкость, как лёд, готовый треснуть. — Я… устала...- тихо ответила она, чувствуя, как в горле поднимается ком. Он резко закрыл дверцу холодильника. — Это не усталость, Егорова. Это… что-то другое. Ты меня избегаешь. Она молчала, и это молчание было хуже любых слов. Мужчина подошёл ближе, в его взгляде было не столько злости, сколько боли — той, что жжёт изнутри, потому что не понимаешь, почему любимый человек отдаляется. — Ты ведь знаешь, что-то происходит. Я это чувствую. - он почти шептал, но в этом шёпоте был приговор. Женщина опустила глаза. Она помнила, как клялась Илье Андреевичу хранить тайну. Это обещание было как холодный зажим на сердце, не дающий выдохнуть. — Я… не могу тебе сказать... - произнесла она еле слышно. В его глазах что-то дрогнуло. Не гнев — недоверие. Оно встало между ними, как стена. — Понятно. - коротко сказал он и отошёл, будто этот метр расстояния мог спасти его от боли. Вечер они провели в разных комнатах. Ирина сидела в спальне, поглаживая свой живот, а Геннадий в кухне смотрел в чашку с остывшим кофе, но видел в ней только её молчание. Утро началось с сухого стука будильника, но вместо привычной суеты по квартире повисла тяжёлая, густая тишина. Ирина проснулась первой. Несколько секунд она просто смотрела в потолок, ощущая, как внутри всё сжимается от невысказанного. Она знала — день будет трудным, потому что между ними остался вчерашний разговор… вернее, его отсутствие. Геннадий поднялся позже, молча прошёл мимо, даже не бросив на неё взгляда. Его движения были резкими, словно каждое касание предметов должно было выплеснуть накопившееся раздражение. Он налил себе кофе, сел за стол и уткнулся в телефон. — Мы опоздаем на работу... - тихо сказала блондинка, пытаясь придать голосу ровность. Мужчина поднял глаза, задержал на ней тяжёлый взгляд, но ничего не ответил. В этом молчании было больше обвинений, чем в самых резких словах. Она отвела взгляд, прикусила губу, чтобы не сорваться. Обещание, данное Илье Андреевичу, жгло изнутри, словно она предала не только Гену, но и себя. Они поехали в больницу вместе, но в машине царила мёртвая тишина. Каждый смотрел в своё окно, и только редкие уличные шумы нарушали это беззвучное отчуждение. Весь день в Склифе они почти не пересекались. Когда их взгляды случайно встречались в коридоре, Кривицкий отводил глаза первым. Он говорил с коллегами привычно, но в голосе чувствовалась жёсткость. Ирина же пряталась за работой, будто надеялась, что в операционной не придётся думать о том, что творится у неё дома. Под вечер напряжение только усилилось — слова не находили выхода, но эмоции росли, как вода за плотиной. Дверь в кабинет Иры распахнулась без стука. На пороге стоял Гена — бледный, с тёмными кругами под глазами, будто всю ночь не сомкнул глаз. Его руки дрожали, но в них не было привычной силы хирурга — только отчаяние. — Я больше так не могу... - выдохнул он, шагнув внутрь и закрыв за собой дверь. Заведующая замерла у стола, сжимая в руках папку с историями пациентов. В его голосе было столько боли, что сердце сжалось. Она попыталась сделать шаг к нему, но он поднял ладонь, словно прося её выслушать. — Я знаю, ты что-то скрываешь… - хирург говорил быстро, будто боялся, что она снова уйдёт от ответа. — Я вижу это в твоих глазах. Ира, умоляю… скажи мне. Я должен знать правду. Ты не понимаешь, это сводит меня с ума. Он подошёл ближе, почти вплотную, и заглянул ей в глаза, словно хотел вырвать ответ из глубины её души. Его взгляд был пронзительным, но за этой суровостью пряталась беззащитность — та, которую он редко кому показывал. Ирина почувствовала, как предательски дрожат её пальцы. Губы пересохли, и она не могла вымолвить ни слова. Обещание, данное Илье Андреевичу, стало тяжёлой цепью, стягивающей горло. Она отвернулась, пряча глаза, потому что знала: стоит встретиться взглядом — и он всё прочтёт без слов. — Пожалуйста... - прошептал Кривицкий, и в этом едва слышном слове было больше, чем в любых признаниях. — Ты моя жена… мать моего ребёнка… Я прошу тебя как человек, которому доверяешь больше всех. В кабинете стояла такая тишина, что слышно было, как за стеной капает вода в раковину. Женщина прижала ладони к животу, будто ища в этом жесте опору, и закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. — Гена… - её голос дрогнул, но дальше слова застряли в горле. Он понял — ответа сейчас не будет. Но это молчание ранило сильнее, чем любая ложь...